Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Рассказы Юрия Казакова и Михася Стрельцова




Скачать 230.84 Kb.
Дата09.07.2018
Размер230.84 Kb.
ТипРассказ
Л.В. Скибицкая «Правда чувств»: рассказы Юрия Казакова и Михася Стрельцова Юрий Казаков и Михась Стрельцов в русско-белорусском контексте позиционируются как художники лирического типа постижения жизни. Эстетические принципы творчества писателей формируются в 50–60-е годы ХХ столетия, на волне «лиризации» словесного искусства, связанной с изменениями историко-культурной ситуации, общей для советского пространства. В русской и белоруской литературах в это время обнаруживаются сходные типологические тенденции, и сам процесс литературного взаимодействия приобретает новые формы: не опережение (как это было до оттепели), а параллельное формирование близких эстетических явлений. В целом русская и белорусская лирическая проза представляет сложный нравственно-философский и эстетический феномен. Она демонстрирует качественные «сдвиги» в искусстве слова, изменение координат литературной эволюции. Не случайно именно лирическая проза в советском литературоведении стала предметом яростных дискуссий, в которой приняли участие и авторы, стремившиеся отстоять право на существование лирической прозы наряду с эпической. Во многом это объясняется установками советского литературоведения, его определенным схематизмом в подходе к осмыслению новых фактов и явлений литературной жизни. Об этом напишет Ю. Казаков в статье «Не довольно ли»: «Она [лирическая проза. – Л.С.] не могла не вызвать ожесточение известной части критиков, потому что сначала робко, а потом все смелее начала ломать установившиеся каноны как в самой прозе, так и в критике. Да, и в критике, потому что писать о лирической прозе набором штампов и газетных прописей, составлявших лексикон рецензий о «производственных» романах, уже нельзя было, нужно было подтягиваться до уровня нового писателя» [7, с. 518]. Критик нового поколения, Михась Стрельцов выскажет близкие казаковским мысли: «…гэта… недапушчальна, ненавукова і прынцыпова няправільна, бо калі і можна чаму аддаваць перавагу, дык толькі твору таленавітаму перад слабым і незалежна ад жанру і стылёвай прыналежнасці. Мусіць, варта памятаць, што ў мастацтва, пры ўсіх ягоных метадалагічных і стылёвых абліччах, адзіны выток, адзіная мэта – самым аптымальным і ўражлівым чынам закрануць пачуцці і думкі чытача» [9, с. 370]. Лирическая проза и в современной науке о литературе относится к числу наиболее активно изучаемых явлений. Критики рассуждают о ее родовой, жанровой, стилевой характеристиках, не приходя пока к единому мнению: от восприятия лирической прозы как «жанра» (Э. Бальбуров) до определения ее как стилевой организации речевого материала (см.: Литературная энциклопедия терминов и понятий. Гл. ред. и сост. А.Н. Николюкин, М., 2003). Полагаем, что причиной такой терминологической нестабильности является диффузионная родовая природа явления, которая проявляется на всех уровнях, жанровом в том числе. Основные признаки лирической прозы, обусловленные сосуществованием и взаимодействием в ее поэтике свойств лирики и эпоса: ассоциативность, прерывистость, моноцентричность повествования, сиюминутность изображения, бесфабульность или наличие своеобразного лирического сюжета, складывающегося из передачи размышлений, чувств, ассоциаций, воспоминаний героя, максимально сближенного с автором, усложненная образность художественного языка – органично воплощает малая повествовательная форма. (Не случайно в жанровой системе творчества Ю. Казакова и М. Стрельцова доминирует рассказ). В 1950–1960-е годы ХХ века лирическая проза переживает подлинный расцвет. Это касается не только русской, но и белорусской литературы: в русской литературе появляются лирически «ориентированные» произведения К. Паустовского, М. Пришвина, В. Солоухина, О. Берггольц, Е. Носова, Ю. Куранова и др.; в белорусской – проза Янки Брыля, молодых авторов – В. Адамчика, В. Короткевича, Б. Саченко, И. Чигринова и др. Указанные «ряды» можно продолжить, однако они будут неполными в любом случае, если не включить в них имена двух писателей, которые, на наш взгляд, лидируют в лиро-прозаическом процессе 50–60-х годов, – Юрий Казаков и Михась Стрельцов. Достижения этих писателей органично вливаются не только в русло национальных литератур, но и в контекст мировой литературы. Об этом свидетельствует и точное наблюдение современного критика: «Они существуют в литературе рядом: «Антоновские яблоки» – «Старик и море» – «Уроки французского» – «Во сне ты горько плакал» – «Смаление вепря» [2]. Оснований для рассмотрения типологической параллели «Казаков – Стрельцов» немало, и они подчас просто поражают. Обе фигуры и в русском, и в белорусском литературоведении осмысливаются как феноменальные явления: критики