Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Пятое поколение




страница1/13
Дата09.07.2018
Размер1.04 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Анатолий Ильич Хаеш ХАЕШИ Биографические и генеалогические сведения ПЯТОЕ ПОКОЛЕНИЕ Глава 9. Мои родители от начала войны до возвращения нас с мамой из эвакуации (22 июня 1941 года – 5 июля 1945 года) Ленинградец, наблюдавший город с Дворцовой набережной в самом начале ночи 22 июня 1941 года, писал: Над ломкими черными силуэтами кранов и колоколен, там далеко за Балтийским заводом, и чуть правее, за Академией Художеств, и еще правее, за Кунсткамерой, и даже прямо перед нами, над крышами домов Петроградской стороны, – повсюду в желтом небе неподвижно повисли какие-то черные точки. Их много. Очень много. И чем больше вглядываешься, тем больше их становится… Да ведь это – аэростаты заграждения! Искренне недоумеваю: кто это выдумал устраивать учения под воскресенье, в такую красивую и мирную ночь1 В действительности около 0 часов 30 минут в Ленинградский военный округ поступила директива № 1 наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генерального Штаба Г.К. Жукова. Она, сообщая, что «В течение 22-23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев», предписывала «в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов» и «все части привести в боевую готовность»2. В третьем часу ночи А.А. Кузнецов, заменявший уехавшего в отпуск первого секретаря Ленинградского горкома А.А. Жданова, собрал работников горкома и райкомов и прочитал им эту директиву. С 3 часов ночи небо над городом уже бороздили поднятые по тревоге истребители эскадрильи старшего лейтенанта Михаила Гнеушева. К утру были приведены в боевую готовность Балтийский флот, авиация и войска Ленинградского военного округа, почти половина формирований местной противовоздушной обороны (ПВО), что объяснили началом учений ПВО Ленинграда. В 9.40 начальник ПВО полковник Лагуткин отдал распоряжение рыть щели3. Ученик 9 класса Витя Рябинкин записал 22 июня в дневнике: Проснулся я в одиннадцатом часу дня, вернее, утра. Наскоро оделся, умылся, поел и пошел в сад Дворца пионеров… Выйдя на улицу, я заметил что-то особенное. У ворот нашего дома я увидел дворника с противогазом и красной повязкой на руке. У всех подворотен было то же самое. Милиционеры были с противогазами, и даже на всех перекрестках говорило радио. Что-то такое подсказывало мне, что по городу введено угрожающее положение4. Официальных сообщений о начале войны не было до 12 часов дня, и большинство ленинградцев узнало о ней, когда по радио выступил В.М. Молотов. Мой отец слушал его речь и, надо полагать, видел очереди, сразу образовавшиеся у сберкасс и продовольственных магазинов5. Возможно, он и сам поддался общему настроению. К трем часам дня сберкассы были закрыты из-за отсутствия денег, магазины поменьше опустошены. Мне было тогда 9 лет, и этот воскресный день запомнился на редкость отчетливо. Я и наша домработница, которую в семье звали просто Саша, жили на даче в Вырице. Мама в субботу вечером приехала к нам после работы. Отец оставался в городе и должен был приехать в воскресенье дневным поездом. После завтрака мама пошла со мной на речку, протекавшую поблизости в неглубокой лощине. Еще до окончания войны я начал писать повесть «Мы   интернатцы». Хотя ее не окончил, отрывки первых глав целесообразно привести из-за свежести моих тогдашних воспоминаний. Вот, например, наивно описанный «Первый день войны»: Жаркий июньский день. Пылающее солнце, оранжево-красное и расплывчатое, медленно передвигается по небу. Лучше не смотреть на этот горячий шар. А уж если взглянул на него, то долгое время будут плыть перед глазами красные, желтые, синие расплывчатые круги. Земля потрескалась от жары. А вдали, насколько видит глаз, протянулся старый лес. Девятилетний Толя стоит по колени в воде и мокрой соломенной тюбетейкой пытается поймать мальков, юркими стайками проскальзывающих мимо его загорелых ног. На нем майка и короткие черные трусики. – Толик! Поймал что-нибудь – спрашивает мальчика высокая стройная женщина, его