Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Размышления о прагматизме




Скачать 358.88 Kb.
Дата13.02.2018
Размер358.88 Kb.
РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРАГМАТИЗМЕ Vernunft fangt an zu sprechen. Und Hoffnung wieder an zu bluhn. Man sehnt sich nach des Lebens Bachen. Ach nach des Lebens Quellen hin. Goethe. Faust I :!{. Kai^ ov6eg paU,ei orvov veov Лс: aoxovs na^aioug. Ката Mapxov, 2, 22^. Прагматизм явление интересное. На современном философском безрыбье, когда и Саул во пророках^, когда ремесленные производители философской бижуте­рии переполняют кафедры и книжные рынки,— прагма­тизм по праву обращает на себя почти всеобщее внима­ние и по праву может быть назван тем “раком”, который многие охотно примут за настоящую “рыбу”. От полных учености, трудолюбия и методического упорства книг сов­ременных немецких философов с удовольствием перехо­дишь к творениям прагматистов, полных свежести, даровитости и ка-кого-то философского “кислорода”. С таким удовольствием после упорного дня, проведенно­го в книгохранилище, выходишь на оживленную улицу, испещренную огнями, загадочную непрерывным мелька­нием незнакомых лиц. Прагматизм родился под счастливой звездой. Не ус­пел он еще вылупиться из яйца и как следует осмотреть­ся в этом мире, как во всех частях света его стали чест­вовать приветствиями, статьями, критикой, опроверже­ниями. Это ему очень на руку. Быть может, прагматис­там не нашлось бы никакого специального дела, ника-кого истинного Jipay^a^, им одним свойственного, из их философии вытекающего: но журнальный шум, ознамено- 1 Реферат, прочитанный в Р-ф обществе памяти Вл. Соловьева 26-го февраля 1910 года. Напечатан в Моек Ежен, №№ 17—18. 16 В, Ф. Эри вавший рождение прагматизма, спас новорожденных прагматистов от возможного безделья и доставил им много, впрочем, самого обыкновенного дела: корреспон­денцию, полемику, разъяснения, пропаганду и тому по­добные принадлежности всякого живого литературного движения. Кислороду тут много. Живость прагматического дви­жения поистине американская и внушает даже какие-то нефилософские мысли. Но вот в чем вопрос: есть ли у прагматизма реальная сущность Есть ли в нем хоть од­но новое слово, которое сообщило бы ему действительно оригинальную физиономию Которое утвердило бы его права не только в европейско-американских обществен-ных настроениях, но и в царстве благородных мыслителей, открывавших новые точки зрения, созидавших новые фи­лософские ценности В своей попытке ответить на этот вопрос я остановлюсь лишь на Джемсе, бесспорно самом крупном и самом значительном прагматисте, но все ска­занное—именно потому, что Джеме самая большая сила прагматизма,— a fortiori :t будет относиться и вообще ко всему прагматизму. Прежде всего необходимо устранить одну иллюзию. Да не поставят знак равенства между Джемсом и праг­матизмом! Прагматизм в изложении Джемса и Джеме в рамке и под стеклом прагматизма—^то далеко не одно и то же. В прагматизм попадает лищь кусочек Джемса — прагматизм случайное одеяние Джемса,— а сам он, ду­ша его бесконечно значительнее, бесконечно глубже и сложнее прагматизма. Автор “The principles of psycho­logy”, автор “Многообразия религиозного опыта” — как редко одаренная личность, как окрыленная поистине фи­лософским Эросом натура, не может исчерпаться и адек­ватно выразиться в эклектическом и по существу неопре­деленном прагматизме^. Он придает чарующую прелесть прагматизму. Под его пером прагматизм блещет всеми красками жизни, пе­реливается трепетом и тревогой мирового искания. Нель­зя всей душой не откликаться на его речь, сдержанно-вдохновенную, питаемую внутренним огнем и сердечным жаром. Обаянию личности Джемса поддашься невольно и безраздельно. Но прагматизм Можно ли прагматизму Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 17 уделить хотя частицу восторга, непрерывно называемого Джемсом Отставьте Академию от Ломоносова — и в Академии останутся лишь стены да мебель. Отставьте прагматизм от Джемса, и в прагматизме останется бес­принципный хаос самых разнообразных философских от­рывков. Софистический релятивизм, столь характерный для прагматизма, заимствуется прямо у современных ев­ропейских философов. Софистический релятивизм есть болезнь современного духа, захватившая десятки мысли­телей, имеющая огромную сферу действия, и прагматизм,. всецело принявший эту болезнь внутрь себя, быть может и поступил очень “практично”, ибо поплыл по течению, но этим лишил себя всякой идейной оригинальности. Прагматизм эклектичен, не созидает новых точек зре­ния, не имеет ни одного творческого fiat, которое отли­чает всех великих мыслителей; он в идее своей лишь гид, путеводитель, имеющий целью лишь ориентировать. За­дача все же почтенная, но, к сожалению, этот гид себе на уме и, как всякий гид, норовит провести мимо истин­ных сокровищ духа и останавливает перед банальностя­ми. Джеме, извлекающий из прагматизма столь сильные звуки, подобен самородку, который передает свою вели­кую душу через три самодельные струны, но