Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Размышления о женском призвании




страница1/5
Дата25.06.2017
Размер0.83 Mb.
  1   2   3   4   5
Размышления о женском призвании.

Несколько строк от автора.

Всякий замечал абсолютное большинство женщин в наших храмах. Однако сопоставляя по календарю число святых обоего пола, обнаруживаем соотношение примерно 1:8 — мужчин в восемь раз больше! Не объясняется ли этот вопиющий факт, в частности, тем что, получая от Бога величайший из даров, веру, мы затем сбиваемся с правильного пути, не давая себе труда осознать одну нехитрую вещь: женский образ бытия существенно отличается от мужского, и, следовательно, наш путь к спасению также в чем-то иной и чреват свойственными только нашему полу ошибками и грехами.

Предлагаемая работа не посягает на последовательное изложение православного учения по женскому вопросу; вы найдете здесь всего лишь крупицы опыта, чаще отрицательного, незатейливые свидетельства современниц, размышления, основанные на общении с себе подобными, а большей частью, увы, на самонаблюдении. Подвижницу, штурмующую “Добротолюбие”, не привлечет, и правильно, уровень автора, мерившего по себе и стремившегося избегать теоретических выкладок и назидательных цитат. Неподвижнице сухое исследование чужих пороков, без захватывающего сюжета, тоже ни к чему. Но если вдруг какая-нибудь грешница улыбнется и ободрится: “Ух ты! Стало быть, не я одна такой урод!” — вот и слава Богу; труд наш предпринят не зря.





    • Можно ли, батюшка, женщине учить?

    • Ну, не учить, а как рукой махать из
      болота: здесь трясина, не ходите сюда!

(Радио “Радонеж”)

Есть ли у женщины душа?



Китаец, если спросить его о детях, перечислит только мальчиков.

(Из Вейнингера)

Женской психологией, как и прочими серьезными проблемами человечества, занимались преимущественно мужчины. Непосильно обозреть все написанное, но кое-что почитать весьма интересно, особенно если содержать в памяти того древнего подвижника, который платил за то, чтобы его ругали. Ярость Шопенгауэра, Гартмана и других, менее знаменитых философов, беспощадно бичующих женские пороки, поневоле вызывает подозрение, что они, бедненькие, много натерпелись в личной жизни.

Ничего подобного не обнаруживается со стороны женщин: за исключением излишеств, изредка допускаемых в пылу полемики, феминистки выступают все-таки против половой дискриминации, а не против мужчин и их пороков. Женоненавистничество, всплывающее из глубинных недр мужской психологии, просто нечем объяснить, кроме как потребностью компенсировать за наш счет собственную несостоятельность. Современный исследователь приводит такие причины этого распространенного синдрома, как непонимание (черно-белые оценочные стандарты типа: умный-глупый, добрый-злой, ленивый-трудолюбивый к женщинам как-то неприменимы); страх (потери свободы, измены, наказания — психоанализ, образчик мужской логики: мама ставила в угол, следовательно, все женщины бяки); затем тактика упреждающего удара (когда поносишь другого, свои прегрешения остаются как бы в тени), поиски объекта для битья (формулируется: “Шерше ля фамм! Не сам же мужчина виноват в личных и мировых неурядицах!”); наконец, банальное властолюбие (при том, что жажда главенства отнюдь не уравновешивается готовностью к адекватной ответственности) — и еще много другого, всего 17 пунктов1.

Кое-что об амбициях “укротителей”

В чрезвычайно популярной когда-то и недавно переизданной книге “Пол и характер” Курт Вейнингер (психолог, модный среди определенных кругов интеллигенции в начале XX века. — Ред.) с научной безапелляционностью утверждает отсутствие у женщины души, интеллекта, совести… она неспособна мыслить… аморальна… живет безсознательно… Всё это он заключил, имея отроду двадцать три года, и вскорости наложил на себя руки. Его биологические концепции, увлекшие к самоубийству нескольких образованных нервных девушек, напуганных злобным приговором, родились под воздействием модных в то время святотатственных парадоксов Ницше, претендовавшего (не без поэтической слезы, гарантирующей успех у гуманистов и эстетов) на низвержение христианства.



“Ты идешь к женщине не забудь взять с собой плеть” — подобные низкопробные афоризмы имеют успех и доныне, по-видимому, оттого, что тешат амбиции “укротителей”. Даже в церковной среде: молоденький священник запросто “тыкает” старушке монахине, а когда настоятельница деликатно удивляется по этому поводу, не понимает: “Так женщина же!” — ну да, он читал святых отцов-пустынников и вывел, что они, как бы не замечая пола Честнейшей Херувим, якобы считали женщину исключительно орудием сатаны; недаром в древние монастыри ее не допускали, как теперь на Афон. Верно, когда-то царевна Плакидия, входя в Ватопед, услышала Голос: “Здесь живут монахи… Зачем ты подаешь врагу повод для нападения на них…”. Пречистая возбранила женщинам вход на Святую Гору с целью облегчить отшельникам подвиг воздержания. Так же и они: не женщин гнушались, а остерегались предательства своей плоти.

Н.С. Лескова, изображавшего чудовищ вроде Домны Платоновны, не заподозришь в идеализации нашего пола, однако именно он разоблачил стойкий предрассудок, будто в древних житийных сказаниях женщины выставляются непременно погубительницами, вовлекающими в чувственную стихию возвышенных мужчин, помышляющих исключительно о духовном. Писатель исследовал повествования Пролога и высчитал: из 35 упоминаемых там женщин 17 не соблазняли мужчин, а, напротив, страдали от их насилия; 4 — соблазняли, причем соблазнила только одна, и все четверо в результате полученного урока обратились от греха к чистоте и святости; 9 женщин оказали благотворное влияние на мужчин и научили их обуздывать грубые страсти. В дурном виде, подытоживает Лесков, Пролог представляет всего лишь двух женщин, притом одна из них дурочка (психически больная).

Кстати, кто из прихожан нынче помнит, почему древние уставщики Церкви завели обычай противоположному полу стоять в храме по другую сторону? Оказывается, из-за человеческой немощи. Но сейчас-то, когда смысл этого правила многими забылся, находятся “ревнители”, считающие, что так положено для “смирения” женщин — они, дескать, ниже, они хуже, они ничто.

Идеология зависти

Недальновидность и… ну, скажем, наивность руководящего пола спровоцировали женщину стать на тропу беспощадной — и к себе! — войны за уравнение. “Хотите, я скажу вам заветное желание всякой женщины? Быть мужчиною!” За пошлым шутовством персонажей бездарного романа, горячо любимого одним из основоположников коммунизма, так и слышится хихиканье диавола: вся навеянная им идеология развивалась на возбуждении одной страсти — зависти. И Фрейд, не читавший Чернышевского, разгадывал загадки прекрасного пола исходя из “обделенности”, ощущаемой, по его “науке”, каждой женщиной с того момента, когда она впервые обнаруживает отсутствие у себя органа, деятельностью которого “гениальный психолог” разрешал вообще все тайны человека и мироздания.

У нас несколько поколений доверчиво изучали канонизированных советской школой “революционных демократов”, а на Западе бешеный ажиотаж сопровождал пьесы Ибсена и другие, ныне забытые сочинения, выражавшие те же опьяняющие идеи “освобождения женщины”; повсеместность их распространения также выдает единого организатора — не слишком изобретательного древнего змия. Вдохновляемая им кампания, на фоне победного шествия “научного” материализма, вытесняющего Божий заповеди, вылилась в бунт против своего пола, привела к необратимой духовной порче: параллельно успехам английских суфражисток с середины XIX века наблюдается резкий взлет женской преступности,3 а XX век характеризуется массовым повреждением психики и, хотя страдают этим оба пола, женщин душевные болезни поражают вдвое чаще (по статистике США, не учитывающей алкоголизма, неврозов и подобных “пустяков”).

