Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Разорванный круг




страница1/7
Дата01.07.2017
Размер1.64 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
Борис Фертман

РАЗОРВАННЫЙ КРУГ


Документальная повесть

СОДЕРЖАНИЕ

Встречи (Г. Дубникова)
Глава I Подожди, не прыгай!
Глава II Прыжок
Глава III Внутренний огонь
Глава IV «Академия наук»
Глава V В поисках себя
Глава VI Дело
Глава VII Скальпель и костыль
Глава VIII Снизу вверх
Глава IX Мои приспособления
Глава Х Среди друзей
Вместо послесловия
Письма
...И встречи
Из стихов Бориса Фертмана
Приложение
ВСТРЕЧИ

Не обратить на него внимания было просто невозможно. В нежное и мягкое от дождей прибалтийское лето, в санатории, где каждый «колясочник», вырвавшись из заточения и опьяненный волей, колесил по аллейкам роскошного парка, он, казалось, жил совсем в ином мире: на каталке-носилках, поставленных обычно в тени дерева, вечно что-то писал, рисовал формулы. Или в веселой братии приехавших навестить друзей, и всегда со своей красавицей женой они то пели, то о чем-то спорили... Я со своей компанией и он со своей пребывали в том санатории как бы самостоятельно. И лишь на пороге отъезда суждено было познакомиться. Легко и быстро и сразу на «ты». Так обычно знакомятся дети: без подходов и предубеждений — на одной лишь тяге общения и любопытства.

В общем, простого знакомства оказалось мало — требовалось общение. И оно началось. Пусть в письмах, но именно общение. А это не только информация — хотя, кажется, о каких таких событиях может идти речь, когда каждый день – как один слепок: постель, мир заоконной жизни и полная зависимость от всех и вся. К счастью, бытовые реалии не подавили собой жизнь духа и живость ума. Каждое письмо — доверчивое откровение, даже точнее так — доверительное разделение своих мыслей, чувств, ощущении, реакций на то или иное, отклик неравнодушного и деятельного человека. И что в этом случае значит полностью парализованное тело, которое, по сути, всего-то оболочка неуемного жара души?

Письма Бориса Фертмана — это особая тема, большая и подробная. Потому что они — неизмеримый мир многогранных его интересов, открытий. И стихов. В каждом письме – стихи.

Судьбе было угодно подарить еще одну встречу с ним и Линой, его ангелом-хранителем, но уже в другом санатории. Поразило тогда вот что: вмиг о его приезде узнали все — от самого запропащего пьяницы-инвалида, местного аборигена, до санаторной «элиты» — ученых, художников, сумевших вопреки инвалидности взять, казалось, недосягаемый барьер. Все тянулись к нему, каждому было что сказать и хотелось быть услышанным. Один на один оставался Борис лишь в жесточайшей трепке очередного почечного приступа, когда высокая температура отнимала последние силы. И жена сотворяла невозможное вопреки приговорам врачей и ужасным анализам.

Борис Фертман – из числа людей-загадок, у которых, кажется, нет конца фантазии, непредсказуемости и которые покоряют моментально даром повышенного внимания к человеку.

Помню, в день, когда, как говорится, отменили мой приговор — устрашающий диагноз не подтвердился, – вернувшись после обследования домой, я прочла в письме Бориса потрясшие меня строки: «Срочно сообщи, что с тобой. Если ЧТО — организую самую лучшую консультацию, лечение. Вылетай немедленно в Питер». И это «организую» исходило от физически беспомощного человека, который одним лишь словом мог сделать действительно многое — и организовать, и помочь, и похлопотать! Что подчас оказывается не под силу имеющему все.

Книга Бориса Фертмана — всем нам подарок встречи с удивительным и неповторимым человеком.

Почти два десятилетия отделяют ее от первоначальной журнальной публикации – с купюрами, без дополнительных глав, без стихов.

Это и подарок самому автору – долгожданная встреча со своими невидимыми собеседниками, с которыми он предельно откровенен и которым опытом своей жизни говорит об очень многом.



Г.ДУБНИКОВА
Основное правило — не дать сломить себя ни людям, ни обстоятельствам.

Мария Склодовская-Кюри

Глава I
ПОДОЖДИ, НЕ ПРЫГАЙ!

В семье ждут не дождутся первого ребенка. Будущие родители мечтают о сыне. Он продолжит род, у него тоже когда-нибудь родится сын, и фамильное древо будет зеленеть вечно. Каждой семье нужен сын, а потом уже и дочь — отрада матери. Самое большое счастье, когда у вас есть и сын, и дочь. Тогда семья обычно крепкая, стойкая, она способна выдержать и домашние бури, и тяжелые невзгоды, всем здесь живется веселее, все готовы прийти друг другу на помощь. Сила ее в единстве противоположных начал: мужского и женского.

И вот у вас родился сын, и счастью нет предела. Природа устроила так, что мальчиков на нашей Земле рождается больше, чём девочек: в среднем на каждую тысячу новорожденных — пятьсот восемнадцать мальчишек. Почему такое неравноправие, зачем избыточность? Ведь в природе все так рационально, так совершенно! Но нет, все правильно, природа не ошибается.