заставьте играть на этих трех жалких струнах другого, самого ге­ниального музыканта — и эти струны будут бессильно бренчать. Очевидно, инструмент не годится. Вечно новое вино философского Эроса вливается Джемсом в мехи старые, обветшавшие. Что ж, вино это будут сбирать те, у кого мехи поновее, а концепции Джемса—его случай­ный философский костюм — будут сданы в архив. II Если б Платон, не встретив Сократа и не нашедши се-ся, остался при точке зрения Протагора и свою велико­лепную писательскую деятельность посвятил пропаганде протагоровского релятивизма, он все же остался бы Пла­тоном. Изложение его было бы страстным, блестящим, божественно отражающим конкретность и сложность жизни. И сквозь рубища релятивизма проглядывал бы таинственный гений, ниспосланный свыше. Так и талант­ливый Джеме, очевидно, не встретивший своего Сократа, не переживший безмерную реальность невидимого цар­ства Идей, даже в рубищах прагматизма являет собой 18 В, Ф. Эрн прекрасное зрелище, полное сериозности и достоинства. Отчего происходит это От исключительной одаренности Джемса. Помимо живости писательского темперамента, помимо яркой художественности изложения (увы, столь редкой среди философов!), Джеме достигает подобного эффекта одним замечательным качеством: он непрерыв­но колеблется в своих точках зрения, он непрерывно ме­няет позиции и делает это с такой увлеченностью, с та­ким неподдельным чувством, что ни одному доверчивому читателю не придет в голову обвинить Джемса в пере­межаемости точек зрения. Но попробуйте проанализиро­вать цепь его утверждений, и вы увидите, что связана она не логической мыслью, а психологической цельностью его личности. Отсутствие метода полное! То он психоло­гист, уверенный, что достаточно в ярких, но схематичных чертах набросать психологию данного типа мышления, чтобы этим самым произвести оценку его объективной значимости. То он мистический интуитивист, бросающий ослепительный афоризм и уверенный, что достаточно высказать мысль, а в аргументации она не нуждается. То он фанатик научности, боготворящий факты как фак­ты, желающий быть объективно, универсально фактич­ным, а то вдруг, вопреки всякой науке, с произвольностью явного субъективиста перемещает огромные факты и ко­лоссальные группы фактов в истории мысли и филосо­фии. Джеме в тревожном течении своих мыслей — импрес­сионистичен, и если бы не яркая, цельная личность— мировоззрение его разорвалось бы на несколько почти не соприкасающихся между собой рядов. “Для человека, когда-либо смотревшего на лицо сво­его мертвого ребенка или отца, один тот факт, что ма­терия сумела на время принять эту драгоценную форму, должен был бы сделать материю навсегда священ­ной” . Эти слова мне представляются прекрасным мрамор­ным изваянием. В них бесконечная глубина сочетается с яркой конкретностью формы. В них истинная душа Джем­са, душа всечеловека, молитвенно-религиозная. Тысячи верст, океан, иная культура, религия — все исчезает прочь, и слова эти кажутся рожденными в нашей душе. Кто чувствует силу слов, кто ощущает жизнь порож­денной мысли, тот может представить, как мысль эта растет, развивается, становится цельным, прекрасным мировоззрением и подобно готического храму тянется к небесам. Это один из полюсов в настроении Джемса. Борьба за Логос, Размышления о прагматизме 19 С недоумением, почти с ужасом, немногими страница­ми ниже вы натыкаетесь на новый, опять блестящий афо­ризм; “Дарвинизм показал колоссальное мотовство при­роды”, Джеме поступает благоразумно. Никто не смо­жет уличить его в формальном противоречии. Но неуже­ли эти слова после тех не кажутся каким-то вопиющим опровержением Там материя была признана священной, навсегда священной, таинственной в своем бессознатель­ном благородстве. Тут природа, вся природа обзывается колоссальным мотом, разоблаченным в своей непривле­кательной сущности. В этих словах другой Джеме, с ан­глосаксонской примитивностью мысли, породившей явле­ние дарвинизма. Чуждо звучит это дерзкое утверждение Джемса еще потому, что в нем он догматичен, он абсо­лютен, он трансцендентен и категоричен в полном несо­ответствии с общим, агностически-релятивистическим и условным характером прагматизма. Навсегда священная “материя” и “колоссальное мотовство природы” — разве это не две явно различные и исключающие друг друга позиции в отношении одного и того же предмета Я лич­но не против чистого импрессионизма. Но и импрессио­низм должен быть верен себе и не связывать себя с столь чуждым ему прагматизмом. III От общих характеристик перейдем к содержанию прагматизма. Не будем поддаваться чарам личности Джемса, будем взвешивать мысли как мысли. Что такое прагматизм Каков его raison detre Он хочет быть новым методом разрешения старых “прок­лятых” вопросов. Для прагматиста globus intellectua-lis современного человечества представляется в виде чудовищного лабиринта, из которого нужно найти выход. Прагматизм и рекомендует себя как прекрасного, опыт­ного и практичного проводника по этому лабиринту. Ариаднина нить — в