говорят о «загадке» этих писателей (например, статья Н. Игруновой «Загадка Михася Стрельцова»; такой же пафос определяет исследования Ю. Нагибина, М. Холмогорова, Ю. Грибова и др. о творчестве Ю. Казакова). Номинация «загадка» имеет в данном случае не только метафорический смысл – она напрямую связана с существенным вектором творчества названных прозаиков. М. Стрельцов писал: «Загадка ёсць у лёсе кожнага мастака…» [9, с. 241]. Он и попытался представить литературно-художническую версию «загадки Богдановича», именно так назвав свою повесть. Подобную попытку в свое время предпринял и Юрий Казаков: стремясь разгадать загадку Лермонтова, он написал рассказ «Звон брегета». В жанровом отношении это произведение можно было бы классифицировать как «историко-биографический» рассказ – та же задача, что и у Стрельцова, только в другом жанре. Попытаемся осмыслить отдельные аспекты связи творчества Юрия Казакова и Михася Стрельцова, учитывая при этом, что творчество писателей в типологическом плане детально пока не рассмотрено. Исключение – статья Натальи Игруновой, которая наиболее точна в своих предположениях относительно того, с кем сравнивать «явление» (именно так определил масштабы личности Стрельцова Рыгор Бородулин) Михася Стрельцова в русско-белорусском литературном процессе. Итак, оба художника слова приходят в литературу в 50-е годы. Ю. Казаков старше М. Стрельцова на 10 лет. Этот временной отрезок впоследствии перестанет быть особо существенным: писатели уйдут из жизни в 55-летнем возрасте, своим преждевременным уходом оставив ощущение «незавершенности», «неразгаданности». Личная жизнь их также имеет немало параллелей: та же неустроенность, тот же душевный надлом, который приводил к серьезнейшим проблемам со здоровьем, во многом похожий итог. Между тем творческая жизнь обоих писателей реализовалась совершенно в другой палитре: гармоничной, сочной, живой, как цветовая гамма их произведений (не случайно там доминируют синий и зеленый цвета). Ю. Казаков и М. Стрельцов – представители «филологического» поколения (термин принят белорусским литературоведением, однако вполне уместен для обозначения поколения Ю. Казакова в русской литературе). В 50-е годы на первом курсе Литературного института учился Юрий Казаков, который практически в одночасье стал писателем – после задания руководителя семинара В.Б. Шкловского написать новеллу. У Казакова получился рассказ «На полустанке», который высоко оценили, кроме преподавателя, и К. Паустовский с В. Катаевым. Михась Стрельцов заканчивает в 1959 году отделение журналистики филфака БГУ, дебют – рассказ «Блакітны вецер» (1957). Читаем в авторитетном издании «Гісторыя беларускай літаратуры»: «Першае апавяданне Міхася Стральцова засведчыла яго літаратурны феномен… твор… вызначаецца, паводле стылёвай манеры, інтанацыі, пачуцця мастакоўскай меры як абсалютна сталы, прафесіянальны. Па сутнасці, празаік у сваім станаўленні абмінуў стадыю вучнёўства. Яно засталося ў ценю…» [2, с. 405]. Сравним: «Его рассказ «На полустанке» высоко оценили… Казакова перевели на отделение прозы, и все приходили смотреть на странного долговязого очкарика, который сразу, с одного прыжка достиг высокой планки мастерства: вот что значит талант…» [3]. Как видим, начало творческого пути у писателей не просто сходно, а практически полностью совпадает. Исследователи уже обозначили составляющие прозы авторов: «утонченная стилистика, благородная красота и живописность русского языка, чувство художественной меры» (о Ю. Казакове) [3]; «імпрэсіяністычнасць» успрыняцця, эмацыянальная чуйнасць… тонкі лірызм, пачуццёвая, інтэлектуальная і стылявая далікатнасць, асацыятыўнасць мастацкага мыслення…» (о Стрельцове) [2, с. 404] – и на этом уровне очевидны совпадения. Ю. Казаков приходит в литературу, чтобы, по его словам, «возродить и оживить жанр русского рассказа» (письмо В. Конецкому в ноябре 1959 года). И все его творчество преимущественно представлено в этом жанре. Его рассказы не мог читать «без слез» мастер русской лирической прозы К. Паустовский. М. Стрельцов также начинает с рассказов. Янка Брыль, корифей лирической белорусской прозы, благословил молодого автора на нелегкое поприще служения литературе. Однако в отличие от Казакова, белорусский писатель реализовал себя во многих жанрах: к 30-летнему возрасту он «прощается» с рассказом, написав ему своеобразную «эпитафию» – произведение «Смаленне вепрука», а потом обращается к поэзии. Критики указывают на такую особенность таланта Стрельцова: «В своем творчестве он не терпел повторов, редко останавливался на одной и той же жанровой модификации. Если жанр «сопротивлялся», Стрельцов не пробовал преодолеть сопротивление – он изменял сам жанр, чтобы тот стал пригодным для художественного открытия…» [2, с. 414]. Стрельцов-критик, размышляя над природой лирического