Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Рассказы. Повести. Эссе. На добро добром!




страница1/13
Дата18.03.2017
Размер2.78 Mb.
ТипРассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Эдуард Анашкин

ИЗБРАННОЕ

Рассказы. Повести. Эссе.
НА ДОБРО - ДОБРОМ!

В этой книге все, казалось бы, просто и нарочито обыденно. Простые люди, простые характеры и жизнь как жизнь, без стремительных и оглушительных подъемов и падений. И пишет автор простодушно и незатейливо, обыденно, но и бережно, как-то по-отцовски вникая в каждую предложенную судьбу. И герои его не врываются в читательский мир, а входят с осторожностью, как и полагается гостям, и уж после неторопливого общения появляется к ним дружеское расположение. В литературе, кроме техники письма и степени доверия к героям, есть еще одна составляющая, от которой ничуть не меньше зависит конечный результат. Техника может быть безупречной, события могут происходить как наяву, в самой естественной, не вызывающей подозрений форме, но у читателя тем не менее доверия к происходящему не будет. Он станет наблюдать за ними как бы со стороны, не решаясь войти внутрь и отдаться сопереживанию, потому что книга, в которую его приглашают, по профессиональным качествам котирующаяся высоко, написана холодным сердцем. В ней нет ни тепла, ни уюта, ни дружеского расположения, там по душам не поговоришь, и душу свою не полечишь.

Эта книга написана бывшим детдомовцем, и вся она - от начала до конца - посвящена им же. Надо ли говорить, что это особого психического склада люди, униженные своим сиротством и оскорбленные той жестокой действительностью, которая с каждым годом все беспощадней продолжает плодить сиротство. Спасти их может только совокупное добро, получаемое от государства, от воспитателей и учителей, от окружающих и от таких же, как они, покинувших детдомовские стены прежде. Не воз гуманитарной помощи со сникерсами и кока-кодой, доставленной из Америки или Европы, не компьютер, привезенный богатым дядей, который купил и огородил забором пустошь за холмом, где детдомовцы собирали грибы для общего стола, не пакеты со сладостями, выпадающими раз в году, и не бесплатный Дед Мороз к новому году помогут им смягчить боль своей раненой души. А повсеместное и сознательное наше родительство, не скупящееся на ласковое слово и поощрительный взгляд, деликатная поддержка, целительное внимание, охранение от зла. По отношению к ним не должно быть чужих и посторонних. Все мы вольно или невольно виноваты в их сиротстве.

В этой книге из всех литературных достоинств есть самое главное - она удивительно добра. Добра, в некоторых случаях может показаться даже чересчур, добронеестественно, неоправцанно, несовместимо с тем, во что сегодня превратилась Россия и во что превратился в ней человек. Но вот вопрос: разве может быть где-то, в том числе и в литературе, излишнее добро! И как это - много! Разве мы уже, как Достоевского в рассказе «Сон смешного человека», все зло преодолели и погрузипись В сияющую, как солнце, нравственную гармонию! Напротив, мы погрязли во зле, у нас огромная, бесперебойно работающая идеологическая система, вырабатывающая зло. И за всякий лучик добра мы хватаемся, как за спасение.

А вот герои книги Эдуарда Анашкина живут добром так же естественно, как все мы дышим воздухом, - и никаких! «А все-таки она вертится!» - сказано было одним упрямцем о нашей планете, считавшейся в его пору центром Вселенной. «А всетаки добра больше!» - с тем же упрямством уверяет автор этой книги. И что вы вокруг него ни говорили, какие бы ни вели подсчеты, а он прав. Без любви к человеку и без веры в него жизнь теряет всякий смысл.

Поверим же ему. В любой области человеческой деятельности, если она терпит крушение, начинать следует с азов. И всюду эти азы - одно: любовь и вера.

Валентин РАСПУТИН
КТО ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ В РОЖДЕСТВО?

Детский дом стоял на пригорке. Он был хорошо виден со всех сторон нашего небольшого поселка. Звали его "Зеленый остров". В степи, где находился поселок, зелени, было мало. А детский дом утопал летом в зелени - стройные березки окружали его со всех сторон. Была здесь и аллея выпускников, высокие тополя тому свидетельство. Когда началась эта традиция, никто не знал, но уходящий из детского дома всегда сажал дерево, а кто-то из новичков брался за ним ухаживать. И становятся они между собой как бы братьями. И оттого, наверное, что родство это было очень крепкое, вся территория детского дома утопала в зелени.