Не довольствуясь ролью “игрушки для отдохновения воина” (это определение принадлежит Ницше), женщина утверждается как может: используя все отпущенные природой средства, она, подобно библейской Далиле, распознает слабости “повелителя”, покоряет его и властвует над ним (вследствие чего презирает), а, обретая “права”, активно стремится занять его место на производстве, на кафедре, на войне; в этом бессмысленном противостоянии терпит поражение всё человечество; не столько потому, что она не справляется, сколько потому, что, претендуя на чужую ношу, она бросает собственную, изменяет своему призванию, утрачивает женственность, ругается над материнством. Ах, если бы мы больше доверяли живой жизни! — Когда я рожала, — рассказывала Л., — я словно участвовала в таинстве, непостижимо высоком таинстве… Я обливалась слезами благодарности, хотя, конечно, дура была и не понимала, Кого надо благодарить… С тех минут я никогда, никогда больше не завидовала мужчинам. Подумать только: им такое великое чудо — не дано!

Родиться женщиной нет ли здесь таинственного предпочтения, избранничества, которое нам за время пребывания на земле предстоит понять и оправдать, как знак доверия Творца?

Откроем Евангелие.

Что за женщины у христиан.

Дай мне место, Магдалина, У Христовых ног...

(Свт. Димитрий Ростовский)

Ясно, что перед Богом принадлежность к тому или другому полу совершенно безразлична: спасение обещано не мужчине или женщине, а человеку. Христианство в корне изменило “мужские” приоритеты язьиеского мира: труды, войны, обогащение; оно учило трудиться над своей душой, воевать с силами тьмы, богатеть в Бога; но дело совсем не в равноправии: Евангелие даровало женщине так много, оно одухотворило её служение смыслом столь высоким, что никакие жертвы не казались ей слишком большими в чистом свете Божественной любви. С полным самоотвержением она разделяла подвиг апостольства: кроме Марии Магдалины — сколько женских имен упоминается в 16-й главе Послания к Римлянам! Затем мученичество во время гонений, когда на ее долю выпадали страдания вдвойне тяжкие — не только физически, из-за слабости телесных сил, но, куда страшнее, душевные: приходилось отрывать сердце от самых близких, оставлять на земле ребенка или видеть его истязания и гибель (мы видим это в жизни православных мучениц Перпетуи, Иулитты, Софии и других). Но и без явных мук: какое героическое требовалось терпение, чтобы сохранять брак с мужем, не желающим и слышать о Христе, и, день за днем в кротости и смирении преодолевая языческий семейный уклад, воспитывать детей в правилах веры и тем способствовать будущему процветанию Церкви (почитайте о святых Монике, Нонне, Анфусе и других). “Что за женщины у христиан!” — изумлялись многоопытные римляне.

Плоды нашествия неофитов.

Приходится напоминать общеизвестное, ибо по тем или иным причинам — из-за всеобщего внецерковного воспитания, нашествия неофитов или почему-нибудь еще — сегодняшняя православная практика по отношению к женскому вопросу во многом вернулась к понятиям, господствовавшим в иудаистский период Ветхого Завета (в последние века перед Рождеством Христовым, характерные общим падением духовной жизни. — Ред.). Полистайте сборники современных проповедей: встретите сравнения с Иезавелью и Иродиадой (будто не было Ирода, Иуды или там Нерона с Диоклетианом) и суровые указания молчать в Церкви (будто не прославила она равноапостольных жен). Общая концепция сторонников таких взглядов (мы приводим цитаты из современных церковных книг!) сводится к тому, что “женщина не имеет в себе самостоятельною бытия” (недочеловек что ли?), так как она сотворена из ребра (ребро — мелочь!), что ей в жизни уготована “служебная роль”, что ее “изначальная вторичностъ и зависимость” еще более усилена после грехопадения, поскольку повинна в нем, конечно, она. (О, потомки Адама! Праотец по изгнании из рая не плакал ли еще и от стыда, что возложил вину на слабые женские плечи, упрекнув заодно и Создателя?). “С баб, наверно, и на Страшном Суде ничего не спросят, — глубокомысленно изрекает архиерей в вышедшей из-под пера православного священника книжке, — Ну что с них спрашивать? Чуда в перьях…”. Догмат? Тень, знай свое место! Знать свое место вообще-то не плохо, для смирения, но в самом ли деле это всего лишь место тени, безмолвно следующей за хозяином? — Смиряться-то надо, — вздохнула С.Н. — и рада бы: спряталась за мужем —и нет проблем. Помощница, помощница… В чем помогать — на диване с газетой лежать, ныть и всё ругать с утра до ночи? (Муж ее, как многие, не нашел в капитализме достойного места, кроме исторического дивана, излюбленного российскими интеллектуалами авт. ). Как-то взяла Евангелие и прочла с этих позиций. Ничего подобного там нету! Господь ничего такого не говорил! .

Ради бесценной жемчужины.

Вот именно. Читаем-то читаем, но, может, не с тех позиций? Откроем Евангелие и увидим, что главное земное действующее Лицо в событии Рождества нашего Спасителя — Дева, Жена, Мать, от Которой Он принял плоть и кровь, Которая вскормила Его и как могла сберегала в скорбной земной юдоли. Сорокадневного Младенца по внушению Духа Святого встречает в храме не только Симеон Богоприимец, но и пророчица Анна. Не подтверждают ли эту симметрию слова: “Кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь” (Мк. 3, 35)? Иисус без всяких упреков и назиданий исцеляет Симонову тещу (Мк. 1, 31), кровоточивую (Мф. 9, 20-22; Мк. 5, 33-34; Лк. 8, 48), скорченную (Лк. 13, 12-13). Пожалев мать, Он воскресил ее сына (Лк. 7, 13); спас от расправы взятую в прелюбодеянии (Ин. 8, 3-11) и простил другую грешницу (Лк. 7, 36-50), даже поставив ее в пример фарисеям. В пример Он ставил и вдову с ее лептой, или кодрантом (Мк. 12, 42-44, Лк. 21, 2-4), имея в виду высокое благородство души, жертвующей материальным ради духовного.

Если бы Господь хотел указать женщине ее место рабыни (прислужницы) своего господина, то вот удобный эпизод — в доме Марфы и Марии (Лк. 10, 38-42). Восточный обычай вроде бы и теперь предписывает женщине вовремя подавать закуску и молчать, пока джигиты разговаривают; но Он — совсем наоборот: не Марию отсылает на кухню, а Марфу, занятую самым женским делом, хоть и любя и дружески, упрекает в суетности, и отнюдь не порицает догадливую Маркелу (так, по преданию, звали служанку Марфы), прервавшую речь Спасителя восторженным возгласом: “Блаженно чрево, носившее Тебя…” (Лк. 11, 27).

Ответы Иисуса на вопросы фарисеев о браке (Мк. 10, 2-12) также посрамляют ветхо-раввинские взгляды и обычаи: Господь утверждает совершенно равные требования к мужу и жене; более того, по Его слову, именно муж должен оставить отца и мать и прилепиться к жене своей (Мф. 19, 5) — то, к ч е м у прилепляются, разве не должно быть основательно и надежно?