таланта вообще, подчеркивал стремление писателя лирической концепции постижения жизни освоенный фрагмент действительности «упісаць у шырокую, найшырачэйшую, хоць і не аформленую сродкамі мастацтва, раму жыцця…» и указывал, что «…не пісьменнік выбірае жанр, а жанр выбірае яго…» [9, с. 339–340]. В представлении Стрельцова лирическая концепция жизни, связанная с понятием неограниченности бытия, с одной стороны, «диктует» форму выражения, а с другой – детерминируется «требованиями» жанра. Задача автора в таком случае – привести к соответствию «жанровое мышление» и «жанровый выбор», что и осуществил Стрельцов в собственном творчестве. То же происходит с жанром рассказа и у Казакова: заявленная им программа «возрождения» рассказа есть не что иное, как «раздвижение» границ жанра. В его произведениях, как правило, ничего не происходит – вместо событийной наполненности возникает нечто иное: картина тайных движений души человеческой, в которой нет и не может быть некоей заданной структуры, а, наоборот, существует свободная связь, не подчиняющаяся никаким законам извне. Казаков настаивал на том, что задача литературы – «изображать именно душевные движения человека» [6, с. 177]. Эту «романную» по масштабу задачу он решает в жанре рассказа, который «учит видеть импрессионистически – мгновенно и точно» [4]. Малая проза Ю. Казакова и М. Стрельцова – наглядный образец той свободной повествовательной формы, в которой скорее выражается чувство, нежели мысль, а сам образ становится основным структурообразующим принципом. Ощущая неразрывную связь с поколением, писатели тем не менее шли чуть в стороне от него. В литературном контексте 50–60-х годов их творчество связано со стремлением соединить социальную и экзистенциальную сферы человеческой жизни в художественном дискурсе, что ощущается уже на уровне заголовочного комплекса. Даже простая статистика довольно красноречива в случае Ю. Казакова и М. Стрельцова. «Голубое и зеленое», «Двое в декабре», «Осень в дубовых лесах», «На острове», «Адам и Ева» и т.д. – Ю. Казаков; «Пасля завірухі», «Восеньскі ўспамін», «Сена на асфальце», «Блакітны вецер», «Двое ў лесе» и т.д. – М. Стрельцов. Такие заглавия формируют, «программируют» читательское восприятие, авторами намеренно актуализируется рецептивная «интенция» (В. Тюпа), ибо сущностная характеристика лирической прозы напрямую связана с читательским восприятием и сотворчеством. «Душевное движение» (Ю. Казаков), или «правда чувств» как предмет изображения в лирической прозе призваны вызвать ответное «движение» в воспринимающем сознании. Однако что есть «правда чувств» Как понять рационально, аналитически образы «осень в дубовых лесах» или «сено на асфальте» В них ритм, музыка, слово представлены в нерасчленимом единстве – они синкретичны, как и авторские дефиниции лирической прозы. Например, определение Янки Брыля, цитируемое Стрельцовым-критиком: «Вас когда-нибудь били по обнаженному сердцу..» Вось што такое лірычная проза» [9, с. 371]. Или казаковское определение лирической прозы: «…и вздох может пронзить» [7, с. 518]. Синкретическую природу имеет и определение Казаковым «достоинств» лирической прозы: «…чувствительность, глубокая и вместе с тем целомудренная ностальгия по быстротекущему времени, музыкальность.., чудесное преображение обыденного, обостренное внимание к природе, тончайшее чувство меры и подтекста, дар холодного наблюдения и умение показать внутренний мир человека…» [7, с. 518]. Эти составляющие образуют слитное, нерасчлененное единство, подобное начальному синкретизму. Такую синкретичность и манифестируют заглавия. Причем в качестве первичного манифеста выступает уже имя автора, а заглавия окончательно «проясняют» ситуацию. Сравнительное рассмотрение заглавий рассказов указывает на характерные совпадения, которые в отношении художников лирической концепции жизни носят не случайный, а, скорее, закономерный характер. Такие совпадения обнаруживают следующие «пары» заглавий: «Голубое и зеленое» (Казаков) и «Блакітны вецер» (Стрельцов), «Двое в декабре» (Казаков) и «Двое ў лесе» (Стрельцов), «По дороге» (Казаков) и «Перад дарогай» (Стрельцов), «В город» (Казаков) и «I зноў, зноў горад» (Стрельцов) и некоторые другие. Креативная функциональность, связанная с авторской волей, проявляется в этих заглавиях в стремлении творцов создать максимально точный образ, предельно концентрирующий художественный мир произведения, «стягивающий» к себе все нити повествования. Одновременно это актуализирует не столько эпическую, сколько лирическую составляющую: в лиро-прозаическом тексте в центре находится лирический в своей основе образ. Называя рассказ «Осень в дубовых лесах» (Казаков) или «Восеньскі ўспамін» (Стрельцов), авторы не столько очерчивают границы воссозданной художественной действительности, сколько указывают на