В мальчике чаще всего заложен мощный заряд активности. Он рожден быть бойцом, а в борьбе нужны смелость, сила, риск. Пока малыш растет, он множество раз по-

падает в опасные положения и сам создает их, и счастье, если выходит из них только с синяками да шишками.

Но нередко все оборачивается бедой, а то и непоправимым горем для всей семьи.

Тяжелые травмы и гибель приводят к тому, что во всем мире мужчин всегда меньше, чем женщин.

В детстве я не был сорвиголовой, ничем не отличался от своих сверстников. И все-таки сколько раз случалось рисковать, сколько шрамов осталось на теле!

...Мне шесть лет. Я очень люблю лошадей. Хорошо бы иметь свою, настоящую, живую, ездить на ней верхом, как наш сосед-военпред. Я всегда верчусь около его коня, привязанного у дома, пока хозяин обедает. Даю гнедому сено, трогаю его за морду, за губы. Зима на Алтае морозная, днем солнце подтапливает снежок, а мы, ребятишки, его раскатываем в ледяные дорожки. Разгонишься — и скользишь по ним стремительно, пока не врежешься в снежный наст. Если подойти к приятелю, стоящему на льду, и слегка подсечь его под ноги, то он рухнет, как подкошенный. А сейчас гнедой обеими задними ногами стоит на ледяной дорожке. Если подкрасться сзади и точно поддать под копыта, то...

Я попробовал — гнедой на миг встал на передние и щелкнул меня задними так, что я кубарем покатился в сугроб. Но все цело, обошлось: то ли гнедой пожалел, то ли шубейка спасла.

...Лето. По двору едет телега. Мы, конечно, бежим за ней, цепляемся, посматривая

на возчика, не вытянет ли кнутом. Васек и Ромка уже повисли на задке, а мне и ухватиться-то не за что. Одной рукой за перекладину, другой за Ваську, но срываюсь, падаю, и нога попадает под заднее колесо. Кожа на стопе рассекается и сползает носком, но свод стопы цел — ничего, до свадьбы заживет.

...На заводском конном дворе, где я любил околачиваться, от меня не могли отделаться. И гнали оттуда, и добром просили. А как уйдешь от стройного Сокола с белыми бабками, лохматого Мальчика, монгольского конька? А рысистые Розка, Сорока? Сколько радости, когда тебе дадут вожжи в руки, еще лучше — если разрешат покататься верхом. Однажды не удержался на спине резвого Чалого, просвистел, как камень из пращи, и упал рядом со стоящей телегой, в нескольких сантиметрах от головы мелькнули ступица и ось тележного колеса.

...В годы войны мужчин в тылу не хватало, на заводе работало много женщин и подростков. Подростки учились в ремесленных и фабрично-заводских училищах, а потом шли на завод подсобниками или к станку — суровое было детство. Мы же, ребята поменьше, после уроков свободны, каждый день с неизменным увлечением играем в войну, а то ищем приключений на улицах поселка.

Вот по дороге несется цепочка саней, только в первых и последних сидят возчики, а в середине — никого, некому управлять. Мы тут как тут, приготовились, ждем, разбежишься и — прыг в предпоследнюю кошеву, где нет кучера. Но монгольская лошадка пуглива, косит на тебя розовым глазом. И когда я разбежался и прыгнул, она рванула сани вперед — я оказался под ногами у следующей. Та каким-то чудом переступила через меня, возчик отчаянно тормозил, повиснув на вожжах, и сани встали. Помятый и испуганный до смерти, выбрался я из узкого пространства между задними ногами лошади и передком саней...

Иногда опасность рядом, а мы ее не чувствуем, не можем предугадать, предостеречь себя или ближнего. И все-таки чаще бывает наоборот: мы ясно ощущаем риск, но, как магнитом, нас тянет к нему. Тянет побегать по крыше дома, подойти к краю крутого обрыва, залезть на огромную раскачивающуюся сосну, переплыть широкую, именно широкую, реку. И пусть от страха замирает сердце, стремление это неудержимо.

Сильные и смелые взрослые люди карабкаются к ослепительной горной вершине, взлетают на самодельных крыльях и парят в воздухе, спускаются в сплошной мрак пещеры, в неведомую глубь океана. Ничто и никто их не остановит.

Но до больших дел и свершений, полных опасностей, надо еще дорасти, пережить улицу и школу. Да, да, родную улицу и обычную школу.

Во дворе, в классе мальчишка попадает в группу сверстников. Игры, соревнования: кто ловчее, кто сильнее, кто придумает самое веселое развлечение — все это приносит радость, удовольствие, накапливается опыт, остаются отметины и на теле.

...На перемене в классе идет бой. Мы с Юркой захватили парту, стоим на ней во весь рост. Снизу атакуют Ромка и Виля. Один хватает меня за ноги, другой толкает. Падаю и лицом ударяюсь об угол парты, кровь заливает все вокруг.