Никто из евангелистов не запомнил ни единого слова Спасителя, обидного для нашего пола. Случайно ли сказано: “Предаст же брат (а не сестра. — Авт. ) брата на смерть и отец (а не мать. — Авт.) детей” (Мк. 13, 12)5. (Интересно провести и такую параллель, размышляя, почему никто из женщин не предал Христа и почему Он по своем Воскресении явился прежде женщинам: женщина по своей чувствительной природе первой прежде Адама — пала, но она же первая и восстала — искупление получило первым именно женское естество через Матерь Божию, выносившую и родившую воплотившегося Господа. — Ред.). Сколько раз Господь гневно обличал иудеев, да и самих апостолов: “род неверный и развращенный…” (Мф. 17, 17), “косные сердцем, чтобы веровать” (Лк. 24, 25), но женщин Он не обличает, а только ободряет: “не плачь!” (Лк. 7, 13); “ты освобождаешься от недуга твоего” (Лк. 13, 12); “иди в мире и будь здорова от болезни твоей” (Мк. 5, 34); “Я не осуждаю тебя” (Ин. 8, 11). Те, кто передергивает евангельские цитаты, чтобы доказать “второсор-тность” женщины, могут ухватиться за эпизод с сирофи-никиянкой, которую Христос испытывает, употребляя унизительное сравнение: “Не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам” (Мф. 15, 22-28, Мк. 7, 26-29). Скучно объяснять, что это сравнение не обидно, потому что не имеет отношения к ней лично, а касается лишь принадлежности к языческому племени.

Почему же Христос особо милостив к женщинам? Кто-то скажет — сострадал слабому полу, жалел “немощнейший сосуд”. Вероятно. Хотя… И. С. прочла впервые — даже не в Евангелии, а в каком-то светском журнале о дне жен-мироносиц и была потрясена; она восклицала, почему-то шепотом:

— Они все разбежались! Сидели взаперти и тряслись! Апостолы! А эти… тоже, может, тряслись, но пошли к Нему!

Ну да, а перед тем стояли у Креста, и множество женщин “плакали и рыдали о Нем” (Лк. 23, 27), а та “во многие грехи впадшая жена”, которая омывала слезами Его ноги и предварила помазать тело Его к погребению (Мк. 14, 8), воспоминается в Великую Среду, разумеется, не случайно, а в противовес Иуде, предавшему Его в этот день. И по Воскресении Он “явился прежде Марии Магдалине” (Мк. 16, 9), ей и другим мироносицам первым открыв главную истину христианства, — конечно, лишь потому, что представители сильного пола страха ради иудейска оказались в этот момент далеко от Его могилы.

Ну и самая, может быть, дорогая для нас страниц — в Евангелии от Иоанна, 4-я глава, встреча с самарянкой. Именно ей, женщине, открывает Господь сокровеннейшую и глубочайшую суть веры, притом она, не постигая и не достигая, конечно, как и никто другой, уровня своего Собеседника, задает вполне осмысленные вопросы, поднимаясь на высоту догматов (как отметил это свят. Григорий Богослов) и сильно отличаясь, скажем, от Никодима (можно сравнить: Евангелие от Иоанна, глава 3 — рядом).



Советы, которые вы здесь встретите, адресованы не к тем, кто ищет богатства, комфорта, принца на белом “мерседесе” и приходит в церковь выпросить или, за свои свечки, выторговать всё это у Бога; не к тем, кто ищет здоровья и покоя и ожидает от храма чего-то вроде психотерапии, вместо таблеток; но к тем, кто уже догадался о местонахождении таинственного сокровища (Мф. 13, 44), уловлен неводом Господним (Мф. 13, 47) и решается пожертвовать всем ради бесценной жемчужины (Мф. 13, 46).

Сердце верит в чудеса.

Этот сильный слабый пол.

Потеряла женщина драхму и разыскивала ее со светильником (Лк. 15, 8); если бы она не помнила о ней, она бы не нашла ее. И откуда бы она знала, найдя ее, что это та самая драхма, если бы она ее не помнила?

(“Исповедь” блж. Августина)

Хананеянку напрасно хвалят за терпение. Разумеется, она слышала унизительные слова и отказы, но вряд ли придавала им значение; ведь и сердце свое она слышала, а оно чуяло совсем другое, и она знала — Господь поможет. И мироносицы никак не похожи на безстрашных героинь, рискующих жизнью за передовые убеждения; факты говорили им то же, что и апостолам: совершилось самое страшное, Учитель умер на Кресте, стало быть, всё кончено. Но сердце повелевало приготовить ароматы и еще чем можно послужить Ему, хоть и мертвому — при чем тут факты. Так всегда: обладающие землею (Быт. 1, 28) руководствуются земным реализмом — пока не увижу, не поверю (Ин. 20, 25); их здравый смысл противится неочевидному, не доказанному, в то время как женская интуиция не нуждается в аргументах. Никто никогда не ценил в женщине ум или интеллект, но никто не оспаривал превосходства ее чувствительного сердца/ Между тем сердце неизменно признается средоточием всего главного в человеке; и Священное Писание, и святые отцы единодушно видят в нем скрижаль, на которой Бог незримо пишет заповеди Своего закона (Пс. 51, 7), ту храмину, в которую вселяется Его любовь (Рим. 5, 5), тот орган, в котором рождается вера (Евр. 3, 17). В своей книге “Женщина и спасение мира” (Минск, 1999) богослов Павел Евдокимов даже пришел к выводу, что поскольку в женщине преобладает сердце, в религиозном отношении именно она должна считаться сильным полом. Она, и не имея еще сознательной веры, чувствует невыразимое, воспринимает влияние того мира, веяние вечности.

Е.Л. рассказывала, как в детстве однажды проснулась от леденящей мысли о смерти. С годами забылись подробности; помню только, говорила она, что к рассвету той долгой ночи я точно знала… ну не то что не умру, а быть не перестану… и этого хватило на много лет, чтоб не отчаяться, то есть не усомниться в смысле всего. Она же решительно утверждала: атеиста я знала, одного, атеистки — ни одной.

Но… Это особо чуткое женское сердце можно сравнить с чувствительным радиоприемником: ловит всё подряд — и хорошее, и дурное. Как раз этой женской способностью воспользовался сатана в начале земной истории, желая погубить человека; и всегда в тех же целях он играет на тех же струнах, обещая особенные духовные познания, а дочери Евы всё так же тянутся к запретному плоду — от Аэндорской колдуньи, от оккульти-стки Елены Рерих до Джуны и ведьмочек помельче, которыми кишит наше время. Религиозная чуткость таит в себе ужасную опасность ошибиться и подчиниться бесовским силам, поэтому она имеет ценность не сама по себе, а только как необходимый для нас атрибут на пути к вере: мы же не мужчины, чтобы годами рассуждать и анализировать, а уж потом делать выводы — будто можно обратиться ко Христу под напором логических доказательств!

Муки поиска.

Одна бывшая дама поведала, как она обрела веру.

— Сидели за столом, умники, интеллигенты, диссиденты, как всегда спорили о судьбах русского народа, задели и религию, и один ляпнул, что, Христос, мол, не пример по части мужества: просил пощады и плакал в Гефсиманском саду. Не знаю, что со мной сделалось, — разрыдалась, встала и ушла, а на другой день крестилась.

На первый взгляд, очень по-женски: сострадание, слезки, эскапада, вызов, уход… великодушнее ж примкнуть не к победителям, а к осужденным. Да только возвышенные чувства редко претворяются в решительный поступок, чреватый переменой жизни и судьбы. Христу ведь многие воздают должное как Человеку, бывает, и язычники, и иудеи — как Его не любить! — но это восхищение отнюдь не обязательно приводит куда надо. А бывшая дама пришла куда надо, в Церковь; вероятно, застольный эпизод просто стал последней каплей. Ему предшествовал кромешный ад, в котором, как правило, живет всякая женщина до веры. Ее физическая слабость нуждается в опоре; но как мучается в поисках основания душа, жаждущая красоты и поэзии; как больно ранят грязь и жестокость окружающего мира; привыкнуть к этой боли значило бы согласиться с закономерностью хаоса; но “святая мышца”, сердце, упрямо свидетельствует о необходимости и даже неизбежности гармонии.