мать, сидящая на покатом берегу. Она ласково поглядывает на сына и, опустившись на мягкий горячий песок берега, продолжает: – Папа твой что-то не едет. Ведь он давно уже должен был быть здесь, а скоро час, как пришел поезд. – Не знаю, мамочка. Ой, погоди, рыбок целая стайка плывет! Мать улыбнулась, нехотя подняла голову и посмотрела в направлении городка. Но на дороге пока никого не было, только в стороне мальчик гнал небольшое стадо гусей. Неожиданно Толя ловким движением вытащил из воды тюбетейку. Вода с шумом полилась вниз и оставила на дне маленькую рыбешку. – Мама, – радостно вскрикнул Толя, – смотри, какую я рыбку поймал! – Неужели Ну-ка, покажи ее мне. Мальчик вскочил на берег и быстро взобрался по тропинке вверх. Он подошел к матери, держа в руках извивающуюся рыбешку… В это время по дорожке, ведущей из городка, спускался высокий мужчина. Он не шел, а почти бежал, одновременно поглядывая по сторонам. Увидев женщину и ребенка, он быстрыми шагами направился к ним. – Ильюша! – радостно воскликнула мать и бросилась к мужу. Но, заметив его озабоченное лицо, приостановилась и добавила с тревогой в голосе, – что такое, Ильюша Ты чем-то сильно расстроен. Ну, что ты привез хорошего Илья помолчал и затем ответил: – Война! Мы тут же вернулись с пляжа домой. Вечером родители уехали, оставив меня с Сашей на даче. Было ясно, что там безопаснее, чем в городе. Первая воздушная тревога в Ленинграде была объявлена 23 июня в 1 час 45 минут ночи6. Писатель Павел Лукницкий записал в дневнике: …завыли сирены, зачастили, надрывая душу, гудки паровозов и пароходов, отрезая эту белую ночь от всех прошлых ночей, когда нам спалось бестревожно. И хотя все звуки тревоги скоро замолкли, и ночь была до краев налита тишиной, иная эпоха, в которую мы вступили, сказывалась…7 Один из жителей города писал: Ночью – первая воздушная тревога. Мы с женой вышли из дома на Международный проспект (так назывался тогда Московский проспект) и долго всматривались в светлое летнее небо. Гудели самолеты, но понять, что происходит в воздухе, было невозможно. На Сенной площади люди собирались группами, что-то взволнованно обсуждали, спорили. Разные были мнения по поводу объявленной тревоги: оптимизм и пессимизм, спокойствие и нервозность…8 Из газеты «Красная звезда» от 24 июня 1941 года: В ночь на 23 июня наблюдатели зенитной батареи младшего лейтенанта Пимченкова заметили вражеский бомбардировщик, летевший по направлению к Ленинграду. Через мгновение батарея дала по самолету первый залп. Снаряды разорвались у самой машины. Четвертым залпом бомбардировщик был подожжен и стал резко терять высоту. Вскоре он упал за деревьями. Младший лейтенант Пимченков записал в свой дневник: «23 июня в 1 час 40 минут сбит вражеский бомбардировщик № 1»9. 23 июня Указом Президиума Верховного Совета СССР была объявлена мобилизация военнообязанных, родившихся с 1905 по 1918 год. По возрасту мой отец, участник Гражданской войны, мобилизации не подлежал и в военкомат не пошел10. Здесь я должен сделать некоторое отступление, рассказать о семье Рифтиных, сыгравших в этот момент решающую роль в сохранении моей и маминой жизни. Это Лев Павлович Рифтин11, его родители – Павел Давидович Рифтин и Софья Осиповна (урожденная Маримонт), жена Льва Павловича – Елена Марковна Кац, школьный библиотекарь, и их сын Боря, школьник восьми лет12.   Рисунок 1. Лев Павлович Рифтин. Фото середины 1930-х годов Семья Рифтиных жила на Лермонтовском проспекте в одном с нами доме № 8-а в коммунальной квартире по той же черной лестнице, что и наша коммуналка. Поэтому моя бабушка Фрейда Шмуйловна Игудина (урожденная Шевелева) и Софья Осиповна были давно знакомы. Когда мне было лет шесть, а Боре пять, бабушки познакомили нас, их любимых внучат, друг с другом. У нас завязалась тесная «на всю оставшуюся жизнь» дружба, не прекратившаяся поныне. В 1940 году Лев Павлович и Елена Марковна с Борей переехали в отдельную квартиру на Театральной площади. Моя дружба с Борей от этого ничуть не ослабела. Наши родители были хорошо знакомы, и с первых дней войны бабушки и матери находились в постоянном контакте. Спустя