...Я иду в свой детский дом. Сегодня меня выписали из больницы, где я пролежал больше двух месяцев. Я соскучился по ребятам, по своей комнате, по нашим воспитателям и по Бате - нашему доброму директору Виктору Николаевичу. Даже по новенькому - Вовке Скворцову, который появился в мое отсутствие и о котором мне, конечно, рассказали.

Мороз пощипывает щеки, нос, уши, но я почти его не замечаю. По дороге наших не видно, сейчас все в школе, а малыши играют в своих комнатах.

У резных красивых ворот останавливаюсь. Нужно до стать конфеты, печенье, яблоки, которые у меня припрятаны. Все это мне приносили в больницу, но я понемногу оставлял, готовился к выписке.

Вот и наш корпус. Очень хочется быстрее распахнуть двери и зайти. Но я не спешу. По нашим неписаным правилам, первым делом каждый старшеклассник должен заглянуть к малышам - у них свой двухэтажный кирпичный дом. Я свернул к зданию. После сильных морозов, которые сейчас начали отпускать, окна домов, где жили малыши, заросли ледяными узорами. Однако то там, то здесь на стеклах темнеют маленькие проталинки - "гляделки". Особенно их много появляется утром в выходные дни. Все ждут родителей, знакомых и друзей. Неважно, кто придет. Главное, воспитательница или няня зайдет в комнату, улыбнется и тихо скажет:

- К тебе пришли...

Но сейчас редко к кому приходят. Мы, старшеклассники, не любим выходные дни. Они самые грустные, самые длинные даже для нас. Для малышей - тем более.

Я вошел в коридор. Здесь было несколько ребят, которые что-то мастерили. Только один безучастно стоял у окна, выходящего во двор, и смотрел в "гляделку". Я догадался: это был новенький.

С криком: "Сережа пришел!" - ребятишки бросились ко мне. Но раньше всех около меня оказался новенький.

  1. Ты ко мне пришел? - тихо спросил он. - Ко мне, да? Я - Вовка Скворцов. - Его синие глаза горели надеждой.

  2. Сережка, Сережка, идем к нам, - радостно и нетерпеливо кричали малыши, таща меня куда-то за руки.

Я протянул новенькому большое красное яблоко.

  1. Спасибо. Я не хочу. Я жду маму.

Сережка, - не унимались малыши, - пошли к нам! Он "фонарик".

"Фонариком" у нас в детском доме называют того, кто вечно сидит у входной двери и ждет.

  1. Идем с нами, - проговорил я и взял его за руку. Он поднял курчавую голову, и я увидел, какой он голубоглазый, этот новенький.

  2. Не надо. Я не пойду... Я буду здесь ждать маму.

  3. Ты плачешь? Почему?

Нет, я не плачу. Я... я просто стону глазами.

  1. Как это - стону?

Я буду ждать и стонать, стонать глазами.

Он вдруг круто повернулся и бросился по коридору в свою спальню. "Фонарик", - грустно подумал я.

В те дни Вовка Скворцов все время плакал. Утром горнист трубит подъем - на зарядку надо бежать, а новенький плачет в постели. Все на завтрак идут, а он опять забьется в уголок и всхлипывает.

Я ежедневно приходил к нему. Старался, как мог, отвлечь от невеселых мыслей. Но все было бесполезно: он ждал родителей.

Я уже знал о нем все. Наш директор разрешил мне посмотреть Вовкино личное дело. Родители у него погибли в автомобильной катастрофе. Вовку при столкновении выбросило в открытую дверцу, он ушибся, но уцелел. Отца с матерью похоронили без него. А когда его выписали из больницы, то направили к нам. Родственников у Вовки не оказалось. Сирот таких, как Вовка, в детдоме можно пересчитать по пальцам. У остальных есть родители. Да и у меня где-то есть отец. Он пишет мне письма, и Виктор Николаевич, когда отдает их мне, почему-то отводит взгляд в сторону. Письма я не читаю. Не распечатывая, рву на маленькие квадратные кусочки и пускаю в окно. Я не могу отвечать человеку, который нас с мамой бросил. Я помню, как он пьяно куражился над матерью. Хотя она часто болела. А когда она слегла, он уехал от нас. Я каждый день бегал к ней, надеялся, верил, и она дрожащей рукой теребила мне волосы и говорила: "Потерпи, милый, все будет хорошо". И вот я остался один.