Ужас перед торжествующим хаосом влечет женщи-тяу в царство иллюзий и сладких грез; благородный Гастон, плод наивных мечтаний Насти в пьесе “На дне”, Уступил место столь же примитивным, но ярко и современно раскрашенным героям дамских романов и телевизионных сериалов, в сюжетах которых всегда побеждают добро и справедливость. На фоне такого культурного уровня столкновение с реальностью, чаще всего в опыте “любви” (тотальная пропаганда в этой сфере просто не позволяет остаться в стороне, не выглядя уродом) приводит к тяжелому разочарованию и мукам совести; мужчина, как хозяин положения и владелец исходного ребра, всегда готов виртуозно переосмыслить любой нравственный запрет, выудив из недр истории, а то и самостоятельно “сварганив” подходящую к случаю философско-психологическую подоплеку — так и явилась художественная литература; женщине же никогда не заглушить отчетливое “нельзя!”, трубным гласом звучащее в душе, которая захлебывается и тонет в мутных потоках то ли вины, то ли обиды, то ли тревоги. Алкоголь, наркотики, неврозы — всё это способы сбежать от кошмара ответственности — туда, где позволяется топать ножкой, кричать, бить посуду, проливать реки слез — словом, нарушать правила. Отклонения типа невроза определяются медициной как неумение (или нежелание?) соответствовать требованиям окружающей среды. По мнению К. Юнга, невротик — это человек без amor fati — “любви к судьбе”, т. е. осознанного стремления к исполнению жизненного долга, а невроз есть дорого оплачиваемая попытка уклониться от своего предназначения.

О, чуть ли не в каждой из нас гнездится эдакая не то кликуша, не то лицедейка: отчаянная бравада, закусывание удил, сжигание мостов — ну и пусть, прочь от меня, я сама! А там внутри душенька забилась в угол и дрожит от страха и отчаянья. Раньше били по щекам, теперь дают таблетки. Между тем, кризис может счастливо разрешиться катарсисом, если понять, что и воздушные замки обрушиваются не без воли Божией; горестное ощущение совершенной погибели знаменует наступление величайшей в жизни минуты, когда Господь протягивает Свою спасающую руку, когда из пучины греха должен родиться в муках новый человек, который вскоре поймет: есть вещи много важнее и дороже всякого мыслимого земного счастья.

В церковь!

Но медлим… во-первых, мы привыкли топать ножкой, если что не по—нашему, а Господь не имеет обыкновения потакать капризам. Во-вторых, Православие, как известно, “трудная вера”: требует всего, а взамен не обещает ничего, во всяком случае ничего такого, от чего бы мне лично, сегодня, сейчас, стало светло и прекрасно. Бог в душе, — уговоришь себя, возможно, станешь и молиться своему послушному карманному богу — но знай, что остаёшься с идолом, и все закрутится как прежде. Разве ты миллион раз не давала себе слово, что с понедельника… Разве миллион раз не убеждалась, что поднять себя за волосы посильно лишь Мюнхгаузену? В Церковь! Господь совершает наше спасение в Таинствах церковных, т. е. таинственно, невидимо, но весьма ощутимо. Кому Церковь не мать — тому Бог не Отец. В Церковь! Не оглядываясь “на красные башни родного Содома” — сразу и навсегда!

Поначалу стоять службу очень трудно, что объясняется не только “непривычкой”, но и активными усилиями врага нашего спасения, выталкивающего нас из враждебного ему места. “Мне казалось, с меня кожу живьем сдирают, — вспоминает Г., — ну, думаю, сегодня уж ладно, как-нибудь выстою, коли пришла, а больше сюда ни ногой. Потом церковнославянский… Спрашиваю священника: “Что ж непонятно-то всё!” А он устало отвечает: “Неужели ради Бога не одолеть церковнославянский?” И правда, слух начал улавливать какие-то повторы, ритм какой-то — уже интереснее. Часослов конспектировала и следила по тетрадке…”. Молиться в храме означает закрыть глаза и слушать, что читают и поют} желательно, конечно, понимать, с годами придет. Но как бы далеко от идеала мы ни пребывали: читают невнятно, поют и того хуже, болит голова, слипаются глаза — давай вообразим, что терпим маленькое мученичество за Христа, и останемся в храме. Постепенно откроется дивная красота, высочайшая премудрость, неописуемая роскошь нашего богослужения, незримо воспитывающего (от “питать”, “кормить”) и душу, и сердце, и ум.

Православные ведьмы.

Ревность не по разуму.



Ханжа, сударь. Нищих оделяет, а домашних заела совсем.

(“Гроза” А.Н. Островского)

Возвращаясь из Крыма, Н. оказалась в купе с обаятельной девчушкой студенткой; обе мгновенно прониклись симпатией, сообразили совместный ужин. Н. перекрестилась перед едой… и вдруг милая курносая мордашка неприязненно вытянулась:

—Вы верующая?!

Дело объяснилось: ее старшая сестра несколько лет назад крестилась.

—Религия делает людей черствыми, — жарко уверяла девчушка, — вообще лишает их человеческого облика! Сидит целый день, закупорившись от шума, в душной комнате — и нависает над нами со своим молитвенником, как паук… Слезами исходила по Сербии, голодала из-за какого-то храма, ездит к многодетным, всем бросается помогать… Но я всё время знаю, чувствую как постоянный упрек — сама она всех несчастней: спит на жестком, лишает себя телевизора, мяса, молока, яиц, душа её ис


сохла от обиды на весь мир за то что он не такой, как надо ей и ее Богу, ну и мы виноваты, мы тоже не такие! У-у, эти похоронные вздохи на меня глядя, молчание, полное порицания, хлопанье дверью, если включаем музыку — дышим только когда ее нет, хоть бы в монастырь что ли ушла. Ненавижу! Ой, не её, а то, что сделало её пугалом для всех!.

А злые бабки… Чистая публика неизменно предъявляет их как безотказный аргумент, мотивируя свое пребывание вне Церкви. Всем известен этот “контингент”; в прежние времена, когда храмов было мало, они преодолевали тесноту с помощью иголочки: тык направо, тык налево — и все расступаются, освобождая ей законное “намоленное” место. А уж “хозяйки”, то есть церковницы, те, которые в штате!

— Смотрю я, Катя, — заглядывает она за киот, а Катя уже бледнеет, — не любишь ты Матерь Божию! — это она пыль где-то там нашла, а Катя вся съеживается, но ничего, потом отыграется на Зине.

Гибрид между человеком и …

“Гибрид между человеком и змеёй” — так клеймит подобные существа православный автор (архимандрит Рафаил. — Ред.). Ревностны они, всё “исполняют”, по тыще поклонов кладут, все молебны отстоят, все акафисты знают и какому святому о чем молиться: от головы — “Иван-Крестителю”, от покражи “Иван-Воину”, от зубов — Антипе, а уж земелька с Матренушкиной могилки “от всего помогает”, и если соседям или сослуживцам на столы чуть подсыпать, они болеть начнут и от тебя отстанут. В одном чеховском рассказе умирающий в степи казак просит у проезжих, супругов, возвращающихся с пасхальной службы, кусочек кулича, но жена отказывает, потому что “грех свяченую паску кромсать”. А в повести Марко Вовчка помещица по обету неугасимую свечу пред иконами жгла — а если она гасла по недосмотру дворовой девчонки, приставленной караулить огонь, последнюю нещадно пороли, за то что препятствует барыниному благочестию. Каждый осудит такое “христианство”, и нельзя вроде не осудить. Однако погодим бросать камни, подумаем сначала, отчего подобное смещение приключается; не общая ли тут наша беда. Душа взыскует горнего, а дольнее ополчается, имея союзником мою же плоть и кровь, и как неодолим соблазн примирить одно с другим, укоротить необъятное, вырвать из него доступные собственной нищете частности и в “исполнении” их находить удовлетворение.