прагматическом методе, Позвольте, однако, метод. Покажите ваш замеча­тельный, ваш изумительный метод. Не обман л”, не са­мообман ли все его волшебные свойства Вы говорите: “прагматический метод—это прежде всего метод ула­живания философских споров, которые без него могли бы тянуться без конца”... “Прагматический метод пытается истолковать каждое мнение, указывая на его практиче­ские следствия. Какая получится для кого-нибудь прак- 20 В. Ф. Эж тическая разница, если принять за истину именно это мнение, а не другое..” “Теории становятся орудиями” . Вместо логической точки зрения на истину направляется, как семидюймовое орудие, точка зрения “инструменталь­ная” . Страшно за истину! Смысл приведенных слов очень простой. Давайте истину голосовать! Пустим ее на большинство. Баллоти­ровочный ящик, вызывавший столь благородный гнев Карлейля, с государственной области переносим в философию. Сущность мысли, ее объективная ценность, ее внутренняя самостоятельная жизнь и достоинство, ее божественная, свободная стихия — это нас больше не ин­тересует. Этого больше мы не хотим, потому что это людей разделяет. Любопытен мотив: это людей разделяет! Господа плюралисты воспылали желанием дурного един­ства, единства во что бы то ни стало! Господа любители конкретного и дифференцированного готовы смазать все различия, все многообразие духовного вертограда чело­вечества, чтобы только установить дурной мир. Но оста­вим желания их, оставим без рассмотрения скрытые тенденции прагматистского темперамента. Спросим луч­ше, не картонный ли меч у них в руках Прагматический метод двусмысленен и бесконечно спорен. Что такое “практические следствия” Коперник сидит в своей келье, и господа прагматисты решают, что он недостаточно прагматичен. Выходит его сочинение “De revolutionibus orbium celestium”, и великий прагматист Бэкон Ко­перника игнорирует (это установленный факт). Только потом гг. прагматисты, спохватившись, заносят Коперни­ка в свои святцы. Разве можно учесть и предвидеть прак­тическую силу гениальных мыслей Практическое зна­чение приходит post factum, а все великие мысли в свой инкубационный период, in statu nascendi , всегда бесконечно далеки от какого бы то ни было утилитариз­ма. Не говорю уж о подвижниках мысли. Даже изобрета­тели мертвых машин, созидатели европейской индуст­рии—и те переживали восторги томления, интимные страхи и радости, прежде чем гора их вдохновения рож­дала какую-нибудь техническую мышь. Прагматизм хо­чет, чтобы не было совсем этих гор вдохновенной и чис­той мысли, чтобы люди ремесленно порождали лишь полезных, кому-то зачем-то нужных прагматических мы­шей. Но кто же будет констатировать “следствия” Кто будет судить о полезности Прагматизм забывает, что о полезности можно и должно спорить не менее, чем об Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 21 истине. Полезность столь же спорная вещь, как и истин­ность. Нужно выдумать прагматизм второй степени для того, чтобы положить конец бесконечному спору о том, что воистину полезно, что воистину благо для человече­ства. Но споры о прагматизме второй степени вызовут к жизни прагматизм третьей степени. И так без конца. В благом порыве упростить прагматизм прибавляет к всеобщей путанице еще несколько бесполезных узлов. В благом стремлении споры уменьшить прагматизм их увеличивает. Так, на собраниях, когда хотят тишины, все начинают кричать: “тише, тише!”, но шум не уменьшает­ся, а растет. “Величайшая обязанность философа быть последовательным”, скажем словами Канта, но никак не прагматичным. Приведет ли последовательность к бес­плодному срыву или введет в “весь пламенеющий побед­ными огнями” храм—это вопрос внутренней совести, это вопрос самоотверженного и бескорыстного искания, а никак не расчет, никак не соображение о какой-нибудь самой далекой полезности. В прагматическом принципе как таковом есть еще бесконечно спорный момент. Есть “полезности” хотя и проблематичные в своей ценности, но безусловно досто­верные в своей внешней фактичности. Можно спорить об их желательности и пригодности, но нельзя отрицать их фактического существования. Но ведь есть “полезности” и невидимые, неосязаемые, которые для одних существу­ют, а для других нет, которые в одних вызывают восторг и жизненный подъем, а других, оставляя равнодушными, побуждают строить скептические и отрицательные тео­рии. Таковы ценности эстетические, моральные, религи­озные. Вопрос относительно них не столько в том, цен­ности они или нет, сколько в том, реальны ли они; суще­ствуют ли они in rerum natura, или же лишь в идеали­стически настроенных душах двуногих мечтателей Их “полезность” для человечества видимо обусловлена воп­росом об их космической реальности, а кто решит этот вопрос У прагматизма как прагматизма нет для этого решительно никаких данных. Как же тогда прагматиче­ски философствовать “Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман” Лишь бы этот обман “работал” на нас Но... соединим ли этот удалой роман­тизм с трезво-реалистической идеей приспособления Прагматизм, к