У нас в детдоме воспитатели и нянечки часто говорят, что детское сердце отходчиво. Не знаю. Может быть. И мне иногда хочется, чтобы я получал не письма от отца, а чтобы он приехал сам. Поэтому мне была понятна Вовкина тоска, и я взял над ним шефство.

Однажды в воскресенье я взял с собой Вовку на лыжную прогулку. День был торжественно хорош. Огромные снежинки, кружась, опускались на землю. Мы вышли к полотну железной дороги. Здесь, на разъезде, ни один поезд не задерживается долго. Мне всегда казалось, что поезда похожи на спешащих по важным делам людей - встретятся, о чем-то перемолвятся гудками - и опять разбегаются каждый своей дорогой.

Тук-тук, тук-тук... Стучат на стыках колеса поездов.

Я смотрю на Вовку и замечаю, с какой грустью провожает он их глазами. Я знаю: его отец был машинистом.

Тук-тук, тук-тук... Стучат колеса. У Вовки большие, полные слез глаза.

- Пошли! - дергаю я его за рукав. Он нехотя идет за мной, часто останавливаясь. - Ты не расстраивайся, мы часто будем сюда приходить, - обещаю я, чтобы как-то сгладить свою грубость. Он с благодарностью смотрит на меня.

... Елок к Новому году привезли несколько. Самая лучшая всегда для малышей. Она стоит в гостиной - зеленая, пахнущая смолой и хвоей. Мы, старшеклассники, знаем, что ночью должно произойти чудо. Завтра утром елка окажется в игрушках, блестящих шариках и конфетти. Наш Батя всегда говорил нам, ребятам постарше: "Вы у меня уже совсем самостоятельные. А вот малыши... Нужно научить их смотреть на мир добрыми глазами. Чтобы они оттаяли от обиды. Они, как маленькие разноцветные паруса в ожидании ветра. И мне хочется, чтобы наполнял эти паруса ветер ласковый, добрый, сказочный".

Так говорил Батя.

После отбоя кого-то из воспитателей наряжают дедом- морозом. А ближе к полуночи мы будим малышей - их надо еще будить по ночам. И на обратном пути стараемся провести их мимо зала, где дед-мороз колдует над елкой. Сколько потом разговоров!

- Я сам видел. Сам! Дед-мороз елку украшал. С бородой, в шапке...

- А я, я видел Новый год! Он совсем маленький, огоньки развешивал.

А утром, когда малыши убирают постели, под подушками обнаруживают гостинцы. Так было и на этот раз.

Я подошел к Вовке. Он счастливый сидел на постели и улыбался во всю ширь своими синими глазами.

- Я спал, спал, а потом вдруг проснулся. Гляжу... Дед-мороз подарки всем под подушку кладет. Настоящий! В снегу весь. Мне Даже холодно стало. А потом он ушел. Приоткрыл дверь и ушел. А может, растаял?

Весь день Вовка был радостно возбужден, всем показывал свой подарок - плюшевого кота, веселился с детворой вокруг елки. И у меня на сердце было легко и спокойно: к двери он не подошел ни разу. В день Рождества Христова Вовка отмочил номер на весь детский дом. К нам приехали шефы с завода - привезли книги и теплые вещи. Мы их ждали давно, и когда они приехали, все высыпали во двор помогать. Только малышей не выпустили, и они облепили "гляделки". Другие толпились у дверей.

Один лишь Вовка забрался на подоконник. Глаза в этот момент у него были тусклыми и равнодушными. Он сидел на подоконнике и не обращал никакого внимания на суету. Пожилая женщина - из шефов - спросила:

- Ты что, маленький, грустишь? А еще такой красивый мальчик. Или обижают тебя здесь?

- Обижают, тетенька, обижают, - проглатывая слезы, пробормотал Вовка. - Заберите меня с собой, а? Заберите?..

Было видно, что она не сразу справилась с волнением.

- Как же я заберу тебя, дурачок? У меня свои детки есть. Ты не плачь. Я поговорю насчет тебя...

Когда шефы уехали, в детском доме срочно собрался совет самоуправления. Собрались командиры всех отрядов. Батя сказал, что случилось ЧП. В детском отряде обидели новенького...