Трепеща и робея в преддверии мантийного пострига, инокиня И. неутешно плакала, не находя в себе ничего достойного Отчих объятий, а старушка монахиня Л. ее уговаривала:

— Ну чё ты, чё ты? Ничё страшного: правило читать один час занимает, а на службу-то всяко приходится ходить.

В одной деревне храм, по словам жителей, “три девки спасли”: когда в тридцатых годах приехали взрывать, они легли под стены и душераздирающими голосами вопили-причитали, готовые, после ареста и исчезновения всего причта, к тому, что и с ними вместе взорвут, не постесняются. Кричали очень громко? Или Господь увидел, что храм действительно нужен им — и сохранил? В 1993 году одна из них была еще жива: сидела на лавочке насупленная, всех мимоходящих провожала недовольным взглядом; священник ругал ее:



  • Нюрка! Что ж ты дочерей-то совсем заела?!
    Но Господь-то — не забыл же?

Рассказывала В. Е. : в те еще годы молилась она однажды на Страстной в битком набитом храме, и вдруг падает в ноги зеркальце и разбивается в мелкие дребезги, а стоящая рядом “хозяйка” шипит ей в ухо:

— Собирай! Твоё ведь! {Она, В. Е., выглядела дамой. — Авт. ).

Что делать — собрала и осколочки в карман сложила. А через полгода на улице бросается к ней та “хозяйка”:

— Прости Христа ради! Оговорила я тебя: моё зеркальце-то было…

Прослезились обе. В. Е. получила урок и вывела формулу: самый плохой верующий лучше самого хорошего неверующего. Но и после того она натерпелась всякого.




    • Рожу-то иди умой, что, с накрашенными губами ко кресту пойдешь?! (А она не красилась давно уж. — Авт.).

    • Глянь, на каблуках пришла, как поклоны-то ложить будешь?!

Надев же умеренной длины юбку, чулки “в резинку” и “полуботинки”, услышала вслед:

—Артистка!

Она, конечно, кипела, но, перекипев, говорила себе, что в сути-то они правы, а насчет хамства ей один сельский батюшка враз объяснил:

— Их грех — не твоя забота, а что грубо — так, видать, ты иначе не поймешь.

Интеллигенцию, хлынувшую в Церковь по окончании “коммунизма”, сильно возмущают такие вещи: они образованные, читали, знают, что Бог есть любовь и, следовательно, молящиеся Ему обязаны испытывать к пришельцам исключительно ласку и эту, как её, терпимость. Осуждая “обрядовую веру”, “уставное благочестие”, они провозглашают необходимость поголовной катехизации, как будто христианству можно научить на курсах.

Бабки — что ж! Они на Страшном суде неграмотность свою предъявят, их ханжество означает, как давно заметил философ Константин Леонтьев, только лишь истовую, до мелочности, преданность внешним символам Церковного культа и вовсе не содержит притворства, т. е. лицемерия; а как оправдаться прочитавшим сорок тысяч книжек, объехавшим всех старцев и побывавшим во всех монастырях — с одной-единственной, смутно сознаваемой, но тщательно маскируемой установкой: и душу спасти, и креста не нести, креста, который состоит отнюдь не в пролитии крови, а всего-навсего в терпении противного нашей пламенной любви к себе. На какие утонченные извороты и подделки мы не пускаемся, втискивая христианство в узкие, зато родные рамки привычного и тем уже приятного бытия!

…Ночью при свече (всё, как у “больших”!) читала акафист, утром встать не смогла, позвонила на работу, сказалась больной (ее мигрени широко известны), выспавшись, вышла подышать воздухом, прошлась по магазинам… и совесть молчит.

…Постом пришла в “мирские” гости — весь вечер в центре внимания: ой, что ты, я ничего этого не ем… ну может быть, картошечки… Если в микроволновке… Ой, что ты, просто испечь, без масла!

… — А. И. такая хорошая!

— Неужели? Дай Бог, чтоб ты не ошиблась (глазки вверх, на икону, а вздох такой тяжелый, словно А. И. человека убила и скрывает).

…Замечая неодобрение, немедленно дает отпор, но с нежной, беззащитной такой улыбкой:

— Дорогая! Молитесь Иоанну Богослову, и он смягчит ваше сердце…

С детства помню фразу героини в одной пьесе: “Ты подл, как баба!”; приходится признать её правоту: только женщина умеет так беспощадно и хладнокровно ранить словом насмерть.

Подростком Р. гостила в семье подруги своей матери, и эта подруга, вероятно, подозревая в ней угрозу для морально неустойчивого мужа, однажды при гостях, разглядывая фотографии, небрежно обратилась к ней:

— И папа у тебя красивый, и мама… Ты-то в кого ж?

Р. комплексовала несколько лет; угловатая, “зажатая”, с выражением угрюмой обреченности перед миром, враждебным к уродам, она и впрямь росла уродом; со временем отец деликатными маневрами вывел ее из амплуа дурнушки — но она никогда не забыла давний приговор, до старости болезненно пеклась о своей внешности и жадно ловила комплименты.

Не удивляйся, какие вокруг грешники.

Слово — мощное оружие и часто в этом качестве и применяется. Н. рассказывала о соседке в старой московской коммуналке: все боялись её как огня, потому что при зарождении скандала она наносила превентивный удар по самому больному и сокровенному, используя секреты, выведанные в периоды перемирий, так тепло изображаемые в сентиментальных советских телефильмах.

…Ну а в монастыре; когда перед праздником все сбиваются с ног на общей работе, незаметно удалиться, а появиться к концу дня и на вопрос, где была, потупить взор и еле слышно, будто против воли, прошептать:

— Я молилась…

Или: на “откровении помыслов” игумений как бы нехотя пожаловаться на непосильность назначенного послушания и добиться облегчения; или “невзначай” признаться в неприязни к м. N. — за то, что та “осудила Матушку”… Благочестивая и благообразная ведьма куда страшнее традиционной, старой и беззубой, с метлой.

Еще и еще можно приводить примеры изощренного лицемерия, или, по-церковному, лукавства “женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины” (2 Тим. 3, 6-7). Кровь стынет в жилах, когда читаешь эти обличения Апостола. Не я ли, Господи?

Пожалуйста, пожалуйста, не удивляйся, какие кругом тебя грешники, и не обличай их, желая немедленно обратить и спасти. Одна особа из начинающих пришла навестить старого больного профессора и с порога возмутилась: “Как вы можете в среду бутерброды с сыром есть}. Вы же скоро умрете и пойдете прямо в ад!”. Что он подумает о христианах, ведь они — это решительно всем известно — должны проявлять доброту и сострадательность. Вот и попадешь в категорию тех, о ком в Евангелии говорится: из-за вас хулится имя Божие у язычников.

Выжми себя покаянием.

Пора наконец приняться за свое захламленное жизнью сердце…

(Олеся Николаева)

“Пойду к Отцу моему”

М. аккуратно посещает храм, где, по ее словам, “очищается”: “И верится, и плачется, и так легко, легко” — цитирует она с воодушевлением. Романтическая взвинченность настораживает; действительно, однажды М. разговорилась и потрясла терминологией, более чем странной для православной прихожанки: аура, аккумуляция биоэнергии, эпоха Водолея и даже Космический Разум. Еще она поделилась интимными подробностями биографии, щеголяя немыслимой раскованностью:

— Я по гороскопу Телец, собственница и ревнива… всегда ухожу первая, длить отношения некрасиво, если нет доверия…

Возражения ничуть не поколебали ее уверенности: даруемая Богом и Православием свобода допускает любую широту взглядов, а что до внебрачных связей, то “Христос простил именно ту грешницу, которая возлюбила много! ”. Между прочим, касательно евангельского эпизода у М. немало союзниц, не разумеющих, что много (т. е. сильно) грешница возлюбила — Христа. Таким образом, присутствие в церковной ограде еще не означает Православия.