...У нас отличная баскетбольная команда. Мы сами подготовили площадку на школьном дворе и пропадаем на ней после уроков. Иногда плохо накачанный мяч (мы сами его по очереди надуваем) застревает между кольцом и щитом. Приходится выбивать его оттуда камнями. Ленькин голыш рикошетом отскакивает в меня — и половины переднего зуба как не бывало.

Гимнастика, фехтование, бокс, прыжки с трамплинов на лыжах и в воду, футбол, хоккей — этими видами спорта мальчишки занимаются повседневно, хорошо, если с тренером, а чаще сами.

Даже у выдающихся спортсменов, признанных мастеров, травмы не редкость, а в массовом, не столь тщательно контролируемом спорте поломанные руки и ноги, сильные ушибы и раны — значительно чаще. Совсем плохо, когда физическое развитие полностью безнадзорно.

...У Димки новые коньки-дутыши, он привернул их к ботинкам. Хорошо ему, никто не срежет. У остальных «снегурки», «ласточки», крепление — веревки да палочки, чтоб притянуть к валенкам. Зато крючки из толстой проволоки у всех одинаковые, ими мы цепляемся за борта машин, когда они притормаживают на повороте. А уж потом несемся так, что ветер свистит в ушах. Я как-то прицепился к стоящему газику, но шофер сдал назад. Пока пятился, застрял в сугробе, и колесо наехало на ногу. Ничего, только помяло да крепления лопнули.

...Река Алей — любимое место наших игр, развлечений, состязаний. У нее один берег крутой, на нем мы мастерим зимой трамплин. Правда, лыжи-то никудышные, плохо затянуты, воткнутся с ходу в трамплин — и нет их, да и сам не знаешь, где ты оказался после падения.

Летом идем все в забоку, на другой берег Алея. Там раздолье ежевики, костяники, надо только знать места. Лежишь в траве на поляне, смотришь в голубое бездонное небо — хорошо. Но жарко, пора купаться. И вот уже из-за кустарника сверкнула лента реки. На пляже все знакомые ребята, тоненькие девочки в купальниках, студенты, приехавшие домой на каникулы. Кругом смех, шутки, игра в волейбол, футбол. На обрыве — группа прыгунов в воду. Обрыв метра три-четыре высотой, но главное — надо прыгать подальше, на глубину реки. Для этого мы что есть сипы разбегаемся и летим рыбкой в манящую воду.

Недалеко от нас стоит новичок, он еще не знает этого места, но его тоже бьет дрожь нетерпения — хочется прыгнуть. Коротко разбежавшись, он свечой канул вниз, не пролетев мелководья, ударился головой о дно и сломал себе шею. Через две недели его уже не было в живых...

В повседневной жизни человек часто действует безотчетно, руководствуясь лишь подсознанием, в котором запечатлевается прошлый опыт: переживания, размышления, события, участником или свидетелем которых ему довелось быть. Темп окружающей нас жизни с каждым годом становится все более стремительным, не всякий человек поспевает за ним. Реакция на. опасность должна быть быстрой и точной, почти автоматической, чтобы остаться целым среди мгновенно возникающих и быстро меняющихся событий. Деревенскому жителю, впервые попавшему в большой город, трудно даже перейти оживленную улицу. Нелегко и старику, прожившему всю жизнь в городе: с возрастом замедлилась реакция, уменьшилась скорость движении, пожилой человек с опозданием реагирует на опасность. Выручают только осторожность, предусмотрительность, знание своих недостатков.

У городского же мальчишки — завышенное представление о своем опыте и возможностях. Ему хочется проскочить впритирку перед движущимся автомобилем. На улице, в школе воздействие компании на подростка огромно. Возникает особое желание удивить, поразить товарищей. Он еще больше разгорается и возбуждается в присутствии девочек, особенно вон той, что украдкой посматривает в его сторону. Много их, гоняющих на велосипедах, не держась за руль, в их руках мопед или мотоцикл — страшное, обоюдоострое оружие, опасное и для них, и для окружающих.

Юные годы полны впечатлений. Книги, кино, телевидение дают богатую пищу свежим и острым чувствам, формируют кумиров. Появляется потребность подражать мушкетерам и ковбоям, спортсменам и другим сильным личностям, и юноши фехтуют без масок, пытаются без достаточной тренировки выполнять элементы «ультра-си», рискуют где надо и где не надо.

В свою очередь, и мужчина надолго, иногда на всю жизнь, сохраняет мальчишеские привычки. А ведь нет уже той цепкости, гибкости, ловкости. Один мой приятель, возвращаясь с вечеринки после окончания института, решил съехать по перилам и разбился в проеме лестницы.

Почему же все внимание мальчишкам, юношам, мужчинам? Ведь есть и девчонки, девушки, женщины, ни в чем не уступающие «сильному полу». Верно, есть. И все, написанное здесь, относится и к ним. Я знаю и помню совсем юную девушку-ныряльщицу с тяжелой травмой спинного мозга и девушку-инвалида, упавшую с дерева. От вида девочки, девушки, женщины в инвалидной коляске разрывается сердце.

И все-таки у женщин сильнее чувство самосохранения. Бытовой и производственный травматизм для мужчин в большей мере — правило, а для женщин — исключение.