счастию, далек от сознательного иллю­зионизма . Вселенная для прагматизма все же не фантом, и пусть она остается непостижимой, она и для 22 В. Ф. Э^ прагматизма безусловно реальна как сумма условий, в которых приходится жить человечеству. Не зная этих ус­ловий, рискуешь каждую минуту разбить себе голову, романтически игнорируя их, каждую минуту рискуешь полететь в бездну, и все загадки познания могут быть сведены к одному вопросу: каковы эти условия, в каком Mupe живем мы и как в зависимости от этого приспособ­ляться к нему. Наука, философские школы, мировые ре­лигии спорят именно об этом, и прагматизм очевидно не представляет темы мировых, исторических споров, если думать, что этот вопрос решается прагматически. Этот вопрос может быть решен лишь по существу, и кто в сво­их утверждениях объективно окажется прав—лишь тот победит. Если в глубочайшей основе нашего существования ле­жат тайны Евангелия — “приспособление” к жизни дол­жно быть одним; если же прав Геккель и в основе мира нет никаких тайн—приспособление будет диаметрально другим. “Приспособление” христиан есть безумие, неле­пость для сторонников секуляризованной и бездушной вселенской машины. Для христиан же “приспособление” к мнимой вселенной без тайн есть величайшая слепота, величайшая близорукость и величайшая иллюзия. Праг­матизм хочет найти средний путь. Но нет ничего опас­нее середины в вопросах, где нужны или ледяная холод­ность, бездушного “нет”, или пламенная горячность вос­торженного “да”. Папиниевский “коридор” не только противен как образ, но и безусловно вреден как ме­тод. “Не мир, но меч}”—вот лозунг всех стремя­щихся к истинному единству, всех жаждущих вечного мира. Вопрос о последних условиях жизни вселенной, от которой зависит вся наша прагматика, все наши “де­ла”, может быть разрешен лишь духовным мечом, лишь тем таинственным оком вселенной, которое прозревает скрытую вечную правду вещей и открывает истинные условия нашего существования. Истинная “прагматика” может вырастать лишь на основе объективного Логоса. IV Та упрощенность и схематичность, которыми харак­теризуется прагматический метод, сказываются ярко и в суждениях прагматизма о мыслителях противополож­ного им направления. Тут в прагматизме в решительном Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 23 противоречии с его плюралистическим темпом обнару­живается решительная наклонность к фантастической дихотомии. “Тип „мягкий отвлеченен, оптимистичен, наклонен к религии, догматичен, стремится к монизму и любит мечтать о свободной воле. Тип „жесткий— конкретен, оптимизма не проявляет, скептичен, готов по­мириться с необходимостью, согласен на плюрализм, к религии имеет свое отношение. Эту противоположность можно выразить словами „рационалист и „эмпирист. „Эмпирист—это человек, любящий все многообразие фактов в их первобытной нетронутости и непосредствен­ности. „Рационалист— поклонник абстрактных вечных принципов” . Читая эти слова, невольно думаешь: Боже, какая фантастика! Гг. прагматисты с места в карьер впадают в одну грандиозную ошибку, к сожалению слишком распростра­ненную не только среди прагматистов. Очевидно, они считают за настоящие факты лишь то, что можно пощу­пать рукой, понюхать носом, взвесить весами или уви­деть глазами. Вся же история, весь психический мир, вся бесконечно разнообразная духовная жизнь мира и человечества—это для них не факты или, во всяком случае,—не настоящие факты. Поэтому, говоря о физи­ческом явлении и исследуя какую-нибудь рататорию, нужно быть точным и строго фактичным. Говоря же об истории или о представителях мысли—можно быть при­близительным, схематичным и голословным. Извлекая на свет свои дихотомические абстракции, прагматизм решительно игнорирует столь прекрасно обследованную в XIX веке фактическую историю чело­веческой мысли. Если мы обратимся к фактам, мы уви­дим, что классификация Джемса оказывается для них поистине Прокрустовым ложем. Куда поместить Эпикура Magister voluptatis не­сомненно тип “жесткий”. Ибо он “материалист”, “сенсу­алист” и “неверующий”. Но вместо пессимизма у него легкокрылый оптимизм, вместо детерминизма—утверж­дение абсолютной свободы. Вместо “плюрализма”—мо­низм. Куда поместить стоиков Они несомненно относят­ся к “мягкому” типу. Ибо они “монисты”, “рационали­сты”, “верующие” и догматики. Но вместо оптимизма у них глубочайший пессимизм, вместо свободы воли—яр­кий детерминизм, вместо идеализма—материализм. Об Эпикуре и стоиках еще можно говорить в терми-нах Джемса, но о всех философах мистического направ- 24 В. Ф. Эя ления, о всех представителях философии Логоса в этих терминах даже нельзя говорить, как нельзя в терминах физики говорить о гиперфизических явлениях химизма. Конкретных подтверждений дихотомических абстрак­ций можно найти у Джемса лишь два. С пренебрежени­ем вспоминает он “Теодицею” Лейбница и мельком упо­минает “рационалиста” Ройса . Несколько странно с такой страстностью поминать Лейбница. Это старая, избирая тема. Всем известно, что не эмпирики, а завзятый рационалист