центр, ядро созданной художественной модели. И читатель, условно говоря, «вбирает» в себя этот образ – так же целостно и нерасчлененно. Заглавие, манифестирующее подобный образ, при этом может получить конкретное словесное выражение в художественном мире, оно также может быть импрессионистическим по своей структуре. Различие в композиции заголовочного комплекса в соотнесенности с художественным миром позволяет понять специфику лирического мироощущения каждого автора. Обратимся для примера к ранним рассказам «Голубое и зеленое» Ю. Казакова и «Блакітны вецер» М. Стрельцова, заглавия которых указывают на определенное сходство (хотя бы в колористике). Время создания этих произведений играет особую роль: именно в них, на наш взгляд, определялись векторы эстетических пристрастий авторов. В обоих рассказах словесно-образные компоненты – «голубое и зеленое» (у Казакова) и «голубой ветер» (у Стрельцова), одновременно выступающие в качестве заглавий, являются апофеозом лирического чувства. Личности персонажей и авторов характерным образом преломились в этих образах. Однако если Казаков сосредоточен на цвете как основе образа, то Стрельцов добавляет к нему движение, стремительность. Если цветовой образ соответствует эмоциональному уровню Алеши, то, безусловно, синэстетический по своей структуре компонент «голубой ветер» адекватен сознанию героя Стрельцова. Внутреннее строение образа «голубое и зеленое» импрессионистично; он соткан из многих штрихов и ни разу конкретно не обозначен в речевой ткани рассказа (кроме заглавия). Он текуч, неуловим, как текуч поток чувств-переживаний Алеши, который постигает мир интуитивно, констатирует, задумывается, но к анализу практически не приходит. Он весь погружен в мир «тайных движений» своей души, жадно фиксирует (не анализирует) текучесть чувств. Такое структурирование придает образу символическое наполнение, основной составляющей выступает психологизм, и только в финале произведения обнаруживается другой уровень – философский. Центральный образ в рассказе Стрельцова словесно обозначен героем в его внутренних монологах. Рассказ начинается сном о голубом ветре, затем этот образ появляется в основной части в развернутом виде, наконец, последний раз – в финале. Перед нами как будто развитие самодостаточного образа, имеющего четко обозначенную трехчастную структуру, в логическом плане представленную триадой «тезис – аргументация – вывод». Исходное положение – сон, в котором появился голубой ветер. Развитие – философская наполняющая: «І сапраўды вецер быў блакітны, як у сне. У ім было ўсё: трывожная смуга даляглядаў і незабыўнае святло маленства; дажджы густыя, як вецер, і пах суніц; шчымлівая радасць у сэрцы і непрыкрытае вясёлае здзіўленне перад светам. Якраз усё тое, чаго не хапала цяпер Лагацкаму» [9, с. 52]. Эти мысли навеяны старым домом, который вызвал в памяти героя картины детства, с запахами, цветом, яркими эпизодами. Ощущение чуда – самое главное в воспоминании персонажа – не покидает Логацкого даже в зрелом возрасте, оттого он, как в детстве, затаенно ожидает прихода чуда. Характерно, что «чудо» видится герою в намеренно приземленных деталях (сравним сон Алеши и его составляющие, отмеченные романтически-возвышенной интонацией), что свидетельствует о зрелости персонажа. «Голубой ветер» разрушает спокойствие, равнодушие, не дает герою «уладкаваць сваю душэўную гаспадарку» [9, с. 54]. Но Логацкий ждет этот ветер, стремится измениться, чтобы «голубой ветер» не покинул его, потому что без нерешенных вопросов жизнь не представляется молодому человеку чудом, а чудо должно быть, ведь оно дает смысл и полноту восприятия. Таково логическое завершение образа «голубой ветер». Отметим, что стрельцовский образно-ассоциативный элемент, аккумулирующий в себя потоки речевого поля произведения, выражает авторскую концепцию более четко как раз из-за своей философской, интеллектуальной сущности (по сравнению с образом в рассказе Казакова). Русский прозаик на первый план выдвигает текучесть переживаний, тончайшие психологические нюансы, на что и указывает заглавие. В рассказах заголовочный комплекс акцентирует важнейшие черты личностей персонажа и автора, его создавшего: у Казакова – черты психолога, у Стрельцова – способности философа, постигающего мир в общих закономерностях. Произведения представляют собой особые модели мира – лирико-психологическую и лирико-философскую, которые впоследствии были плодотворно развиты писателями. Об этом свидетельствует, например, и такая «пара» произведений – «Двое в декабре» (Казаков) и «Двое в лесу» (Стрельцов). Заглавия «манифестируют» совершенно определенную тематику – любовь. В центре произведений – на самом деле «двое»: Он и Она (в казаковском) и Василь и Микола (в стрельцовском). Авторы стремятся не к конкретизации, а, напротив, к максимальному