Но и среди мужчин надо выделить категорию с сильным темпераментом, полных энергии от избытка сил. Именно у таких людей слабо развит инстинкт самосохранения, а потому они и более уязвимы.

Трусость мужчины испокон веков презренна, а смелость считается высочайшим достоинством, но паническую трусость не надо смешивать с осторожностью, диктуемой страхом и разумом. Страх в ожидании боли, неизвестности или опасности естествен для человека, в нем нет ничего зазорного. Все дело — в умении преодолевать его, когда этого требуют долг и высокие идеалы, чужая или твоя жизнь, и совсем глупо, когда высмеивается чувство разумной осторожности. Так могут поступать только либо люди, не знающие и не представляющие настоящих страданий, либо люди жестокие.

Но вот ваш дорогой сын вырос, стал мужчиной, он здоров, и у него уже своя семья. Можно ли теперь вздохнуть спокойно? Нет, не всегда. Очень многое зависит от места работы, и образа жизни человека, от его профессии. Шахта, новостройка, завод, работа в море и на транспорте, служба в милиции и в армии, освоение космоса и высоких широт требуют большого напряжения сил, умения действовать в сложных ситуациях, где необходимы и опыт, и знания, и смелость, и оправданный риск. Казалось бы, немалые средства затрачиваются на технику безопасности, но с каждым годом усложняются производственные цели и задачи.

Бессильна техника безопасности, если человек пристрастился к спиртному. После родительской и школьной опеки он вдруг становится самостоятельным, появляются собственные деньги, в трате которых не нужно отчитываться. И если денег достаточно, контроль ослабел, а вокруг много подходящих дружков, желающих и предлагающих выпить и повеселиться, то не каждый убережется от соблазна. Опять же нет опыта, нет чувства меры. В молодости обуревают желания все попробовать самому, не упустить новых впечатлений. Мне, помнится, хотелось даже посидеть в тюрьме — не совершить преступление, а именно посидеть в тюрьме.

...В комнате институтского общежития, куда меня только что поселили, было нас четверо: Борис, Саша, Павел и я. Особенно выделялся Борис. Атлетически сложенный, в школе он занимался боксом и греблей. Был он еще и развитее нас, прекрасно знал математику, физику, так что программа первого курса давалась ему без труда. У него было много свободного времени, лекции он почти не посещал. Кроме того, Борис обладал сильной волей и влиянием на окружающих. От его настойчивых предложений выпить было трудно отказаться. Попойки становились все чаще, появились новые участники, по утрам вместо лекций все предавались восторженным воспоминаниям о прошедшей «веселой» ночи. После первого курса Павла отчислили из института. Застрял на втором курсе Саша. Многие ребята не выдерживали экзаменов и уходили из института навсегда. А Борис держался, перед каждой сессией бросал пить, день и ночь занимался и сдавал экзамены на «хорошо» и «отлично». Затем снова возобновлялось питье и веселье. Но усложнялась программа, старого багажа не хватало, слабела воля, все сильнее становилось желание пить, теперь уже пить без перерывов. Борис отстал в учении на год, потом на другой, не действовали никакие уговоры и угрозы — попойки продолжались, менялись только участники.

Я кончил институт, начал работать и на некоторое время потерял его из виду, совсем редкими стали наши встречи. И вот звонок, а в трубке Сашин голос:

— Борис погиб!

— Не может быть, кто угодно, но не он, такой сильный, умный!

— Вчера утром, после свадьбы приятеля, он с Гариком поехал на Невский опохмелиться. Устроили какой-то скандал в подвальчике «Советское шампанское».

— Ну и что, что дальше-то?

— Приехал «воронок», милиционеры потащили Бориса и Гарика в него, но Боб сопротивлялся, цеплялся за ручки дверей. Тогда его бросили в кузов, там, похоже, и забили. В справке написали: «Отравление суррогатом...»

Погиб талантливый парень, и остались совершенно убитые горем двое стариков совсем одни — старший сын не вернулся с фронта, а теперь нет и младшего, последнего, любимого.

...В палате нас много. У окна лежит Юра. Руки и голова его в шрамах, передвигается он, припадая на левую ногу. Живой паренек, постоянно что-то ест, играет в шашки, плачет, если к нему запаздывают или не являются посетители. У него затруднена речь, нарушено мышление. Его в шутку называют «Петропавловским», потому что он свалился со стены Петропавловской крепости: крепко выпив со своим дружком, пытался прокатиться на мотоцикле по торцу стены одного из бастионов.

Рядом со мной лежит осетин Костя, худой, когда-то стройный джигит. Раньше он танцевал в ансамбле, у него была любимая девушка. Он ее по-прежнему любит, но она его оставила. Костя всегда с книгой, ими завалена вся тумбочка. По ночам мы с ним долго беседуем, он живет мечтой написать роман — много там будет о его девушке.

У Кости тяжелейшая травма спинного мозга, в ногах нет движения и чувствительности, на теле .глубокие трофические язвы-пролежни. Вместе с другими рабочими он ехал в кузове грузовика, пьяный шофер решил проскочить неохраняемый переезд перед движущимся поездом. В результате семеро погибли, остальные получили тяжелые увечья, среди них Костя...