и деист Вольтер в своем бессмертном “Кандиде” пригвоздил “Теодицею” к позорному столбу. Всем известно также, что с особен­ной силой издевался над оптимизмом Лейбница великий “идеалист” Шопенгауэр. Кивая на Лейбница, Джеме хо­тел бы подтвердить одну глубоко несправедливую свою мысль. Ему хочется доказать и себе и слушателям, что только “эмпирики” считаются с фактическим злом, с фак­тической неурядицей жизни, а гг. “рационалисты”, взды­маясь в “vecpe^oxoxvyfav” , парят в расплывчатом прекраснодушии. Лейбницу Джеме противополагает Спенсера. “В любой главе у не1о слышишь живой гул фактов, он никогда не устает приводить факты, он под­черкивает факты, он всегда обращен лицом к ним — и этого достаточно”. “Половина Англии желает, чтобы его похоронили в Вестминстерском аббатстве” . Я раскрываю Спенсера и читаю у него следующее. Оказывается, что все противоречия нашей жизни “временны и случайны”!, ибо настанет эпоха, когда нравственное поведение станет совершенно естественным поведением2. Идеал и действительность совпадут! Каж­дый будет непринужденно и самопроизвольно стремить­ся к симпатическим удовольствиям и будет ими пользо­ваться сполна до самого предела...3 Благородство и де­ликатность расцветут пышным цветом. “Хотя и будет получаться удовольствие от доставления удовольствия другому, все-таки сознание будет занято не мыслью о предстоящем получении симпатического удовольствия, а лишь мыслью об удовольствии, доставленном друго­му” 4. Подобно тому как теперь люди конкурируют в эго- 1 Спенсер “Научн осн нравств”, ч. I, § 49 . 2 Ibid., § 47. 3 Ibid., § 95. 4 Ibid., § 97. Борьба за Логос, Размышления о прагматизме 25 изме, “так точно в позднейшей стадии” начнется “сорев­нование альтруистическое”, при котором “каждый воз­держивается от присвоения неподлежащей доли альтру­истического удовлетворения” и “каждый заботится о том, чтобы и другие имели случай для удовлетворения своего альтруизма”!. Получится очаровательно-альтруистиче­ский альтруизм альтруизма! “То, что является теперь случайном и слабым, сделается с дальнейшим развитием привычным и сильным, и то, что характеризует теперь лишь исключительно высоких личностей, сделается под конец свойственным всем и каждому”2. Bastanza ! Мы видим теперь, гул каких фактов вры­вается и в мировоззрение Спенсера. Мы видим, что ме­тафизическая маниловщина Лейбница находит себе пре-красную параллель и дополнение в позитивистической маниловщине Спенсера. И Nebelkukuksheim возносит в оптимистическую расплывчатость не только презренно­го “рационалиста” Лейбница, но и канонизованного по­ловиной Англии “эмпирика” Спенсера! Джемсу, желающему доказать, что “эмпиризм” связан с большим чувствованием зла, с большим пессимизмом, чем “рационализм”, приходится исполнять работу Дана-ид. Мысль сама по себе недоказуема, ибо справедливо обратное ей. Эмпиризм как таковой никогда не может почувствовать трагедии мира, он по существу оптимисти­чен, ибо в картине действительности, рисуемой пятью внешними чувствами, все очень просто, ясно и “эмпирич­но”. Весь ужас, весь хаос, все зло, вся кошмарно-ночная сторона жизни— все это за пределами “пяти чувств”. И если мы взглянем в историю мысли, т. е. если мы за­хотим проверить это положение фактами, мы увидим, что факты за нас. Пессимизм как мировоззрение, т. е. как углубленное чувствование зла и трагичности жизни, есть всецелое создание противников “эмпиризма”: рели­гии и идеалистической философии. V В дихотомической абстракции прагматизма самым высокомерным моментом является превознесение “жест­ких” как любителей “фактов в их первобытной нетрону- 1 Ibid., § 97. 2 Ibid., § 97. 2S В. Ф. Эря тости и непосредственности” и умаление “мягких” как поклонников лишь “абстрактных и вечных принципов”. Джеме понимает, что не факты как факты важны для внимательного отношения к действительности, а умение и страсть чувствовать конкретность и неповторимую ин­дивидуальность фактически-данного. И что ж, в этом уменье и страсти “жесткие” превос­ходят “мягких” Я думаю, еще менее, чем в пессимизме. Великий и неподкупный свидетель умения дифференцирование схватывать конкретность фактически-данного—это язык. Сравните писания “эмпиристов” и творения “рационали­стов” — и сразу становится ясным, на чью сторону опус кается чашка весов. Произведения Локка, Беркли, Беко­на, Милля, Бэна, даже “блестящего” Юма — как холод­ны, как бледны, как скучны, как малокрасочны в срав­нении с гениальными по языку творениями Платона, Шопенгауэра” Ницше или Соловьева. Прочтите одну после другой “автобиографию” любителя фактов Мил­ля , которого Джеме хочет считать духовным вождем прагматизма, и “Исповедь” бл. Августина, одного из величайших представителей “мягких”,—и вас до смеш-ного поразит это глубочайшее несоответствие. Эмпирик Милль, писавший целые томы об эмпиризме, об изуче­нии фактов, о внимательном отношении к фактически-данному,—дает отвлеченный скелет, лишенный плоти и крови, какой-то набор формулярных событий, офици­альное curriculum vitae, ни в одном месте не обвеян­ное