В.В. Розанов сто лет назад констатировал: в современном мире Христос имеет дело отнюдь не с “естественными” рыбаками; теперь Ему, чтобы пронизать чью-нибудь душу, нужно преодолеть громадную толщу мусора: гимназию, университет, казенную службу, танцишки, флиртишки, знакомых, друзей, книги, Бюхнера, Лермонтова… Человек третьего тысячелетия вычеркнет, пожалуй, Бюхнера с университетом, а то и с Лермонтовым, но придется включить многое другое, к примеру, жирный слой всякой всячины хотя бы из TV, которая стократно перевесит розановский список. Не говоря уж о потоках грязи, изливаемой с экрана, — мы прилежно воспитывали в себе “окамененное нечувствие”, когда изо дня в день с интересом наблюдали, как мучают, терзают, убивают — и при этом пили чай; мы незаметно приучились пренебрегать нравственными критериями, когда любовались остроумным аферистом, обаятельной проституткой, сентиментальным бандитом. “Аще видел ecu татя текл ecu с ним, и с прелюбодеем УЧАСТИЕ твое полагал ecu”…

Коль скоро сердце загорелось желанием идти к Отцу — необходимо извергнуть вон мусор и грязь, все эти свинские рожки, питавшие нас “на стране далече”. Но как! Они же съедены и переварены, они у нас в крови, они неотделимы от нашей бесценной неповторимой личности! Элизу в “Пигмалионе” Б. Шоу научили грамотно вести беседу о погоде — и она блистала стерильной речью, пока разговор не коснулся знакомой темы; тут, получив сигнал, мгновенно включилась толща подсознания и тонкая леди заговорила на родном жаргоне:

— А я смекаю, кто шляпку спер, тот и тетку укокошил!

Так и мы; с ходу усваиваем христианские термины — “искушение”, “брань”, “помыслы” — но к Богу не приближаемся; Ему нет места в толчее “культурных ценностей”, которыми мы напичканы до отказа. При просеивании их сквозь тонкое сито евангельских заповедей возникает справедливое опасение: останется ли после хоть что-нибудь? И правда, отложив романы и отключив телевизор, жалуемся на “пустоту, маразм и отупение”. Что ж! Самым плодотворным будет зафиксировать открытие: вот она, бедная моя душа — слепая, глухая, безсловесная дурында — зато подлинная, натуральная, без фальшивых цветастых наполнителей.

Перемена мыслей.

С греческого “покаяние”, “метанойя”, переводится как “перемена мыслей”; несомненно Евангелие обозначает этим словом радикальное изменение всего мировосприятия, а вслед за тем — всего человека. Легко ли изменить свой ум, можно судить по опыту тех, кто лечился от наркомании: главная проблема, оказывается, не в физиологической зависимости, а в стереотипе мышления, в той схеме, которая впечатана в мозг и программирует наши цели, желания и поступки.

Нас не учили.

Многие отождествляют покаяние с исповедью и ожидают немедленных результатов: я перечислила все свои грехи, почему | же они меня не оставляют? Другие путают покаяние с раскаянием: бурно сожалеют о своем прошлом, еще и приговаривая: “нас не учили”, “мы не знали”, и тоже остаются без плода. Вспомним героиню “Унесенных ветром”, знаменитого романа Маргарет Митчелл, который все мы, хоть и тайком от самих себя, прочитали — романа, бичующего женские пороки столь же безжалостно, сколь и безошибочно: рука автора — ведь женская! — не знает пощады. Скарлетт, воспитанная матерью-христианкой в правильных понятиях долга, кротости и жертвенной доброты, признает эти высокие идеалы, но оставляет их “на старость”, желая прежде насладиться всеми радостями жизни; постепенно слепой эгоизм и необузданное тщеславие все более порабощают ее живую, щедро одаренную горячую душу, уделом которой становится ранняя усталость, нравственное опустошение и боль одиночества, заглушаемая алкоголем.

“Я подумаю об этом завтра” — неплохая порой формула, может удержать от крайностей отчаяния, но ведь и завтра ничто само собой не исправится, ибо наказание наше растет из нашего же сердца; и честная писательница ставит точку, не видя способов осчастливить героиню. А честная читательница, вздохнув над горькой судьбой обаятельной, несмотря ни на что, американки, примерит на себя ее страсти, извлечет уроки женской логики и порадуется, что в Православии есть покаяние.

Нам предстоит лечение — небезболезненное и весьма длительное, о чем повествуют притчи о Царстве Небесном (Мф. 13); Господь сравнивает процесс его возрастания внутри нас (Лк. 17, 21) с ростом горчичного дерева из крохотного зернышка, почти из ничего — оно может достигнуть, как в Палестине, высоты до четырех метров и принесет плоды, но понадобятся годы и годы. Или образ закваски: вскиснуть, перебродить предстоит трем мерам муки; много это или мало? В Толковой Библии (под ред. Лопухина) объясняется: еврейская мера (сата, эфа) вмещала 432 яйца! Один священник утверждал: чтобы всё переквасилось, монаху нужно двадцать лет; не монаху, наверное, больше; безошибочным будет считать — вся оставшаяся жизнь.

Нескончаемая битва! Ее технология четко представлена в Житии преп. Марии Египетской; жестокий пустыннический подвиг сегодня, конечно, неповторим, но в чем-то и мы, такие слабые и ничтожные, можем подражать великой Марии. Вспомним: семнадцать лет, соразмерно семнадцати годам самозабвенного разгула плоти, преподобная сгорала в огне сладострастных ощущений, мучилась от воспоминаний о былых наслаждениях, корчилась от стыда и отчаяния, теряя надежду вырваться из порочного круга. Но каждый раз, когда угнездившаяся внутри гадина поднимала одну из множества своих мерзких голов, подвижница ополчалась на нее, падая ниц, к ногам Христовым, и всем существом исповедуя совершенное безсилие, нищету и наготу душевную7, плакала и умоляла Бога о помощи — и Он посылал утешение. Его милость, Его благодать становились ее оружием, но победа принадлежит ей: ведь это она страдала и боролась.

Карабкаться изо всех сил.

Выжми себя покаянием — формулирует преп. Ефрем Сирин. Возникает грубоватая ассоциация: стираешь белье, на вид не такое уж грязное; полощешь, выкручиваешь — стекает липкая, мыльная жижа; опять полощешь, опять выкручиваешь, и опять вода скользкая, мутная… удастся ли когда-нибудь досуха выжать из себя гниль и сырость, чтобы осталась ничем не разбавленная самая суть… Покаяние есть завет (договор) с Богом об исправлении жизни, как говорил св. Иоанн Лествичник. Решаясь идти за Христом, заключаем с Ним союз, соглашение: Он вытаскивает нас из болота, но и мы обязаны карабкаться изо всех сил — или хотя бы не упираться, то есть не искать в себе достоинств, не придумывать оправданий, не прикрывать безобразие страстей благовидными названиями, одним словом, не выдавать вонючую помойку за цветущий сад. “Братцы! За что купили, за то и продавайте”, — призывал старец Леонид (Лев) Оптинский. Не рвись немедля достигнуть совершенства и не удивляйся своим падениям, хотя прошел уже целый месяц или целый год новой жизни. Одна бывшая дама сразу по крещении бросила курить, а спустя сколько-то времени закурила вновь и пришла в отчаяние. Родственник-христианин успокоил ее: это очень хорошо, иначе ты бы думала, что уже святая. Падениям “надлежит быти”: наши гнусные порывы, подлые инстинкты, мерзкие привычки пусть выползут наружу, иначе же не узнать, какие внутрь нас гнездятся гады. “Кто возжигает огонь (веры), терпит сперва от дыма (страстей)”, — говорила преп. Синклитикия.