обобщению уже в пределах заголовочного комплекса, однако в соотношении с текстом выявляется камерный характер повествования в казаковском рассказе и расширение повествовательного поля в стрельцовском. Казаков не называет своих героев, оставляет их безымянными, чем усиливает психологическую тональность повествования, углубляя ее природно-нравственной характеристикой – «в декабре». В литературоведческих работах о писателе сочетание «двое в декабре» приобрело характер «общего места», поскольку оно отражает специфику отношений казаковских мужчины и женщины. И в данном произведении декабрь не просто месяц, а предчувствие, психологическая мотивация лирического сюжета. Отношения между Ним и Ею сопряжены с движением времени в природе, с круговоротом, почти с мифологическим циклом умирания и воскресания. Лето в сознании персонажей ассоциируется с расцветом чувств, в то время как декабрьская встреча – это подведение итогов и одновременно угасание чувства. «Поэтика психологического параллелизма» (Н.Л. Лейдерман и М.Н. Липовецкий) как конструктивный принцип творчества писателя явлена в этом рассказе в своем предельном, концентрированном выражении, и заглавие отражает это. Название «Двое в лесу» по структуре сходно с казаковским заглавием, однако местоположение актуализирует не столько психологическую интонацию, сколько философскую. Лес давно осознается как архетипический образ, пробуждающий рефлексию героя. Рассказ Стрельцова также написан о любви, заглавие не обманывает ожиданий читателя. Но любовный подтекст особым образом оттеняет ситуацию нахождения в лесу, ибо там находятся не Он и Она, а два соперника, естественно, один из них удачливый, другой – нет. Под шум леса один из них (Василь) вспоминает счастье первых встреч с любимой девушкой, переосмысливает их начинавшееся чувство, проясняет для себя причины несостоявшейся любви. Шум леса активизирует мыслительный процесс персонажа, он как будто логически выстраивает историю взаимоотношений, анализирует, ищет причины разрыва – и находит их. Одновременно герой выясняет для себя перспективу жизни: «I цяпер ён не баяўся, што паміж імі (Мариной и Василем. – Л.С.) стаяў Клыбік» [9, с. 42]. Концовка рассказа Казакова: «Им обоим стало как-то буднично, покойно, легко, и простились они, как всегда прощались, с торопливой улыбкой, и он ее не провожал» [7, с. 220], в отличие от стрельцовского, намеренно не закончена, она протяженна во времени, исключает какую бы ни то было конкретику. Стрельцовский финал напоминает по своей структуре вывод, он результативен, в то время как для персонажа русского писателя результат давно перестал быть желанным. «Имена» этих двух рассказов и выявляют разницу в авторской субъективности. Подобного рода «пару» образуют произведения, заглавие которых связано с архетипическим образом «Пути» – «По дороге» (Казаков) и «Перад дарогай» (Стрельцов). Название рассказа Казакова в целом характерно для автора: для него слово «дорога» составляет ядро мироощущения, а в персонажной сфере писателя тип «странника» – один из главных. Об этом свидетельствуют и такие заглавия, как «На полустанке», «Странник», «В город» и другие. В них как будто обозначены пунктиры большой дороги, маленькой или бесконечной, как жизнь. Рассказ невелик по объему, состоит из двух частей, первая – своеобразная мотивация тяги персонажа в дорогу, вторая – собственно дорога к поезду, встречи на дороге, мысли и чувства героя, прощание с матерью, ожидание новых дорог. В центре лирического сюжета – образ-переживание, связанный с предстоящей дорогой, он реализуется не в «мыслительном» дискурсе, а в излюбленном писателем способе запечатления душевных движений, передаваемых черех параллель с природой. «Но в тот февральский вечер стояла оттепель. Небо зеленело поверху, смугло рдело за лесом, деревья были черными и набухли. В воздухе так явственно тянуло весной, что Илья почувствовал ее, подышал, высморкался и, забираясь в настывшую кабину, тогда же решил ехать» [7, с. 136]. Дорога обостряет чувства персонажа, особенно – дорога перед дорогой. Он замечает то, чего в суете не видел, как будто очищается душой, устремляясь в путь, покидая что-то важное и в то же время не менее важное приобретая. Заглавие рассказа Стрельцова, актуализируя образ пути, локализует ситуацию в бытовом времени (раздумья перед возвращением в город семьи), но одновременно углубляет ее, как будто соединяет пласты времени и пространства. Если у персонажа Казакова они разделены, на что и указывает заголовочный комплекс, то стрельцовский герой соединяет их, потому что находится в «пороговой ситуация, сопряженной с подведением итогов. Тема этого рассказа перекликается с темой произведения Казакова в плане «траектории» пути героев. Илья («По дороге») уезжает из деревни, где вырос, о чем сетует его старенькая мама, адресуя свои горькие