ароматом его личности, ни в одном месте не прони­занное значительностью того, что, быть может, ему при­шлось пережить. А мистическая натура—Августин, весь стремящийся к Богу, влюбленный лишь в Абсолютное, пишущий лишь о божественном и богословском, дает потрясающие кар­тины тех фактов, которые ему пришлось пережить, с не­сравненною яркостью живописует весь фактически-nw-хологический путь своего обращения к Богу. Аристотель в сравнении с Платоном яркий эмпирик, и Джеме даже готов считать и его прагматистом. Пред­ставьте же, что сочинения Платона были бы все утеряны и образ Платона с его философией пришлось бы извле­кать из сочинений его ученика и его детального критика Аристотеля. Получилось бы что-то ужасное! вместо Пла­тона какой-то обезображенный, бесцветный “идеалист”, упорный и тупой, лишенный к тому же всякого литера- Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 27 турного дарования. Никакой перспективы, ни малейше­го намека на адекватное воспроизведение фактического лица. Сравните с этим любовь к “конкретному” у Платона. Сократ не написал ни единой строчки—и однако же его внутренний образ, его гениальная личность, даже внеш­ний облик, с привычками, с костюмом, с движениями, со всей окружающей обстановкой, нам известны с такой поразительной ясностью, с такими деталями и с такой конкретностью, что не всякого современника, виденного собственными глазами, мы представляем с такой яр­костью, как Сократа, чуждого нам по культуре, отделен­ного от нас более чем двумя тысячелетиями. А Горгий, а Протагор, Алкивиад, Аристофан , вся увлеченная ди­алектикой афинская молодежь—разве это не зарисова­но Платоном с поразительною конкретностью Поистине можно сказать, ни одному эмпирику и во сне не снилась такая любовь к неразложимо-индивиду­альному и фактически-конкретному, какую мы встречаем у мистика и погруженного в созерцание истинно суще­го— Платона. Прагматизм с наивностью смешивает факты как фак­ты. являющиеся всегда результа1ом анализа и предвзя­той классификации, с первобытно-нетронутой и непосред­ственной действительностью, всегда являющейся инди­видуальным, единственным, неповторимым и неразложи­мым единством целой серии и запутанной комбинации фактов. Поистине фактичны не факты, а действитель ность, состоящая из определенно связанных фактов. Ес­тественные науки, имеющие дело лишь с препарирован­ными и отвлеченными от живой действительности фак­тами, по существу схематичны. Ни физика, ни химия, ни биология, ни физиология, ни астрономия—ничего не го­ворят об истинных и фактически совершающихся в жи­вой действительности процессах. Они дают лишь схемы, которое с определенной и существенно условной точки зрения позволяют сводить к некоторому воображаемому единству то, что творится в природе. Эта точка зрения на условность науки, впервые и блестяще развитая Маль-браншем, все более и более проясняется в философском сознании современности, и прагматизм в этом случае, не внося ничего нового, сам примыкает к ней; Прагматизм только не замечает, какие убийственные выводы получаются для эмпиризма из такой точки зре­ния. “Факты” теряют свою “фактичность”. Как препари- 28 В. Ф. Эри рованные они уже не просто действительность, а нечто воображаемое. Как изолированные и отвлеченные от действительности, они становятся нереальными схемами, ведущими лишь идеальную жизнь в людских головах. Действительность ими не исчерпывается, не покрывается. Ее неисследимая глубина ускользает от каких бы то ни было научных измерений. Но эмпиризм — в какое неудобное положение попада­ет он после такого неожиданного поворота в научном со­знании! Bona fide, восторженно и наивно эмпиризм всегда ставил знак равенства между “фактами” и действитель­ностью, между данными какой-нибудь науки и действи­тельным состоянием того объекта, над которым эта на­ука “схематизирует”. Он всегда принимал схемы за последнее данное, за подлинно сущее—и с увлечением строил “очищенные”, “денатурированные” мировоззре­ния. Теперь приходит уже время, когда все эти “науч­ные” мировоззрения обличаются в “фантастичности” и гг. “реалисты” прежних дней, столь гордые в своей при­вязанности к фактам, обвиняются ни больше ни меньше, как в систематически развитом иллюзионизме. Если вме­сте с Кантом переход за границы познания назвать меч­тательностью, то “эмпиристы”, продолжающие научность за пределы науки, могут быть смело названы мечтатель­ными “научниками”, бескрылыми и холодными, упрямы­ми и слепыми. Роли меняются. “Жесткие”, искони налегавшие на “мягких” фактами, должны наконец почувствовать, что почва из-под ног их ускользает. “Мягкие” же, искони умевшие чувствовать за фактами действительность, ис­кони кричавшие и вопившие о ней, искони поносимые “жесткими” за свои взывания, искони и с такой любовью стремившиеся сквозь фактичность к истинно-конкретно­му и индивидуальному, “мягкие” должны быть призна­ны истинными любителями действительного и ,более страстными поклонниками “конкретного”. Сквозь realia фактов современное научное сознание с разных сторон