Беги от Егтпта.

Лукавый пол! Твой дар лишь только лицемерить!

(Иван Дмитриев)

…Несколько дней ходила с температурой, пока не случился обморок; “скорая”, больница, градусник зашкаливает, бред и галлюцинации: какие-то черные, мохнатые, невыразимо страшные твари раздирают мне грудь, вижу свои легкие в лохмотьях и понимаю, что добираются уже до сердца — тогда конец, и кричу:

— Господи! Ведь умираю!

И тут сверху, с неба простираются белые прозрачные руки, задергивают, стягивают ткани, плоть мою, преграждая вход этим страшным, а сердце забирают и уносят ввысь. Мне хорошо, боль прошла, я наслаждаюсь покоем и плачу в полузабытьи… Через сколько-то времени вижу опять прекрасные руки и мое сердце в них… маленькое, сморщенное, серое, как баранья печенка из холодильника… и так брезгливо бросают его мне, и слышу голос:

— Богу не нужно твое ледяное сердце!

Имя Вера словно тоже свидетельствует о незаурядной мистической одаренности рассказчицы, которая сподобилась необыкновенного видения. Ей в одночасье открылось то, до чего другие дозревают годами. Не обстоятельства, не эпоха, не погода, не друзья, не враги — виной всему этот мерзлый комок, от которого “исходят злые помыслы” (Мф. 15, 19) и который не оживет, пока мы глядим на себя с полными сострадательных слез глазами и втайне надеемся, как героиня известного романа, что явится некто и скажет: “Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!”. Любая из нас поведает с тихой грустью, как с детства терпела от непонимания, как окружающие не ценили, как возводили клевету (волшебное слово — мигом аннулирует любую критику в наш адрес!), как предавали и воздавали злом за наше добро.

Христа тоже гнали.

— Знал бы ты, сколь я пережила! — возражала пожилая прихожанка священнику, призывавшему ее открывать свои грехи.

Кухарка, увольняемая из религиозной организации за воровство, патетически восклицала:

— Христа тоже гнали!

Зато милая и весёлая Е., сумевшая и семью сохранить, и детей довести до Церкви, печально говорила:

— Одни ошибки! Погляжу назад — чего только ненаворочено, и всё — моими собственными руками.

И стишок на эту тему читала, забылся теперь.

Привыкая жить с Богом, мы постепенно приобретаем опыт доверия и отдаем себя в Его волю, как в руки умелого Скульптора, отсекающего от уродливой глыбы всё лишнее, чтобы засиял скрытый под пластами мертвого камня образ Божий, в котором и содержится сущность человека, неповторимая драгоценная пред Ним личность. А “пока мы лиц не обрели”, нам свойственно сочинять себя по какому-то, не обязательно даже высокому, но чем-то привлекательному образцу, состряпанному из романов и фильмов, и эту карикатуру выдавать за свою неповторимую душу, и внушать ложный образ окружающим, в том числе и духовнику на исповеди.

А всего-то и нужно: “У меня нет мужа”. Ведь могла бы сказать: на охоте, мол, или коз пасет — в конце концов даже не очень и солгала бы, имела же кого-то. Но сказала правду, не формальную, а настоящую, выражающую суть отношений: мужчина не был ее мужем. И, несмотря на вопиющее нарушение благочестия, удостоилась великой милости от Христа. Он ведь всё знает и поэтому не ждет от нас “успехов”, с победным рапортом о том, сколько грехов побеждено и сколько еще осталось победить, чтобы получить льготную путевку в рай.

Самарянка обрадовала Господа искренностью. Но мы предпочитаем “приличия”, тщательно пряча, даже от себя, мириады мелких пакостей — из-за их кажущегося нам уродства, неблаговидности, несообразности измышленному “идеалу” — и тем самым загоняя их поглубже внутрь, где они продолжают гнить и отравлять нас — причем и физически. Известно, что болезни желудка свидетельствуют о неудовлетворенных амбициях, а “ком в горле” — о беспринципности (глотаем всё, избегая конфликта), а ревматизм и артроз — о ропотливости нрава, вызывающей перенапряжение мускулов и т. д. ; кому интересно, можно почитать специальные книги, их уже много. Легче признаться в убийстве (аборте), потому что есть лазейка оправдаться неблагоприятными материальными и другими обстоятельствами — чем в зависти, лживости и кокетстве, которые невозможно мотивировать “объективной необходимостью”.

Горькое лекарство.

Стыдно, о да. Но именно стыд и оказывается самым целительным средством, если только мы не наловчимся преодолевать его, уговаривая себя перед исповедью: “все так делают… я не грешнее других”. Необходимо принять это горькое питье, эту чашу позора, в которой не видно дна. Лицемеря и скрывая симптомы, мы препятствуем Врачу в лечении нашей души; болезнь тогда развивается во всё более сложном притворстве, обезсиливающем личность: ложное “я” непрочно, неустойчиво, и в конце концов не тронутая покаянием природа прорывается — истерикой, депрессией, отчаянием, вплоть до сумасшествия и попыток суицида.

И, пожалуйста, не говорите, что наказывает Бог! Возможно, и Ева после грехопадения нашла миллион оправданий: например, зачем это Он понавешал тут красивых плодов, которые нельзя есть, почему дал мне безвольного мужа, который позволил себя уговорить, и, наконец, совсем уж безотказное, все дочери Евы усмиряют им разбушевавшуюся совесть: такой уж Он меня создал!

Не мучай себя и других вопросами и недоумениями. Дай место времени. Доверься Богу; неверный образ Бога, Которого мы представляем по своему образу и подобию, наделяя злопамятностью, брюзгливостью и мстительностью, порождает массу глупостей. “Господь не такой жестокий, как мы”, — говаривала одна старушка. Не смей никогда допустить к себе смрадную мысль: Он не простит! — что бы ты ни натворила, даже такое, чего сама не простила бы никогда и никому. Ежедневно неопустительно читай Евангелие и утешайся примерами обращения Его с подобными нам грешницами: Он знал про них всё, но никого не отверг и даже не читал нотаций, а с любовью и терпением возвращал Своему заблудшему созданию статус чада Божия и надежду на исправление.

В рай можно войти только с другими.

…Но лучше в поношенье пребывать, Чем смрад и гной тщеславно и лукаво нарядною рубахой прикрывать.

(Иеромонах Роман)

ЭГО; Я; “Яшка”

М.Л. крестилась в конце января, и вскоре наступил Великий пост. — Тошно было, враг сильно нападал…



  • Каким образом враг нападал?

  • Известно каким — помыслами: сущий, мол, мрак

это христианство… и без него люди живут. Тогда Господьменя и поманил… показал во сне рай. Там всё такое… зеленое
и золотое… но главное: все любят меня и я всех люблю!

Конечно, ничего совсем уж неожиданного нет в этом сне: как ни скудны эти сведения в Священном Писании, все знают, что Царство Божие есть мир абсолютной гармонии — красоты, любви и правды. Но, дочери Евы,, мы вожделеваем присвоить и съесть “приятное для глаз”, стащив на землю. Господь окрылил нас стремлением к совершенству, к почести вышнего звания, но мы, вслед за праматерью внимая посулам лукавого, выбираем лживое “как боги” и, как она чрез магию запретного плода, ожидаем восхитить что полагается по статусу богини. А что же приличествует богине? Властительство? Безмятежный покой? Всеобщее поклонение? Исполнение любых желаний? Или, как формулирует кошка Томасина (она же богиня Бает) в трогательной повести Гэллико, “у нас, богов, нет ни добра, ни зла, одна лишь наша воля”!