- Ты добровольно взял шефство над новичком, - обличал меня председатель совета Коля Гаврик. - Но, похоже, тебе нет до него дела...

И здесь Вовка, который до этой минуты безучастно сидел здесь же, с ревом бросился ко мне на шею:

- Я не хотел... Я нечаянно соврал. Не знаю, почему соврал...

Тем и закончилась эта проработка. Но я-то знал, почему соврал Вовка. Я знал, что как бы здесь у нас не относились к нему хорошо, настоящее "хорошо" где-то далеко, за семью замками. В прошлом? В будущем? Если б знать, как распечатать эти замки!..

Когда я собрался уходить в свой отряд, Вовка остановил меня.

- Не уходи, пожалуйста. У нас в комнате рядом со мной пустая кровать. Останься!

Он так посмотрел на меня, что я не мог отказать, хотя за нарушение режима у нас спрашивали строго. Вовка долго ворочался, вздыхал.

  1. Ты почему не спишь? - шепотом спросил я. Он затих, затем осторожно поднял голову.

  2. Сережка, поцелуй меня.

  3. Что? - я ошарашено приподнялся на кровати.

Меня мама всегда целовала перед сном.

В комнате было неестественно тихо. За окном опрокинулось огромное ночное небо, усеянное звездами. Легкий ветерок раскачивал тонкую ветку березы, и она с хрустальным звоном ударялась о стекло.

Выскользнув из-под одеяла, я подошел к Вовке и неумело чмокнул его в шею.

Я уже начал засыпать, когда кто-то неслышно подкрался ко мне и осторожно поцеловал меня в щеку. Я замер и долго лежал не шелохнувшись, боясь спугнуть нечто важное, огромное, давным-давно забытое. Я почувствовал себя неодиноким, счастливым, сильным.

Наверное, я тоже был "фонариком".

КУКУШАТА

От тихой зеленой улочки обширную территорию детдома отделяет красивая железная ограда. Вдоль нее пролегает укатанная дорога, она сворачивает в распахнутые широкие ворота. Вдоль дороги стоят автобусы и грузовая машина. Около входа встречает всех входящих огромная липа. Как хозяйка, увидевшая гостя, разводит она в радостном изумлении ветви и потом долго еще кивает прощально вслед.

Во двор высыпал весь детдом, еще бы! Сегодня все уезжают до нового учебного года в летний лагерь, расположенный на берегу Волги. Поэтому повсюду гомон, шум, смех. По территории разносится знакомая музыка. Это детдомовский радиоузел передает музыкальную викторину. На спортивной площадке носятся неугомонные футболисты.

Кроме того - суббота у нас в детдоме еще и банный день, и все ждут его. Не потому, что баня: мыться любят не все. А потому, что в этот день, вечером, помимо обычного ужина нам дают пирог с повидлом.

Мы сидим на сосновых бревнах, за складом нашего детского дома. Ушли подальше, чтобы не видеть отъезда ребят. Мы - это я, Игорь Бобров и Женька Январева. Мы, одноклассники, только что получили аттестаты о среднем образовании. Теперь будем готовиться к поступлению в институты. Я подал документы в педагогический, Женька в театральный, а Игорь у нас «с приветом» - идет работать на завод. Мы учились в одном классе, трое из нашего детского дома.

Я люблю литературу и историю. Игорь - математику, Женька окончила школу с серебряной медалью. Игорь - курносый, с веснушками на лице, сильный парень. Я по сравнению с ним слабак, боксом и бегом не занимаюсь. А вот Женька у нас чудо. Это существо, состоящее из сплошных углов: локтей, коленок, ключиц. На тонкой шее головка с бледным лицом и круглыми глазами. Нежно-сиреневые глаза излучают добро. А волосы у нее белого цвета, как еловая смола.

Мы сидим на бревнах и мечтаем о будущем. Мы одеты, накормлены, живем под мирным небом, но нам этого мало. Мы мечтаем о любви, о родительской любви и ласке.

- А помнишь ... Женька?

-ОЙ ...

- Что с тобой?

-Влюблена.

- В кого?

- В друга твоего ...

Я перевожу глаза на Игоря, затем резко нагибаюсь, рву одуванчик и дую на него. Даже сейчас, когда мы стали почти взрослые, я не могу без боли в сердце слышать об этой нашей детской игре.