мысли молодым, бросающим свои истоки: «Господи! – думает она. – Не нужен им дом родной! Ездют, ездют, вся земля поднялась – время какое ноне настало! В рубашонке… бегал босый, беленький, царица небесная! А теперь эвон – полетел!..» [7, с. 139]. Персонажи рассказа белорусского писателя приехали в деревню утром, как сообщается в начальной строке рассказа, за грибами. Цель, как видим, совершенно иная, чем у героя Казакова. Семен Захарович – горожанин с сорокалетним стажем – прибыл в деревню вместе с женой отдохнуть, «приобщиться» к истокам. Находясь в деревне, он вспоминает и свое деревенское детство, сравнивает нынешнюю и тогдашнюю деревни. У жены – свой путь воспоминаний: она, горожанка, вспоминает, как «перастала быць гараджанкай і стала вясковай кабетай» [9, с. 46]. Социальные метаморфозы «горожанин – крестьянин» обусловлены войной, которая и весь привычный уклад жизни изменила и разрушила. Однако традиционная для «деревенской» прозы антиномия «город – деревня» не обостряется ни Казаковым, ни Стрельцовым. Напротив, авторы намеренно понижают эту остроту, и снижающим средством здесь выступает заголовочный комплекс, имеющий внесоциальный характер. Структура рассказа Казакова имеет линейный, горизонтальный характер, как движение «по дороге», в то время как композиция произведения белорусского автора обнаруживает вертикальное построение, исходная позиция которого – на земле, а движение получает разнонаправленный характер. Потому естественны экскурсы в прошлое, а не только движение вперед. В соотнесенности с линейным построением художественного мира заглавие выявляет приоритет русского прозаика к психологическому анализу феномена странничества. Вертикальная структура стрельцовского вкупе с заглавием формирует общефилософский фон повествования, несмотря на внешнюю локальность изображенной ситуации. Заглавия названных рассказов, таким образом, выявляя сходство в «плане выражения», обнаруживают различие в контекстуальном наполнении. Формальные совпадения тем не менее весьма показательны в отношении писателей Казакова и Стрельцова, ибо это сходство детерминировано лирической концепцией мира и личности, свойственной прозаикам. Разница в «плане содержания» указывает на доминанту лирического поиска: психологического – у Ю. Казакова, философского – у М. Стрельцова. Об этом свидетельствует и жанровая эволюция писателей: в их творчестве доминирует рассказ. По отношению к Стрельцову можно было бы добавить: короткий рассказ, так объем его текстов значительно уступает большинству казаковских. Однако даже такие «большие» произведения русского прозаика, как «Тэдди», «Двое в декабре», «Долгие крики», «Голубое и зеленое», не выходят за рамки малой формы. В то же время рассказ как «способ мышления, определяемый в своих ключевых параметрах особенностями духовного мира личности» [1, с. 49] в большей степени свойствен Казакову, писавшему: «Наверное, роман, который, в силу своего жанра, пишется не так скупо и плотно, как рассказ, а гораздо жиже, – не для меня… видно, и суждено умереть рассказчиком» [7, с. 524]. Его работу над переводом трилогии казахского писателя А. Нурпеисова «Кровь и пот» следует рассматривать, вероятно, не столько с жанровой, сколько с биографической точки зрения (это была попытка вернуться в литературу после творческого кризиса). Жанровая динамика творчества белорусского прозаика имеет разнонаправленный характер: он начинает с рассказов, пишет их параллельно литературно-критическим произведениям, затем переходит к созданию стихов. Некоторые тексты Стрельцова построены как цикл лирических миниатюр («Трыпціх») – так «оформлялось» в его малой прозе движение к стихотворчеству. В небольшом по объему новеллистическом наследии писателей обнаруживается тем не менее разнообразный спектр жанровых модификаций («фабульный» и «бесфабульный», «монументальный», «биографический», «анималистический» рассказы, рассказ-этюд, рассказ-очерк, рассказ-эссе, т.д.), свидетельствующий как о многогранности таланта авторов, так и об эстетическом потенциале малой формы. Анализ ранних произведений авторов («Голубое и зеленое» Казакова и «Голубой ветер» Стрельцова) позволяет сделать вывод о приоритете лирико-психологического направления в творчестве русского прозаика и лирико-философского – в художественном мире белорусского. Для подтверждения этой гипотезы сравним их с последними творениями писателей. Так, в рассказе «Голубое и зеленое» предметом художественного исследования были «душевные движения» юного Алеши, который только вступал в круговорот жизни. Его наивные, детские впечатления анализировались автором скрупулезно, вскрывая в подтексте даже то, чего сам Алеша не мог понять, но чувствовал. Характерна в этом отношении цитата из внутреннего монолога героя: «Но весной я начинаю кое-что замечать. Нет, я ничего не замечаю, я