“Я нуждаюсь в гармонии больше, чем в еде, питье и сне”, — признавалась одна весьма женственная женщина — певица и киноактриса Марлен Дитрих, выражая общую для нас жажду… Но гармония без Бога… Не мечтается ли нам стройный порядок мироздания, в центре которого Я — как непреходящий объект любви и благодарности? Мироздание может быть урезано до семьи или ограничиться мамой, подругой и собакой, или даже одной собакой — но чтобы в центре обязательно Я. И тешимся иллюзиями, и всю-то жизнь заботливо рисуем, лепим и украшаем убогую цитадель, кукольный дом, населенный игрушками; пусть не настоящий, но он — МОЙ, он мне уютен, потому что я в нем хозяйка.

Привыкнув жить без Бога, мы не ощущаем Его присутствия в мире и, если честно, нас это устраивает: когда Он далеко, мы вправе поступать по своим прихотям. Евангелие требует от нас отказаться от общепринятого и приятного способа существования по прихотям, или по страстям, как их именует подвижническая литература; таково первое необходимое условие спасения. Страсть по-гречески “пафос”; от “пафоса” — “патология”, болезнь; термин хромает, потому что позволяет трактовать “болезнь” как нечто внешнее, от нас не совсем зависящее: оступился — перелом, простыл — грипп, потеплело — давление; так же и в духовном: бес попутал — согрешил.

Один психолог-педагог ввел в обиход понятие ЭГО-ВЛЕЧЕНИЯ, которое выражает суть гораздо точнее, подчеркивая источник влечений-болезней-страстей: ЭГО, “Я”, “яшка”, говорил о. Алексий Мечев. Становится яснее, почему терпят неудачу попытки победить прежде чревоугодие, затем сребролюбие, а после ополчиться на тщеславие: эти головы принадлежат одному дракону, они быстро отрастают снова, пока не убит сам дракон, требующий для себя, гребущий под себя, живущий ради себя, соблюдающий свой интерес. Вот главный враг наш — эгоизм, САМОСТЬ.

Грехи наши сплетены в тугой клубок, и так срослись с самым существом, и так виртуозно прикидываются добродетелями — дифференцировать их непосильная задача. Ну например: когда от А. ушел муж, она быстро достигла 90 кг веса. Квалифицировать сие как “невоздержность в пище” глупо: она восстанавливала равновесие, утешаясь вкусненьким. Б., наоборот, ушла от мужа-безбожника: нашла наконец повод избавиться от обузы; В., напротив, не уходит от мужа, сквернавца и развратника, рекламируя свое терпение “по апостолу Павлу”, а на самом деле трусит остаться без средств и привычного комфорта.

Мы неистощимы в изобретении благословных оправданий: когда свет не мил, пойти купить хоть катушку ниток, хоть кусок мыла и получить облегчение — сребролюбие ли тут? Поздней ночью мать ждет не дождется сына; конечно, обзвонит все больницы и морги, верующая еще прочитает акафист, а если покается потом, то разве в “маловерии”. А в сущности в этот момент она судорожно оборонялась в страхе: если что… то как же Я?! И спешила успокоить себя, любимую. После разрыва с женихом Н., жестоко страдая, уехала из родного города, “с глаз долой”; мать, не терпя разлуки, ежедневно терзала ее звонками и жалобами:

— У МЕНЯ был сердечный приступ! Скорую вызывали!

Выйти из темницы.

Наша обычная реакция на чужую беду: “Ах, Я так расстроилась!”. И мы всегда готовы проявить СОстрадание: какой благородный повод покрасоваться в центре событий без всякого ущерба, а то и с прибылью для собственной гармонии.

Чтобы встретиться с Богом, нужно выйти из себя, выцарапаться из этой глухой, без окон и дверей, темницы, где тебя никто никогда не найдет!

…Свой сон о рае М. Л. поняла так, что Господь определит нас “по интересам”, по сродству душ, в теплые компании, и лишь лет через десять осознала: там, у Него, просто нет эгоистов!

О том же говорил А. С. Хомяков: в ад каждый идет сам по себе, а в рай можно войти только с другими.

Пока не научимся смотреть внутрь себя, мы подвержены соблазну вести злорадное наблюдение за другими прихожанами и заключать с удовлетворением: они не лучше, а то и хуже меня. Такая позиция в высшей степени неплодотворна! Ко Христу ведь идем, а не к соседям, а у Него нет недостатков.

Перекувыркнуться, чтоб похлопали.




    • Почему ты упала?

    • Я выставлялась перед ним, сэр.

    • Это очень хороший ответ!

(“Хроники Нарнии” Клайва Степла Льюиса)

Я же так нужна.

САМОлюбие наше — корень всему злу; оно, пишет преп. Амвросий, если дотронуться до него пальцем, кричит “кожу дерут!”; на клиросах почти всегда накаленная атмосфера: всякое замечание регента встречает отпор в форме обид, слез или оскорбленного молчания; зато там, где нам оказывают уважение, мы способны вытерпеть любые неудобства. В исповедальне Лавры паломница жалуется, как загружена сверх сил на приходе: и торгует, и газету выпускает, и по властям бегает — помолиться совсем времени нет! Но когда духовник советует всё это сократить ради единого на потребу, глядит на него, как на несмышленыша:

- Что вы, батюшка, я же так нужна!
Сладостное ощущение незаменимости и власти порождает широко распространенный на приходах конфликт:

- Вровень с настоятелем хотят быть, — вздыхает один священник.



  • Да нет… чуток повыше, — поправляет другой.

Но отказ от положения, которое кажется слишком высоким для нас, вовсе не является признаком смирения: как правило, он означает опасение, как бы на новом месте не вылезло наружу несоответствие, болезненное для нашего самолюбия. “Не беда, — писал старец Оптинский Макарий монахине, боявшейся согласиться на должность казначеи, — не справишься, так сместят”. Вот простота! Кому она доступна?

Монахиня Л., поставленная начальницей скита, отупев от слез и тяжких дум, машинально листала под руку попавший том св. Феофана Затворника, и в глаза ей бросилась фраза из его письма: “Нет никого пригодного к своей должности, даже водовоза…”. Бедная Л. рассмеялась и вдруг поняла, что все ее муки — “от высокоумия”, от нафантазированных идеалов, к достижению которых она возомнила себя готовой. Другая монахиня, адресат преп. Амвросия, “по смирению” отказалась от послушания и так изводилась потом, что старец уличил ее в двоедушии: “Иное ты мне писала, а иное думала. На словах была покойна, а на деле беспокоилась, что лишилась казначейской чести и сопряженного с нею значения в монастыре”.

Тщеславие просто одна из форм, в которую переливается наш эгоизм. Грех этот присущ в той или иной степени всем земнородным; у мужчин он обычно проявляется в наивной похвальбе, ради компенсации кажущейся своей малости или неудачливости; будучи распознан после чтения соответствующего текста у Лествичника, при самонаблюдении он проходит, как детская болезнь. Наше же тщеславие сравнимо разве что с повиликой, неистребимым сорняком-паразитом: не имея собственного корня, она обвивает любое растение, какое встретится, и губит его, иссушая.

  1   2   3   4   5

  • Дай мне место, Магдалина, У Христовых ног.
  • Выжми себя покаянием.
  • Карабкаться изо всех сил.
  • В рай можно войти только с другими.
  • Я же так нужна.