Прошло уже несколько лет, как Женька появилась у нас в детском доме, но я не могу смотреть на нее так, как на всех наших девчонок. Я люблю ее. И все время думаю о ней. Она не покидает меня в мыслях ни на минуту. Когда я ее долго не вижу, у меня сразу опускаются руки, падает настроение. Никого из девчонок я не замечаю - только ее. Когда она ко мне обращается, я сразу краснею, и сердце у меня начинает биться чаще. Она, наверное, даже не догадывается о моем чувстве, а я не могу оторвать от нее глаз.

Может быть, у нас с ней было бы все не так, как сейчас, но помешал этому Игорь.

... Это произошло в восьмом классе, когда к нам в детдом поступил Игорь. Он понравился всем девчонкам. Игорь очень отличался от остальных ребят тем, что подавал руку спутницам, выходя из автобуса или трамвая, помогал носить ведро с водой во время дежурства. Каждая девчонка мечтала, чтобы кто-то сильный и мужественный проявлял к ней внимание, заботу, «опекал» ее. В этом Игоре видели такого человека и хотели с ним дружить.

Женька не дружила с девчонками. Она постоянно тянулась к нам, мальчишкам. И если ее кто-нибудь пытался обидеть, она взглядом своих сиреневых глаз наносила обидчику такую «оплеуху», что тот больше никогда не пытался ее задеть.

А вечером, играя во дворе детдома, где к нам присоединился Игорь, Женька с необъяснимой тоской произнесла:

-Ой ...

- Что с тобой?

- Влюблена ...

- В кого? - и замер. Я ждал, мне хотелось, чтобы новенький услышал, в кого влюблена Женька.

Она посмотрела на меня, эта нескладная Женька, и тихо произнесла:

- В друга твоего ...

Дальше играть я не стал, понял, что новенький другом мне никогда не будет ... Музыка внезапно оборвалась. Сначала в репродукторе что-то проскрипело, а затем мы услышали голос нашего детдомовского диктора Стасика Кершенблата: «Внимание, внимание! Женя Январева, зайди к директору детского дома». Потом повторил: «Женя Январева, срочно зайди к Марии Ивановне».

Репродуктор замолчал, а затем вновь ожил: полилась веселая эстрадная музыка. Мы переглянулись. Женька встала с бревен, поправила волосы и легкое летнее платье.

- Пойду. Наверное, помочь кому-нибудь надо. Подождите меня здесь. Понадобитесь - позову.

Игорь и я согласно кивнули головами .

…Детдом дал мне детство. Детям, как воздух, необходим витамин ласки. И воспитатели у нас делят свое сердце на каждого воспитанника группы. Каждому достается поцелуй, пусть не каждый день. И совсем не достается поцелуя на сон грядущий, родного, материнского. Игорю легче. Он испытал на себе ласку родителей. Они у него погибли в автомобильной катастрофе, когда он учился в восьмом классе. Мы же этой ласки не видели, не испытывали;' Посмотрите на любого бывшего детдомовца. В нем - в характере, в осанке, во взгляде - сохранившийся через годы недостаток того, что я бы назвал витамином ласки.

Есть люди, к которым в детстве чаще прикладывались ремнем, чем губами и они не чувствуют себя чем-то обделенными. Воздух домашнего очага, целиком обращенная на ребенка любовь матери и отца и есть то неповторимое, к чему, как к идеалу, может более или менее приближаться обстановка детского дома. Но только приближаться. Отдавая глубокий поклон педагогам и воспитателям, не жалеющим себя, чтобы создать ребятам семейный дух, все же с горечью замечаешь: не повезло тем, кто вырос в детдоме.

Мать я не помню. Она умерла, когда мне исполнилось полтора года. Знаю только по фотографии. Мне не было и двух лет, когда отец женился второй раз. Но с приходом этой женщины тепла и ласки в семье не прибавилось. Зато в доме стало появляться спиртное.

Целые дни я пропадал на улице. Других ребят, чуть стемнеет, родители зазывали домой тревожными голосами. Меня же никто никогда не искал, не звал домой.

Жили мы недалеко от автотрассы, где была расположена столовая для шоферов.

Это было мое любимое место. Здесь я кормился чем угощали сердобольные повара. А угощали чаще всего сладким. Мне же хотелось есть и я просил:

- Дайте лучше каши или супа.