Гибель человека или тяжелая травма, сделавшая его инвалидом до конца жизни, — всегда несчастье. Но отношение к такому событию, к анализу его причин, к мерам борьбы с подобным различно.

Миллионы людей отдали жизнь и здоровье за свободу нашей Родины в Великой Отечественной войне с фашизмом. Их имена священны, память о них вечна. Инвалиды войны достойны внимания и забот. И в мирное время человек, будь то космонавт, милиционер или любой иной гражданин, жертвующий собой ради славы и благополучия страны, ради спасения жизни другого человека, является примером мужества и образцом для подражания.

На другом полюсе — жертвы умышленных травм, порожденных хулиганством и бандитизмом, и травм неумышленных, бытовых и производственных. Здесь мы часто прибавляем: несчастный случай. Но случай ли? А может, беспечность или лихачество, неосторожность или безответственность, неподготовленность физическая и умственная?

Нужна, на мой взгляд, особая наука - травмоведение, разные разделы которой человек должен изучать в течение всей жизни. Особенно с того момента, когда он становится ответственным за новую жизнь, жизнь своего ребенка. Родительское сердце находится в постоянной тревоге за его безопасность. Неусыпный контроль, познание характера ребенка и окружающих его детей, особенно тех, кто верховодит в группе, анализ обстановки в доме, во дворе, на улице, а потом и в школе — все это дает возможность принять меры необходимой предосторожности. И самое главное здесь — привить ребенку разумную самостоятельность, не ограничивать его в играх, в спорте, в состязаниях, но направлять, подстраховывать. Физическая культура, выработка ловкости, гибкости, быстроты реакций помогут ему выстоять перед трудностями и быть здоровым. Но еще важнее научить самоанализу, оценке тех или иных ситуаций, принятию верного решения.

Мне кажется, например, что каждое утро и каждый вечер любой человек должен хотя бы десять-пятнадцать минут посвящать размышлению, как бы проигрыванию действий в наступающем или прошедшем дне. Аутотренингу, самопознанию надо учиться с детства и заниматься ими всю жизнь. Это прекрасное средство не только для того, чтобы разумно ее строить, но и для того, чтобы избежать трагических случайностей.

И еще. Литература и кино, театр и телевидение должны создать ярчайшие, полные подлинного драматизма произведения, предостерегающие от ненужного риска и легкомыслия, подсказывающие верные шаги в жизни. Пусть слово инвалидов и специалистов по профилактике дойдет до • сердца и сознания каждого человека. Если несчастный случай станет предметом детального обсуждения и разбора, возможно, это исключит и предупредит его повторение.

Ну и, конечно, необходима разработка совершенных сигнальных и страхующих средств.

Может быть, я надоел тебе, читатель, пересказом избитых истин, но иначе не могу. Стоит мне только представить, как мальчишка, или юноша, или молодой мужчина готовится к прыжку в воду с берега или с камня, тотчас душу мою рвет немой крик:

— Подожди, не прыгай! Проверь, глубоко ли там, будь осторожен!

И так всегда.


Глава II
ПРЫЖОК

Черным провалом зияет прямоугольник окна. Затихли больничные шумы и шорохи. Я жду, скоро опять она затянет мне отходную. Чувство такое, что мы связаны с ней невидимой нитью. Я пытаюсь представить себе ее - большую, гладкую, скользкую, с поднятой мордой и прикрытыми глазами. Ни о чем другом я не могу думать, только жду...

– Уууу-у-у — вот она приступила. Чуть передохнула, вздохнула поглубже и опять:

– уууу-у-у…

Мутная тоска заливает душу. Жар не спадает. Все тело болит, особенно руки и шея. Вот уже две недели, как я в больнице. Все это похоже на сон: и собака, и палата, бинты и вонь клеола. Почему же тогда боль? Нет, такая боль не может сниться.


  • Уууу-у-у…

А, будь ты проклята, скользкая гадина!

Надо прикусить губу, это отвлечет от боли во всем теле. Нет, не помогает. Скорее бы шло время, скорее бы минули еще три часа, чтобы можно было повернуться на другой бок. С каким трудом даются эти минуты, часы! И опять этот истошный вой.

Наверное, это она по моему прошедшему счастью воет. Да, буду думать о прошлом и только о самом хорошем.

О Крыме. У любого уголка природы своя прелесть и неповторимость. Однако есть места, влекущие и притягивающие людей со всего света. Пребывание в них делает человека счастливым, как всякое свидание с прекрасным. Таков Крым.

Стремительная, вьющаяся лента дороги уносит меня, на поворотах автобус скользит юзом так, что дымятся скаты. Остановка в Алуште, и первый раз в жизни я вижу море. Оно охватило меня сразу, проникло в грудь, комок счастья и блаженства подкатил к горлу. От него невозможно оторвать взгляда. Но пора дальше, в Ялту — там ждет меня Лина.

То райское лето пролетело, как в сказке. С утра я заходил за Линой, и мы шли купаться на море. Какое наслаждение охватывает тебя, когда ты бросаешься в эти изумрудные волны!