много лет Борис Львович рассказывал: Ситуация была такая. В первом классе я без конца болел: воспалением легких, краснухой, и бог знает еще чем. А потом у меня была узловатая эритема, то есть у меня на ногах были такие узлы, как крупные синяки. Сказали, что это бывает либо от туберкулеза, либо, я не помню от чего-то еще. Но второго у меня не было, и тогда предположили, что у меня туберкулез. Мама меня повела в поликлинику в районе Кировского райсовета, где мне сделали снимок и сказали, что у меня каверна в легких. Это было ровно за неделю до начала войны. Меня надо было вывезти, по крайней мере, на полгода или на год из Ленинграда в какую-то сельскую местность. И конечно, для родителей это было страшное расстройство. Они сняли дачу то ли в Луге, то ли где, уже не помню, и 22 июня мы должны были туда ехать. Собирались всю ночь: нужно было запаковать уйму вещей, ванночка, кастрюли, примусы, тазы, белье… Папа мастерски умел это делать и все упаковал. Утром он сказал: «Я пошел искать машину». Так как всего много, нужна была грузовая машина. Радио у нас было выключено. Я, когда встал, пошел на кухню, и вдруг смотрю, домработница наша набирает воду. Я спрашиваю: «Зачем ты набираешь воду» – «Дворник приходил, сказал, что война началась, и надо воду набирать». Я к маме. Тут уже и папа пришел с улицы. Конечно, никакой машины уже не потребовалось. Папа был лейтенант запаса, военная специальность – танкист. У него в военном билете было записано, что в течение 24 часов после начала войны он должен явиться в военкомат. В понедельник он туда пошел, и его тут же взяли. Направили в казармы на Мойке, где-то в районе Юсуповского дворца13. Что пережили и делали мои родители с понедельника по субботу, я не знаю. Известно, что в первую неделю войны ленинградцы приводили в порядок газо- и бомбоубежища и строили новые, рыли в садах и парках щели для защиты прохожих, освобождали от горючего хлама чердаки, засыпали их перекрытия землей, красили огнезащитным суперфосфатом стропила и деревянные переборки, устанавливали там бочки с водой и ящики с песком, сооружали на крышах площадки для дежурных, ломали и сносили деревянные сараи, оклеивали окна полосками ткани или бумаги, затемняли окна на ночь, меняли лампочки в подъездах на синие. Рабочий день был продлен с 8-часового до 11-часового, отпуска отменены14. Мои родители вновь в Вырице оказались, видимо, вечером в субботу 28 июня. Их разговор так представлен в моей повести:   Знаешь, Ильюша, я начинаю подумывать, не пора ли нам тронуться в город, а то тут и под бомбежку попасть нетрудно.   Брось, Симулик, здесь немцам с их самолетами делать нечего.   Нечего-то нечего,   возражала мама,   но вчера на вокзале говорили, что пять или шесть самолетов летали здесь и что-то высматривали.   У нас под боком детский сад. Ты что думаешь, государство не знает, когда ему ребят надо вывозить. Когда детские сады тронутся, тогда и мы поедем,   заключил Илья15. Вечером того же дня соседний детсад получил телеграмму, предписывающую вернуть всех детей в город16. Узнав об этом, родители решили вывезти нас с Сашей с дачи в ближайшие дни, что и было сразу сделано. Б.Л. Рифтин: В воскресенье 29 июня отец приходил прощаться домой вместе с одним военным, с которым они должны были быть вместе в одном экипаже. Было известно, что их отправляют под Старую Руссу, в самую мясорубку. И вдруг, на следующее утро позвонили из института, что вышел приказ Комитета Обороны, что в оборонных вузах преподаватели не мобилизуются. Мама побежала к казарме и успела его оповестить. Если бы еще день, он бы уже уехал и, конечно, под Старой Руссой его танк, наверняка, тут же сгорел. Его отпустили, и он вернулся на кафедру в ЛИТМО. Газетные сообщения первых дней войны никак не отражали ее реальностей. Читая лживые сводки Информбюро, сопровождаемые пропагандистской трескотней «Ленинградской правды», «что германские солдаты не хотят воевать, что немецкие рабочие подожгли военно-морские склады в Киле»17, и сообщения о реальных подвигах отдельных бойцов, ленинградцы не имели представления о происходящем на фронте. Но их, конечно, не