И когда давали, все съедал, замыв поблагодарить. Домой возвращался неохотно. Там всегда было одно и то же - пьяные родители сидели за столом и «не вязали лыка». Закусывали хлебом и луком. Для меня также ничего другого не было. Я брал кусок хлеба и шел на свое место. Засыпал, не раздеваясь, скрючившись на матрасе, который где-то подобрали мои родители. А у них не было и того - на кровать они стелили то, в чем ходили по улице.

Однажды я попросил мачеху (отец к тому времени погиб около пивнушки), чтобы она купила мне футболку и брюки. Та запустила в меня пустой бутылкой и ушла. Вернулась с новой не начатой. Затем я пошел в школу. Но кроме уроков, было у меня дело - собирал пустые бутылки: очень хотелось есть, голод, как говорится, не тетка. Когда мачеха узнала о моем заработке, б его хватало как раз на обед в столовой, то потребовала, чтобы деньги я приносил домой. Била, если приносил мало. В общем, стал я «работать» на нее, лишь изредка выкраивая себе на обед. Однажды я взбунтовался. Мачеха выгнала меня из дома, и пошел я к дороге свое счастье искать.

В автобус проник без особых трудностей. В суете и толкотне не заметил, как автобус отошел от остановки и понес меня к новой жизни - детдомовской, в которой было все, но не было главного для ребенка - материнской ласки .

... Женька появилась внезапно. Она была взволнована: часто дышала, на щеках выступили пурпурные пятна, но в глазах плясали веселые чертики.

Мы вскочили.

- Мальчики, - сквозь слезы говорила Женька. - Мама меня ищет. Она освободилась, письмо прислала. Понимаете, она зовет к себе. Зовет ... И Мария Ивановна разрешила мне съездить. - Женька убрала со щек слезы.

- Вот невидаль, мать освободилась. Сама могла приехать. Не пойму, зачем она тебе такая? - с усмешкой сказал Игорь и насвистывая, медленно пошел к автобусам, где суетились ребятишки. - Несерьезно все это, уже на ходу добавил он. - В институт готовиться надо.

Я посмотрел на Женьку. Сначала тихо-тихо по ее щекам покатились слезинки, за ними вдогонку другие, потом они посыпались градом. Женька зарыдала. Я успокаивал ее, говорил ласковые слова, и постепенно она успокоилась, села на бревно, внимательно, как будто изучающе, посмотрела на меня и тихо спросила:

- Сережа, а ты поедешь со мной?

- Я ... я ... Ты спрашиваешь? Только надо Марию Ивановну предупредить.

- Пошли, - Женька схватила меня за руку, будто я куда-нибудь убегу и потащила к директору .

... Об отце Женька ничего не знала, мать о нем никогда не рассказывала. Когда в дом приходили гости, мать суетясь собирала на стол скорую закуску. Глаза ее в этот миг загорались - ее гости были желанные. Уроки в эти часы учить не приходилось. Через час-полтора начинались пьяные разговоры вперемежку с бранью. В эти часы Женька ненавидела мать. Она это чувствовала и отвечала тем же.

- Ты еще здесь? Убирайся быстро! - хриплым голосом говорила Женька. За порогом Женька слышала, как захлопывалась дверь и накидывалась щеколда. «Был бы папка, он бы заступился», - с такими думами сидела Женька во дворе, изо всех сил стараясь не заплакать.

Однажды она услышала, как соседка ругала свою дочь -Женькину одноклассницу.

- Да эта Женька, пьянчужнина дочь. Нечего тебе с ней водиться. Не смей.

Идти было некуда. Но стужа на улице заставляла искать теплого приюта. Вот так она впервые открыла для себя подвал двухэтажки. Там стоял неприятный запах, сыpocть, но в подвале было тепло. Старый диван пригрел ее. Возле Женьки собирались бездомные кошки. Одна прижалась к ней, замурлыкала, терлась о ее ладони. Здесь и нашла ее милиция. Так она оказалась у нас в детском доме.

Однако детское сердце отходчиво.

Я помню, как тяжело заболела Женька, когда в детдом пришло сообщение, что ее мать за что-то посадили.