и с все большей силой начинает призна­вать realiora непостижимой действительности. И ха­рактерно, что эти realiora, всегда отрицавшиеся “эмпири-стами”, с несравненной силой и пафосом всегда утверж­дались противниками “эмпиризма”—религией и идеали­стической философией. Итак, кто же больше любит действительность, кто ее больше чувствует: гг. поклон- Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 29 ники “фактов” или же страстные исследователи “realio-rum” Мы видим, что это великий вопрос и... rira bien, qui rira le dernier! VI Опуская много других любопытных моментов в праг­матических концепциях, я остановлюсь еще на отноше­ниях Джемса к Абсолютному. Эти отношения поистине исключительны и чрезвычай­ны! С виртуозностью опытного импрессиониста Джеме в своих отношениях к Абсолютному почти столь же много­образен (можно сказать, разнообразен!), сколь много­образен тот религиозный опыт (антлосаксонцев!), кото­рому Джеме посвятил свое блестящее и глубокое иссле­дование. К Абсолютному у Джемса не отношение, а отноше­ния, Их много. И все они разные, друг с другом не связанные. Моменты взаимноисключающие у него перемежаются с внезапностью молнии. В построении фразы вы чувству­ете приближение к богохульству; еще момент, и сорвет­ся кощунство,— но вот поворот, внезапный зигзаг наст­роения, и Джеме с быстротой курьерского поезда мчится уже к славословию. С напряжением вы ждете: сейчас бу­дет “осанна”, но Джеме, сверкнув потешным англосак­сонским юмором по адресу Абсолютного, уже возвраща­ется к неабсолютным вещам. Никакой логикой охарактеризовать и исчерпать этих отношений нельзя, можно только положительно конста­тировать, что отношения эти неспроста; самая интенсив­ность чисто личных чувств Джемса к Абсолютному, не­передаваемая индивидуальность его счетов и споров с Богом — заставляют подозревать, что Богом Джеме уяз­влен, что в Абсолютное Джеме влюблен не менее самого страстного и самого благочестивого католика или пра­вославного. Сделав эту необходимую оговорку, я считаю нужным все же остановиться на одном утверждении Джемса, не случайном и глубоко характерном как для него, так и для всего прагматизма. Джеме говорит: “Как в басне Езопа о больном льве, все следы ведут в берлогу Абсолютного. Но nulla vestigia retrorsum (ни 30 В. Ф. Э^н один след не ведет обратно). С помощью Абсолютного вы не можете спуститься в море конкретной действи­тельности. Исходя из своего понятия об Абсолютном, вы не сумеете сделать ни одного сколько-нибудь значитель­ного и важного для нашей жизни конкретного вывода” . Эти слова мне представляются страшно важными по­тому, что в них сосредоточиваются, как в фокусе, все прагматистские “contra” не только против положитель­ных религий, но и против всякой онтологии, против вся­кой метафизики, против всякой философии Логоса,— всегда имеющих дело прежде всего с Абсолютным. Обвинение формулировано сильно и остроумно. Джеме, как проницательней и тонкий мыслитель, сразу уступает тезис, всегда выставлявшийся “мягкими” и всегда с жаром оспаривавшийся “жесткими”. Он гово­рит: да, действительно, все дороги ведут в Рим. Откуда ни начинать размышление о реальном, об эмпирическом, неизбежно попадаешь в “берлогу” Абсолютного. Но вот вопрос: есть ли дорога из Абсолютного Можно ли Аб­солютным осветить что-нибудь в нашем мире, в мире не­абсолютном Это, действительно, очень важный вопрос. Не слиш­ком ли, однако, много берет на себя Джеме, говоря, что “ни один след не ведет обратно”. Так ли уж в этом уве­рен сам Джеме Я перелистываю несколько страниц и читаю у него следующее: “...Потребность в вечном нравственном миропоряд­ке—одна из глубочайших потребностей нашего сердца. Поэты, живущие подобно Данте и Водсворту в твердом убеждении в таком миропорядке, этому именно факту обязаны необыкновенно подымающим дух и ободряющим действием своих произведений” . Тогда в чем же дело Поистине с Джемсом спорить легко. Ему ничего не нужно разъяснять. Он сам все по­нимает. Если Данте в своих парениях к Абсолютному обога­тился величайшим опытом, если свои неземные видения он воплотил в наших человеческих словах, если его про­низанные Абсолютным произведения стали “необыкно­венно подымающими дух” и “ободряющим” фактором этой, земной человеческой жизни,— очевидно, берлога Абсолютного не поглотила Данте, очевидно, его следы ведут не только в эту берлогу, но и из нее. Мы видим, что Джеме своими же руками блестяще разрушает осно­вания прагматизма. Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 31 Данте подвернулся случайно. Но разве не все поклон­ники Абсолютного разделяют славу и венец Данте Разве Платон, подобно Прометею, не похитил огонь по­знания с неба и не зажег им людские сердца Разве Шо­пенгауэр своими глубочайшими созерцаниями не содей­ствовал уничтожению того оптимистического тумана, который был создан безрелигиозным “эмпиристическим” XVIII веком Каждый философ, каждый поэт, каждый мистик, умевшие найти путь к Абсолютному, с легкостью возвра­щались на “землю” — и здесь творили и созидали, опло­дотворенные опытом, свои великие духовные ценности. Можно, конечно, отрицать ценность их творений — но это не позиция Джемса. Признавай же эту ценность, признавая даже, что она обусловлена именно их контак­том с миром Сущего,— нельзя уже всериоз рассказывать басни Езопа об Абсолютном, нельзя с такой непрагмати­ческой категоричностью говорить: nulla vestigia ret-rorsum. А если взять Библию Если взять эти колоссальные религиозные сооружения, которые именуются правосла­вием, католичеством, протестантством Перед этими грандиозными массовыми, тысячелетними шествиями не только в Абсолютное, но и из Абсолютного—шутка Джемса теряет всякий смысл. Правда, шутку эту Джеме приводит как будто бы лишь о философах Абсолютно­го—но в контексте ей придается несомненно более ши­рокое значение. Я не могу отказать себе в удовольствии указать праг­матистам один парадокс. Прагматизм очень уверен, что “чувству действитель­ности” они научаются у эмпиризма, что это “жесткие” пе­редают ему свое трезвое отношение к сложности и глу­бине жизни, что только жители “скалистых Гор” (вроде пресловутого Геккеля), спасая от рабства у Абсолютно­го, дают возможность эту действительность переживать трезво и глубоко. Только несовершеннолетием можно объяснить эти на­ивные уверения прагматистов. Я повторяю: они не успе­ли еще как следует осмотреться в этом мире и не разби­раются в своей собственной генеалогии. Если мы возьмем не фантастических эм.пиристов Джемса, а настоящих, известных нам из истории фило­софии представителей эмпиризма, мы увидим, что всег­да и везде, и в Афинах до Рождества Христова, и в Ев- 32 В. Ф. Эн pone XVl-го, XVII, XVIII и XIX столетий, эмпиристы всеми силами старались действительность обеднить, су­зить пределы переживаемого, изгнать из сознания все превышающее “малый разум” здравого смысла. А стрем­лением “мягких” было всегда расширить опыт челове­чества, углубить восприятие, интенсифицировать созна­ние до познания величайших тайн мира, вырасти и раз­даться до, размеров беспредельной действительности. “Жесткие” всегда издевались не только над героически­ми усилиями “мягких”, но и обливали помоями стоящие за спинами “мягких” таинственные тела христианских церквей и мировых религий. Вспомним только столь гордый, столь опьяненный своим здравым смыслом XVIII век! “Жесткие” всегда старались сделать “эмпи­рического” человека мерою всех вещей, “мягкие” всегда старались углубить человека до соизмеримости с неиз­меримой Вселенной. Теперь времена изменяются. В общем духовном кри­зисе, охватывающем все культурное человечество, все запрещения и ограничения “жестких”, все их грозные сооружения на песке признаются оо всех сторон не вы­держивающими внутренней, имманентной критики. Эм­пиризму приходится трансформироваться. Как одна из переходных форм—является прагматизм. Сколько “же­стких” ошибок забыто прагматизмом, и какая бездна заимствована у “мягких”! О своем родстве с “жестки­ми” прагматизм говорит очень громко, о своих заимст­вованиях у “мягких”—стыдливо молчит, и не только молчит, но замалчивает, маскирует их. Это уж слишком! Приходится обличать прагматистов в неблагодарности. Если в изложении Джемса есть чарующая принципи­альность, если отношение его к жизни глубоко сериозно и, можно сказать, торжественно, если в его изысканиях трепещет скрытая страсть, если весь мир перед Джем-сом стоит как нечто бесконечно значительное и важ­ное,— то ведь все это черты религиозного отношения к миру. Эмпиризма тут нет и следа. Принципиальное отношение к данному, испытывание вещей с точки зрения абсолютной их ценности, пламене­ющее вопрошание таинственной rerum naturae , внут­ренняя безусловность самых вопросов — все это есть про­явление в Джемое того Абсолютного, которое культиви­ровалось в человечестве лишь религией и философией “мягких”. Прагматистам, научившимся внутренней аб­солютности запросов у “мягких”, не следовало бы игно- Борьба за Логос, Размышления о прагматизме 33 рировать это свое родство, гораздо более близкое, чем родство с “жесткими”,— и сохранять с этими, еще здрав­ствующими и могущими им помочь, родственниками бо­лее справедливые отношения. Каково же значение, какова ценность прагматизма Из всего вышеизложенного следует, что теоретичес­кое значение прагматизма—очень невелико. Но значит ли это, что так же ничтожна его философская ценность Эти два понятия нужно различить. Всякая истинная философия в нераздельном единст­ве таит в себе две стороны: Эрос и Логос. Что касается Логоса, то мы видели, как отсутствует он в прагматизме. Прагматизм ничем так не грешит, как полным отсутст­вием Логоса, столь основательно забытым всей новой философией. Отсюда противоречие прагматизма, его идейная бесплодность, отсутствие теоретического твор­чества и... эклектизм. Но не Логосом одним живет философия. Философия есть любовь к “мудрости”, жажда, искание, а не простое “счисление” аргументов, не простая классификация до­водов. Истинно-философскую душу обуревает страсть, na

  • Kai^ ov6e\g paU,ei orvov veov
  • 30 В. Ф. Э^н
  • 32 В. Ф.