покидала глубокая озабоченность. Солсбери пишет: Неясные сводки маскировали чудовищные неудачи на фронте, и сама эта неясность порождала тревожные слухи18. В действительности 24 июня немцы захватили Каунас и Вильнюс, 26 июня Даугавпилс. Зная реальное положение дел, ленинградское руководство решило вывезти 392 тысячи детей из города. Первые сведения о предстоящей их эвакуации появились 28 июня19. С 29 июня по 5 июля было вывезено 212 тысяч детей, из них 162 тысячи – в Старорусский, Демянский и Лычковский районы Ленинградской области20. Я и Боря – двое из этих сотен тысяч. Вот как это происходило. Мои родители вновь в Вырице оказались вечером в субботу 28 июня. Тогда же соседний детский сад в Вырице получил телеграмму, предписывающую вернуть всех детей в город. Узнав об этом, родители решили вывезти нас с Сашей с дачи в ближайшие дни, что сразу и сделали. Елена Марковна в это время работала библиотекарем в школе № 19 Кировского района. Этот рабочий район, в котором находился гигантский Кировский и десятки других крупных заводов и фабрик, всегда был под особой опекой городской партийной верхушки. Из него, едва ли не первого, было решено эвакуировать детей. Елену Марковну вызвали в здание Кировского райисполкома и назначили директором интерната. Вот что она рассказала мне: Е.М. Кац: Началось с распоряжения вывезти детей. Я работала библиотекарем. Меня вызвала Матковская21 и говорит: – Я вас назначаю директором библиотеки имени Лепсе22. – Марина Васильевна, я не могу. Я работала в детской библиотеке. – Сможете, в войну все могут. Я проработала там 4 дня. Меня вызвали в РОНО23: – Вы назначаетесь директором интерната. – Я должна подумать. Я пришла домой, посоветовалась с Львом Павловичем. Он сказал, что его тоже вызывали и сказали, что всех детей надо вывозить24. Видимо, после совета с мужем, Елена Марковна предложила моим родителям эвакуировать меня вместе с Борей. Едва ли к тому были формальные препятствия, так как моя мать, Серафима Лейбовна Игудина, работала в Кировском районе, была председателем завкома на Химзаводе № 1. Гораздо труднее родителям было решить, как правильно поступить, как расстаться с единственным сыном. Состоявшийся по этому поводу семейный совет по свежим следам, описан мной в главе «Ночью» той же повести: Толя проснулся от говора многих людей. Он тихонько приподнял одеяло и посмотрел, что делается в комнате. На его шевеление, обернулись. Толя закрыл глаза и притворился спящим. Когда опасность миновала, он натянул одеяло на голову и оставил маленькую щель, чтобы подглядывать. Вся семья была в сборе; сидели за столом, в креслах, на диване. В комнате было сильно накурено. Пушистыми нитями плавал под абажуром дым. Разговор продолжался: – По-моему, никуда отправлять Толю не следует, – сказала тетя Рая, полная женщина с замысловатой прической, – никакой опасности нет. – Да, но почему тогда пишут во всех газетах об эвакуации детей – ответила ей Толина мать. – Неспроста же это, – она оглянулась кругом, как бы ища подтверждение своим словам. Дядя Фима пустил клуб дыма, стряхнул пепел из папиросы и задумался. Бабушка начала просматривать газеты, валявшиеся на столе. Заговорил отец Толи: – Знаешь что! Почему бы нам не послать Толю обратно на дачу. Там хорошая природа и климат. Он будет жить с домработницей, а мы будем туда ездить к ним. Неужели вы думаете, что война может долго продолжиться. Долго ли шла Финская война Немцев сюда и близко не подпустят. Самое лучшее послать его туда. Проживет лето, а осенью все кончится. – А ты в этом уверен – спросила бабушка. – Конечно, уверен. Какой может быть вопрос! – Ничего об окончании войны не известно, – заговорила мать. – Кто знает Все готовят детей к отъезду. Вон из одноклассников Толи осталось человек пять, не больше. А из всех друзей – только Боря, да и тот на днях уезжает. Если ты думаешь, что война продлится недолго, то ведь можно его эвакуировать. Проживет лето с ребятами, а осенью вернется назад. Только на пользу пойдет ему общение с детским коллективом. – Ну, что ты! Я себе и представить не могу, чтобы наш Толюнчик жил один, – воскликнула