На заре сон сладок. Непременно приснится что-нибудь светлое, радостное. И с каждой минутой на переломе дня и ночи голове, все глубже утопает в подушке, а глаза никак не хотят различать уже проявившиеся в утреннем тумане очертания предметов. И вдруг кто-то тихо, но властно постучал в оконную раму. Женька вскочила с постели, даже не всунув ноги в комнатные тапочки, подбежала к окну. Никого не было. Она зажмурилась и снова открыла глаза, ища мать. Ласковое солнышко всходило на горизонте и смотрело на нее.

- Кто это был? - шептала она, помертвев.

- Кто это был? - кричала она на весь детский дом.

- Почему не пустили маму?!

- Успокойся Женя, успокойся. Тебе нельзя вставать. У тебя высокая температура,

- уговаривала ее Мария Ивановна.

- Уйдите! Не трогайте меня! Она ушла, ушла, вы не пустили ее.

- Успокойся, Женечка, успокойся.-Мария Ивановна ласково обняла ее, прижала к своей груди и нежно поцеловала в голову.

Надломленная душа маленького человека мечется.

- Вот психопатка! - произнес подошедший к Женькиной комнате Игорь. - Подумаешь, мать посадили. Какая это мать? Дети со своими родителями живут, а не в детдомах. Мы с ненавистью посмотрели на него.

... Каждый день в детдоме неповторим, поэтому скучно не бывает. Развлечений сколько угодно. Было бы только время. Можно пойти в спортзал, можно отправиться в библиотеку, можно немало интересного найти в игровой комнате. Но если кто- то грызет заботы, у кого тяжело на душе, то в это время труднее всего воспитателям. Они всячески стараются успокоить и согреть их лаской.

В тот день на улице вьюжило. Ветер крутил на дорогах порошу, заплетая белые струи в длинные косы. А назавтра у каждого из нас вьюжило на душе. Но больше всего у Женьки. Как будто это было написано о ней. И виноват в этом был Игорь. Он где-то прочел стихотворение Петра Вегина, переписал его фломастером на большой лист ватмана и вывесил в игровой комнате.

Одни хотят собаку,

другие - леденца,

а эта девочка хочет отца.

Бродит вроде слабого алого цветочка:

«Дядя, скажите, я ваша дочка!»

Бьется эхо детским седым голубочком

«Я ваша дочка? Я ваша дочка!»

Что же ты молодчик.

Вечный студент,

Собственной дочке

Ответить: «Нет?»

Сегодня Женька проснулась не от звонка или горна, которые будят воспитанников ежедневно, а от ласкового прикосновения Марии Ивановны: «Вставай, детка. Пора!»

Она открыла глаза, радостно потянулась, на потолке дрожа засверкал солнечный зайчик. Женька сразу же увидела его, потому что в комнате стало так светло, будто ее залили солнечным светом. Как у Пушкина: «Вся комната янтарным блеском озарена».

«Это кто же, интересно балуется?» - и вспомнив, что сегодня едет с Сергеем к матери, замерла. Она выглянула в окно. Жмурясь от ударившего в глаза солнца, разглядела: внизу стоит Сергей и, задрав голову, пускает зайчиков. Помахав ему рукой, Женька скатилась по перилам во двор.

Автобус в Ульяновск пришел под вечер. Дом на Хрустальной нашли быстро. Около дома, на детской площадке, остановились. Женька тяжело дышала - было видно, что сильно волнуется.

- Сережа, давай отдохнем. Они присели на скамеечку.

В песке возились малыши. Ребята постарше носились на велосипедах. Около дома, на лавочках, сидели старушки, где-то хлопали костяшками домино пенсионеры.

- Женя, пошли.

Около двери они остановились. Женя поправила прическу. Сережа тихо постучал в дверь. В ответ молчание. Он стал стучать сильнее.

- Сережа, может, ее нет дома. - Женька то сжимала, то судорожно разжимала свои маленькие кулачки.

Напротив отворилась дверь. Пышущая здоровьем женщина проворчала на весь подъезд:

- Чего бухаешь-то! Заходите. Спит она. Дал бог соседку. Опять пьяная ... - Оценивающе окинула взглядом. - А что вам надо?

- Да, так, - невнятно проговорил Сергей и тронул дверь.

Она была не заперта. И Женьке показалось, что все было как раньше, будто прошло не несколько лет, а всего день-два: неубранный стол, в стаканах желтые, набухшие окурки, затоптанный пол. Мать спала на старом, обтянутом дерматином диване, укрывшись плащом.