Лазурь неба переходит в дымчатую кисею марева и незаметно сливается с зеленой у берега, а далее синей водной гладью. Стройные кипарисы, белоснежные дворцы санаториев, совершенные линии кораблей на рейде, живописный город довершают волшебный ялтинский окоем. Дразнящие запахи шашлычных и чебуречных на набережной, радующий глаз пестрый базар, тихие и теплые вечера, а потом усыпанное алмазами звезд черное необъятное пространство казалось чудом после ленинградских дождей и холодно-торжественных белых ночей. Жажда все увидеть пронесла нас по берегу Крыма от Гурзуфа до Симеиза...

Сколько же мне еще осталось терпеть? Как только доползет лунные свет до тумбочки — будет три часа ночи и можно наконец повернуться. А собака-то не выдерживает, все реже подает голос.

...Через год мы с Линой поженились. Я встречал ее в аэропорту. В наступающих сумерках луч прожектора выхватил ее на летном поле, она увидела меня и побежала, раскинув руки. С тех пор мы вместе и теперь навсегда.

Я работаю в конструкторском бюро, помогаю Лине окончить институт, мы ждем ребенка — сына, конечно. И вот он — маленький человек! Какое счастье держать его на руках, купать, гулять с ним. В первые месяцы Игорь много болел, начались бессонные ночи, пеленки, больницы, консультации. И он стал поправляться, полегчало нам, а раз так, то сразу за любимое дело — науку и работу. Завод «Большевик» — один из крупнейших в Ленинграде, на несколько километров протянулся вдоль Невы. У него славное прошлое, велики его заслуги в годы войны, на знамени его красуются четыре высокие награды. Тут было у кого поучиться. С захватывающим интересом разбирался я в новой оригинальной технике, с большим напряжением трудился. Эскизный проект, потом рабочий, следом уже машины в металле, и пошли испытания — успевай только поворачиваться. Быстро пролетели шесть заводских лет...

Собака уже давно утихла. Лунный свет тронул поильник, термометр на тумбочке.

— Лина, — еле слышно шепчу я.

— Сейчас, милый.

Посторонние шумы не в счет, но стоит мне подать голос, и она просыпается мгновенно. Губы ее касаются моего лба. Напоив и поправив одеяло, она исчезает в недрах огромного отделения в поисках уснувших где-то санитарок. Потом они появляются, четыре призрака, перекладывают дренажную трубку, идущую от мочевого пузыря, поднимают меня осторожно, как неразорвавшийся снаряд саперы, поворачивают, укладывают поудобнее. И опять вокруг тишина. Сон не идет, млеют руки, в непрестанном движении ищут они прохладное место на подушке. А мысль сама возвращается к одной и той же картине.

...Последняя командировка была самой интересной из всех, в которых я побывал. Мне и Валентину Макарову поручили очень ответственное дело: от успеха его зависела работа нашего КБ и смежных организаций. В Москве мы ознакомились с чертежами уникальной конструкции. От грандиозности проекта захватывало дух. Мы с увлечением работали целыми днями, а потом еще до позднего часа обсуждали все тонкости в гостинице. Разобравшись детально во всем, полетели самолетом в Куйбышев с несколькими инженерами-москвичами. Тут нам предстояло окончательно согласовать предстоящую работу.

...Стоят жаркие летние дни. Только по вечерам чуть легче дышится, оживает набережная Волги. Кругом молодежь, смех, шутки, песня под гитару:

И там, где полюс был, там тропики,
А где Нью-Йорк - Нахичевань...

В парке на танцплощадке развинченные юнцы бьются в судорогах твиста под синкопированную музыку оркестрика. А на зеркало реки опускается синева сумерек, и буксир с баржей застыл, выпучив зрачки сигнальных огней.

Завтра последний день, а потом прощай, матушка Волга, полетим домой, в родной Ленинград, все дела в Куйбышеве закончены. Утром я долго простоял в очереди на телеграфе — надо было поздравить Лину с днем нашего бракосочетания. Потом на солнцепеке терпеливо ждали пароходика, чтобы переправиться на противоположный берег: там лучше пляжи. Наконец-то мы на месте, и сразу в воду. Глинистое тугое дно быстро уходит на глубину. Тут же мы выскочили на песок. Валентин разбежался и опять плюхнулся в воду. Как взведенный автомат, как акула, заходящая на жертву, я развернулся — короткий рывок, стремительный прыжок, последний взлет вверх, а потом страшный удар головой о дно...

Светает. Уже поднялась Лина, умывает меня. Минули очередные три часа, и пришло долгожданное время повернуться снова с боку на бок. Начинается новый больничный день, в дверях палаты появляется сестра Света с полным тазиком разноцветных ^шприцев. Сейчас начнутся поиски ускользающих вен.