только чувствую с болью, что наступает что-то новое» [7, с. 43]. Так герой воспринимал мир – чувством, сердцем – не сознанием. Повествование строилось как развитие лирической темы, в которой основной являлась идея полноты жизни, необходимости осознания ее человеком. В тексте произведения многочисленны отступления от сюжетной линии, раздвигающие границы локализованного переживаниями Алеши пространства, сопрягающие его с реальными образами и событиями. Рассказ дробится на главки (их в тексте 7), которые соединяются между собой восприятием Алеши, цепью его «душевных движений». Такая «сцепка» частей текста в целом свойственна рассказу Казакова, особенно в ранний период. Из-за подобного строения лирический сюжет перерастает за пределы повествования о частной судьбе, становится исповедью не только Алеши, но любого молодого человека, который только входит в жизнь и начинает ее осмысливать. Финал произведения, внешним образом имея итоговый характер, тем не менее не столько подводит результат душевным процессам героя, сколько переводит их на другой уровень. Алеша вырос, прежние переживания кажутся ему наивными, он их «забыл». Но герою снятся сны, нарушающие упорядоченное движение его «взрослой» жизни. Никакая приобретенная с годами «логика» не в силах побороть «сны», в которых он по-прежнему любит Лилю и ждет от жизни чудес. По сравнению с довольно объемным (23 страницы) рассказом русского писателя «Голубой ветер» М. Стрельцова гораздо меньше – неполные 5 страниц. Разница в объеме имеет, на наш взгляд, немаловажное значение: психологическая нюансировка вынуждает к детализированному изображению, к импрессионизму стиля, что естественным образом увеличивает объем повествования. Лирическая тема «Голубого ветра» заявлена уже в заглавии. Сложный образ «голубой ветер», составляющий смысловой центр произведения, «диктует» автору отход от фабульного письма, приводит его к необходимости прояснения сущности главного понятия в жизни персонажа Виктора Логацкого. В отличие от казаковского произведения время в рассказе Стрельцова сведено к нескольким часам из жизни героя, однако рамки повествования раздвинуты до «фокуса жизни» персонажа благодаря монолитно выстроенному внутреннему монологу, в котором мысли сменяют чувства и наоборот. Герой Стрельцова сосредоточен на самоанализе, на поисках причин психологического дискомфорта. Его душа требует ответа, понятного, проверенного, который бы определил перспективы дальнейшего существования. Это приводит героя не столько к риторическим вопросам или восклицаниям (что свойственно Алеше), а к постановке проблемы и ее решению. Поставив для себя вопрос, почему он пребывает в растерянности, Логацкий с разных сторон анализирует свое поведение, общение, работу, друзей, даже память и сны. И для такого героя важным является финальный вывод о том, что нужно избавиться от равнодушия, черствости, замкнутости, и «тады ніколі не пакіне» его «блакітны вецер» [9, с. 55]. Необходимость в подобной завершенности – индивидуально-стилевая черта Стрельцова, она «оформляет» текст как лирико-философскую модель, в которой нюансы частной жизни приобретают универсально-бытийный характер. Последнее произведение в контексте биографии автора чаще всего осознается как итоговое. Свой рассказ «Во сне ты горько плакал» Казаков напишет после почти десятилетней паузы. Стрельцов создаст «Смаленне вепрука» и больше не возвратится к рассказу, начнет писать стихи. Структура произведения Ю. Казакова «Во сне ты горько плакал» подчинена самовыражению персонажа, которого в полной мере можно назвать лирическим героем. Повествование ведется от первого лица, что усиливает исповедальную интонацию, свойственную лирической прозе и стилю писателя. Рассказ состоит из трех частей, отделенных в тексте пробелами. Трехчастная структура отражает «точки зрения» не одного, а трех субъектов: героя-повествователя, его сына, друга повествователя. Но произведение моноцентрично, это монолог одного героя (повествователя), не скованный никакими фабульными рамками. Сознание этого героя свободно переносится из одного времени в другое, от одной жизненной ситуации к другой, увязывая все это в тугой узел экзистенциальной проблемы. Внешняя событийная канва в рассказе – прогулки отца с сыном – ненавязчиво «вплетается» в путь духовного поиска личности повествователя. Находясь наедине с маленьким ребенком, наблюдая, как меняется его сознание, отец задается вечными вопросами. Он как будто пытается прочитать знаки дальнейшей жизни сына, соотнося его судьбу со своей и судьбой друга. Отец убеждается в том, что мальчик действительно знает или чувствует что-то такое, чего не знает взрослый человек. Ребенку, органической части природы, не ведомы разрывы, муки, колебания, сомнения, страх жизни и ужас смерти. Но с тревогой констатирует отец, как исчезает из сознания