«Обманула. Обманула меня, Марию Ивановну, Сережку. Зачем писала, что работает, что со старым покончено и спиртного в рот не берет ... Поверила ... » Посмотрела на Сергея. Он был растерян, сосредоточенно о чем-то думал. Прошла по комнате, зачем-то открыла форточку.

«Что делать? Не дом - проходной двор. Ах, мама ... мама. Я ведь тебя простила. А ты? Обманула ... Подло обманула ... »

- Пошли, тронула за плечо Сергея. - Пошли отсюда быстрее.

- Подожди ... Знаешь, что я придумал.

- Что?

- Давай уберемся и вымоем полы.

- Что? Зачем это?...Что ты придумал?

- Она проснется, а в квартире чисто, и поймет, что была ты, Женя, ее дочь. Задумается, может. Да и нам не тяжело.

Нашли тряпку, ведро. Пока Женька убирала на столе, Сергей вымыл пол. Теперь он был чист, но из-за грязно-желтой краски оставался темным. «На дорожку и пол вымыли», - пронеслось в голове у Женьки, когда они медленно шли, взявшись за руки к автовокзалу. Наступили сумерки. Очертания деревьев, домов вдали - все растворилось в грустном сиреневом цвете.

Всю дорогу Женька молчала. Она за эти несколько часов изменилась - осунулась, еще резче обозначились острые углы: локти, коленки, ключицы. Бледное лицо приняло землистый оттенок, а нежно-сиреневые глаза, которые постоянно излучали добро - замерли. В автобусе девочка делала вид, что спит, но Сергей чувствовал, что она мучается: мать предала ее, и вера в родного ей человека умерла. У входа в детский дом она остановилась и поспешно произнесла:

- Ты сходишь один в столовую. Я не пойду - голова болит. Полежу немного. Сергею не хотелось оставлять ее одну, ведь все уехали в летний лагерь, но делать было нечего, и парень пошел в столовую, знал, что там накормят в любое время.

- А где Женя? - спросила его повар тетя Нина. - Что? Ушла спать? Ах беда, беда с девочкой. Пойду проведаю.

Сергей ел оладьи, запивал их компотом, когда на кухню ворвалась тетя Нина. - Сережа! Скорее ... Женя ... Женя ...

Он бросился в комнату девчонок. Женька висела на чулке, на спинке кровати.

В больнице приказы врача, как команда: «Магнезию! Глюкозу! Преднизолон!»

Минуты сменялись часами. Шла борьба со смертью, борьба за самое дорогое - жизнь Женьки. И голос врача все подавал команды: «Все сначала. Снова - капельницу. Преднизолон». Медицинские сестры и нянечки сменялись, валясь от усталости, а врач оставался около Женьки и ночью и днем. В палате был и Сергей. Сутки, двое. Только на третьи сутки Женька открыла глаза и, глубоко вздохнув, прошептала с трудом:

- Акацией пахнет ...

Сергей подумал, что Женька еще без сознания. Но она вдруг слабо улыбнулась, и он почувствовал в открытые форточки больницы действительно врывается пьяный запах белой акации.

- Твоя Женя второй раз на свет родилась. - Сергей впервые увидел улыбку на лице доктора. - Да, а кем ты ей приходишься! у него была добрая улыбка.

-Ой ...

Сергей бросился к Женьке, подумав, что ей плохо.

- Что с тобой? ..

- Влюблена.

- В кого?

- В тебя ... В тебя, Сережа ... В кого же еще?

Сергей смотрел на ее сине-черный шрам на бледной шее и просил только об одном:

- Молчи. Тебе нельзя разговаривать.

- Ну, что ты, Сережа. У нас с тобой теперь много общего.

- Что же ...

- Ты и я - и знак сложения.

Он выскочил в больничный двор, нарвал охапку одуванчиков и уже в палате, силясь изо всех сил, пускал пушинки. Они поднимались все выше и выше к потолку, а затем, медленно кружась, хлопьями опускались на Женьку, на окружающие предметы, на пол.

Женя смеялась, а Сергей все дул и дул. А У входа в палату стояли врачи, медсестры, нянечки, и никто не ругался.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

  • КТО ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ В РОЖДЕСТВО
  • КУКУШАТА