В первые дни пребывания в куйбышевской больнице имени Н. И. Пирогова я перенес две операции: одну — на спинном мозге, другую — на мочевом пузыре — из-за начавшегося уросепсиса пришлось поставить дренажную трубку. Температура ниже 38,5° не опускалась, но были моменты, когда столбик ртути уходил к 41 °. Тогда я лежал, раскинув руки, и, казалось, парил в пространстве. Особенно тяжко было от петли Глиссона. Ее не снимали даже при еде, от непрерывного трения о петлю подбородок превратился в кровоточащую рану. Днем, когда вокруг тебя кипит больничная жизнь, боли переносить легче, но в бессонные ночи время как будто останавливается, все болит, все тебе мешает, лихорадочно ждешь наступления утра.

Сразу же после удара головой о дно меня полностью парализовало. Остались лишь слабые движения в плечевых и локтевых суставах. Не прошло и нескольких суток, как на крестце образовалась большая и глубокая рана — пролежень. Врачи делали все, что было в их силах, но надежд на мой счет не питали и готовили родственников к печальному концу. Они явно недооценили меня и моих близких. Все душевные силы, были устремлены к одной цели — жить и только жить. Смерть меня подождет. Так и не достался я курносой ни в Куйбышеве, ни потом, при обострениях болезни, в Ленинграде.

Главная заслуга в том, что я выжил, вместе с медиками принадлежит моей жене и моему отцу, прилетевшим в Куйбышев на следующий день после беды. Дни и ночи у моей постели, проводила Лина, постигая нелегкое искусство ухода за тяжелобольным. Нужны были консилиумы, консультации специалистов, лекарства — всем этим непрерывно и самоотверженно занимался отец.

На помощь нам спешили мой старший брат и брат Лины. Аделаида Тимофеевна Мокроусова, родственница совсем дальняя со стороны жены брата, прилетела из Ижевска. Она лечила пролежни, занималась со мной лечебной физкультурой. С тех пор мы с ней большие друзья.

Но не только родные — совсем незнакомые люди протянули руку помощи. Семья Рывлиных приютила и отогрела убитых горем жену и отца.

Елизавета Каращук пришла с завода, куда я был командирован. Она дежурила около меня по очереди с Линой. Очень многим я ей обязан. Эта простая русская женщина, редкостной души человек, позднее писала мне в Ленинград:

«Боренька, если тебе нужен дополнительный уход, сообщи мне, я приеду, а мой старик и внуки справятся пока без меня».

Ежедневно звонили из Ленинграда, приносили пачки писем. Заводские и школьные друзья старались ободрить, поддержать словом и делом. Никогда не забуду звонка главного конструктора Теодора Доминиковича Вылкоста, который просил передать, что механизмы, в проектировании которых я принимал участие, хорошо прошли испытания. Это действовало лучше многих лекарств, которые мне впрыскивали. Никто никогда надо мной не плакал, не причитал. Близкие скрывали от меня свои слезы и горе. Наоборот, в палате всегда царила деятельная обстановка — верьте или нет, но мы часто смеялись и шутили. Мне перечитали вспух «Похождения бравого солдата Швейка», «Одесские рассказы» Бабеля, «Остров веселых Робинзонов» Санина.

А положение мое все время было угрожающим...

Среди писем, полученных в Куйбышеве, было одно очень дорогое для меня:

«Дорогой Борис!

Я только что вернулся из Луги и собирался позвонить тебе, и вдруг звонит врач Петр Зиновьевич — сообщает о несчастье, происшедшем с тобой. Эта беда потрясла меня. Мне очень трудно писать тебе. Уж я-то хорошо знаю, какие физические и моральные страдания ты сейчас переносишь... Очень верю, что в эти трудные недели ты мобилизуешь все свои силы и поможешь своему организму справиться с этой травмой. Знай и верь, дружище, все теперь зависит от тебя. Главные твои помощники — терпение, дьявольское терпение и непоколебимая вера в выздоровление.

Человек может многое преодолеть, если он любит жизнь и людей. Крепись, дорогой. Сердцем я с тобой. Прошу твою жену принять привет и возможно подробнее мне написать...»

Письмо это было от одного из замечательных людей нашего времени Алексея Николаевича Васильева. Познакомился я с ним года за два до травмы в урологическом отделении ленинградской больницы. Взяли меня туда для исследования — последнее время донимали Приступы почечных колик. Услышал я, что в одной из палат лежит человек, которому в период коллективизации кулаки стреляли в спину. Уже больше тридцати лет он был прикован к постели. Я, конечно, сразу пошел с ним знакомиться. Встретил меня Алексей Николаевич приветливо, нисколько не удивился незваному гостю. На кровати с балканской рамой сидел грузный человек, черноволосый, с большими искрящимися глазами. В них были и веселое мягкое добродушие, и интерес. Они располагали к себе сразу и бесповоротно. В последующие дни мы много беседовали и даже спорили.

— Каждый человек,— говорил Алексей Николаевич, — должен делать свою работу честно и наилучшим образом, тогда всем будет жить хорошо.

Со всех сторон тянулись здоровые люди к Васильеву, они уходили от него заряженные его энергией, полные мыслей и восхищения этим кристально чистым, железной воли человеком. Связь с ним я сохранил и после выписки из больницы, где мне удалили одну почку. Я бывал у Алексея Николаевича дома, познакомился с его замечательной женой и верным другом Александрой Ивановной. О Васильеве вышла книга «Наш товарищ Алеша», которую надо бы проходить в школе вместе с книгой Николая Островского «Как закалялась сталь», а уж каждый инвалид должен ее прочесть обязательно.