маленького человека гармоничность. Ребенок во сне плакал, словно терял что-то очень дорогое, не зная даже названия этому: «Ты всхлипывал горько, с отчаянной безнадежностью. Совсем не так ты плакал, когда ушибался или капризничал. Тогда ты просто ревел. А теперь – будто оплакивал что-то навсегда ушедшее. Ты задыхался от рыданий, и голос твой изменился! Что успел узнать ты на свете, кроме тихого счастья жизни, чтобы так горько плакать во сне Ты не страдал и не жалел о прошлом, и страх смерти был тебе неведом! Что же тебе снилось Или у нас уже в младенчестве скорбит душа, страшась предстоящих страданий» [7, с. 344–345]. Эти же вопросы встают перед героем-повествователем, когда он пытается понять, почему его друг, счастливый отец, деятельный и бодрый человек, покончил собой. Герой старается восстановить ход событий, приведший к трагическому финалу, ставя себя на место человека, заглянувшего в бездну. Вопрос «Почему» в первой части рассказа остается открытым, хотя путь к решению вроде бы намечен: «…неужели в каждом из нас стоит неведомая нам печать, предопределяя весь ход нашей жизни» – но тут же отметается возможность такого ответа: «Душа моя бродит в потемках…» [7, с. 336]. Не решается этот вопрос и в безмолвном диалоге с полуторалетним сыном, в душу которого уже входила тоска, свойственная, как казалось раньше, лишь «взрослому» сознанию. Оттого завершается рассказ незаконченным предложением: «Впору, братец ты мой, было и мне заплакать…» [7, с. 346]. В экзистенциальном поиске душа утрачивает возрастные характеристики, и Казаков убедительно показывает процесс погружения человеческого сознания в бытийные глубины. В «Смаленні вепрука» – последнем рассказе М. Стрельцова – автором поднимаются сходные проблемы, однако «почвой» для их решения выбирается сфера подчеркнуто бытового плана. «Смоление вепря» – явление утилитарной жизни человека, на первый взгляд, не соотносимое с пространством казаковского произведения, где царит атмосфера предельно интимного общения. Но тема смерти витает и в стрельцовском рассказе, пересекая пространство и время мира животных, затрагивая самые болевые точки человеческого бытия. Сознание автора, задумавшего писать рассказ под названием «Смоление вепря», диктует иную цель – написать «эпитафию» рассказу, а значит, подвести итоги определенному жизненному и творческому этапу. Слово «эпитафия», прозвучавшее в финале, отмечено той же экзистенциальной тоской, что и повествование в казаковском. Поставлены вопросы, предложены варианты их решения, но в отличие от ранних произведений писателя, финальная часть которых имела завершенно-логический характер, в этом нет завершенности. Герой-повествователь и сам констатирует утрату логичности: «…я пішу эпітафію апавяданню, якое магло б называцца «Смаленне вепрука». О, вядома, не шмат логікі ў ім, але ж не шмат логікі і ў стратах, што прыносяць нам лета ці вясна, зіма ці восень…» [9, с. 150]. Эта новая «нота» в мире Стрельцова напоминает пафос рассказа Казакова, хотя белорусский автор написал произведение на четыре года раньше. Н.Л. Лейдерман и М.Н. Липовецкий, анализируя прозу Ю. Казакова, отмечают, что она «продолжила строить мост между социальными и экзистенциальными сферами человеческого существования» [8, с. 359], восстанавливая связи классической и современной русской литературы. Эстетические поиски М. Стрельцова, на наш взгляд, находятся в этом же русле, преодолевая определенную локальность отечественного словесного искусства. Андреев, А.Н. Специфика жанрового мышления в литературе А.Н. Андреев Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе: Проблемы теоретической и исторической поэтики : материалы междунар. науч. конф. : в 2 ч. – Гродно : ГрГУ, 1997. – Ч. 1. – С. 49–55. Гісторыя беларускай літаратуры ХХ стагоддзя : у 4 т. Ін-т мовы літаратуры Якуба Коласа Янкі Купалы НАН Беларусі. – Мінск : Беларус. навука, 2003. – Т. 4 ; Кн. 2 : 1986–2000. – 952 с. Грибов, Ю. Очарование талантом Ю. Грибов Красная звезда. – 2002. – 10 августа. Единственно родное слово : Интервью с Казаковым М. Стахановой и Е. Якович Лит. газета. – 1979. – 21 ноября. Игрунова, Н. Загадка Михася Стрельцова Н. Игрунова ЖЗ: журнальный зал [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http:magazines.russ.rudruzhba20006igrun.html. – Дата доступа : 10.03.2013. Казаков, Ю. Для чего литература и для чего я сам :Беседу вели Т. Бек и О. Салынский) Вопросы литературы. – 1979. – № 2. – С. 174–190. Казаков, Ю.П. Поедемте в Лопшеньгу Ю.П. Казаков. – М. : Сов. писатель, 1983. – 560 с. Лейдерман, Н.Л. Современная русская литература: 1950–1990-е годы : учеб. пособие : в 2 т. Н.Л. Лейдерман, М.Н. Липовецкий. – Т. 1 : 1953–1968. – М. : Академия, 2003. – 416 с. Стральцоў, М.Л. Ад маладзіка да поўні : апавяданні, аповесці, эсэ М.Л. Стральцоў. – Мінск : Маст. літ., 2005. – 430 с.