Я горжусь, что лично знал этого настоящего человека, светлую память о котором храню. Знакомство с Васильевым и благодаря ему некоторые знания последствий травмы спинного мозга позволили мне не только оценить свое состояние, но и не так трагично смотреть в будущее.

Борьба за жизнь продолжалась. Надо было во что бы то ни стало продраться сквозь дремучий лес боли и жаркого удушья, сквозь цветные ослепительные видения, когда кажется, что стоишь с Линой среди ярко-ярко-зеленого чистого поля, а небо аспидно-синее, и алый пожар вдали...

Начались приготовления к перелету в Ленинград. Важно было предохранить шейный отдел позвоночника от возможных толчков и сдвигов. Сперва решили заковать меня в гипсовую полукроватку от затылка до поясницы. Когда ее сделали и начали снимать, то вспомнили, что забыли смазать спину вазелином. Отдирали гипс с сухим треском рвущихся волос. Вспомнился мне тогда один эпизод.

После летних каникул в перерыве между лекциями в институте подошли ко мне два сокурсника, с которыми я тренировался в секции бокса.

— Слушай, Боб, ты был в Крыму?

—Ну.


— А с ялтинского маяка нырял?

— Нырял, но без свидетелей.

— А мы с Володей ехали на прогулочном катере. Я ему и говорю: «Вон тот парень — Борис, второго такого лохматого не сыщешь...»

Теперь же спина у меня была гладкая, как у купальщицы на картине Ренуара. Но кроватку почему-то забраковали и решили сделать гипсовый ошейник. Так я узнал, что такое испанский сапог, надетый на шею. Эта колодка пробыла на мне около двух недель и причиняла ужасные страдания. До сих пор я вспоминаю о ней с содроганием. А ведь можно было обойтись съемным поролоновым ошейником, специально пригнанным по тебе и надеваемым только на время транспортировки. Такой ошейник появился у меня впоследствии. Но уже тогда, на первом печальном опыте, мне стало ясно: нужны единые правила доставки пострадавшего с места травмы, необходим компактный набор приспособлений для переезда на поезде и перелета самолетом.

Навестил меня директор куйбышевского завода А. Г. Проценко, он же помог с транспортировкой специальным самолетом. Огромную энергию затратил отец на организацию перелета, на устройство в Ленинградский нейрохирургический институт имени А. Л. Поленова. Перед отъездом профессор Златоверов сказал:

— С такой травмой, как у тебя, да еще с одной почкой выживает один из тысячи. Тренируйся и постарайся вернуться к своей работе.

Последний вечер в Куйбышеве. Прощаемся с врачами, сестрами, с многими людьми, ранее чужими, а теперь близкими, родными, отдавшими нам драгоценное тепло своих сердец.

Ранним, белесым, еще не пробудившимся утром выносят меня на носилках, застеленных толстым поролоном.

Прощай, Волга, зла не помню. Прощай, Куйбышев!

На аэродроме носилки перегружают в кузов грузовика. Грузовик задом подкатывает к дверям «ИЛ-14», и вот я в самолете. Тут и родственники, и врач с аптечкой, с набором стерильных шприцев.

Я много летал самолетами и до травмы, и после, но никогда не приходилось видеть таких мастеров своего дела, как в этот раз.

Свой самолет по просьбе Т. Д. Вылкоста предоставил Сергей Павлович Королев. Наша командировка была связана с испытанием ракеты Н-1, на которой советские астронавты должны были высадиться на Луну. Судьба Н-1 схожа с моей. Ни взлета, ни посадки никто не ощутил, не нужен был никакой ошейник. Чуткие и умелые руки были у летчиков экипажа.

Лечу наконец-то, через полтора месяца лечу домой! Мерно шумят двигатели, через иллюминаторы солнце заливает салон.

Чредой проходят в памяти моей недавние события. Почему же случилась беда, так ли уж она случайна?

С юношеских лет я любил нырять, было бы только откуда прыгать. Уже в командировке я как-то рассказал Валентину Макарову, как ныряли мы с обрыва, как разбился тот парень. И невидимая пружина взвелась, нужен был только легкий толчок, чтобы ее спустить.

Немаловажное значение имело то, что я всегда нырял с высоты в глубокое место. При этом входят в воду вертикально, как говорят, «колом». С пологого же берега надо прыгать и лететь горизонтально зеркалу воды, а у меня такого навыка не было.

Самое же главное — я утратил физическую форму: после операции почки несколько располнел, пропала скорость движения, не мог я разбежаться сильнее, улететь на глубину... Вот и получается, что в случайном есть большая доля закономерности.

  1   2   3   4   5   6   7

  • Г.ДУБНИКОВА Основное правило — не дать сломить себя ни людям, ни обстоятельствам. Мария Склодовская-Кюри Глава I ПОДОЖДИ, НЕ ПРЫГАЙ!
  • Глава II ПРЫЖОК