бабушка. – Нечего его держать под стеклянным колпаком, – возразил ей отец, – а то вырастим из него белоручку. Часы пробили полвторого. В передней задребезжал телефон. Дядя подошел к нему: – Сима, тебя! – мать Толи встала и вышла в переднюю. – По-моему, Сима права, что следует нам отправить Толю с другими ребятами, ведь живут дети в пионерлагерях, – сказал отец. Вошла мать. – Ну, что такое – спросил дядя. – Да звонила Елена Марковна. Спрашивает, что мы решили с отправкой Толи. Шестой раз уже сегодня звонит, а я даже не знаю, что ей ответить. Глаза Толи начали слипаться. Сквозь сон он слышал, что его решили эвакуировать, но эти слова уже не дошли до его сознания. Такое решение принимали уже раз десять и все не приняли. Вскоре Толя заснул крепким сном»25. Рисунок 2. Крайние   бабушка и дедушка автора Фаня Самойловна и Лев Абрамович, рядом с ним дочери Сима и Рая (тетя Рая), левее ее золовка Анна Матвеевна Сапотницкая. 1 июля немецкие войска заняли Ригу. Меня окончательно было решено эвакуировать. Видимо, на этом решении настояла мама. И.Л. Хаеш: Как только началась война, мама тебя отправила. Подсознательное чувство нависающей над сыном опасности побудило родителей отвести меня в фотографию, чтобы сделать профессиональный снимок. Рисунок 3. Толя Хаеш. Июнь   июль 1941 г. Дата на обороте «1941 г. Июнь–июль» вписана, по обыкновению, рукой мамы. Отсутствие числа указывает, что эта надпись сделана значительно позже. Е.М. Кац: Я пришла на следующий день и дала согласие. Мне дали документ26 и выдали ссуду 3 000 рублей. Кроме денег дали большие пайки, шоколад, бочку масла, много манной. Домой я уже не попала, а сразу позвонила, чтобы приготовили Борю. Родные на всех его вещах вышивали «Б. Рифтин». А я поехала на вокзал. Там дали товарные вагоны. Вещи привезли отдельным грузовиком. Их подхватили ремесленники и унесли, и мы даже не знали, были ли с нами вещи в эшелоне. Нас провожали. Была толпа людей. Так и уехали. Б.Л. Рифтин: Мать никогда не рассказывала, почему назначили именно ее. Назначили и назначили. Может остальные оставались преподавать, а она библиотекарь. Не обязательная работа. Дали еще в помощники Альба Наталью Алексеевну27. Она была с нами. Она преподаватель, только чего, я не знаю, то ли физики, то ли еще чего-то такого, но не русского языка и не иностранного. Отъезд из города живописует глава «Отправка» из моей детской повести: Отправка была назначена на 4 июля. В доме эти дни царил редкий беспорядок. Родители бегали по магазинам, покупали вещи в дорогу для сына. На всех купленных вещах нужно было вышить фамилию Толи. Бабушка и Саша последние дни и ночи сидели над вышиванием. Наконец, все было приготовлено: вещи собрали и запаковали. Сластей на дорогу накупили, собрали портфель с медикаментами, мылом, зубной щеткой, порошком и прочими вещицами. Любящая мама не забыла даже тайно от сына всунуть туда пару оловянных солдатиков – любимые игрушки сына. Вещи были сложены в передней и с минуты на минуту ждали «ЗИС» для отъезда. Вот во дворе раздается долгожданный гудок – машина приехала. И тут начинается обычная суматоха. Торопясь несут вещи к машине, кричат, нервничают. Потом все укладывают в машину, гудок, машина разворачивается, выезжает со двора на улицу и мчится к месту сбора – школе № 19 Кировского района. Толя сидит в кабине рядом с шофером. Сзади – папа и дедушка, а мама, бабушка и Саша едут трамваем. Со сборного пункта нас привезли на Витебский вокзал. Поезда на нем отходят с высокой насыпи, как бы со второго этажа. В те годы они со всех путей заходили глубоко под крышу вокзала, поддерживаемую металлическими арками. Наш состав из теплушек стоял на крайнем правом пути. Родители проводили меня до вагона. Багаж был сдан заранее, но мне дали с собой небольшой кожаный портфель со сластями, туалетными принадлежностями и парой любимых оловянных солдатиков. Расставание не осталось в моей памяти. Видимо, я был слишком возбужден ожиданием предстоящих приключений в совершенно новом для меня путешествии без родителей. Настроение было приподнятое, почти радостное. Боря, напротив, горько плакал, хотя рядом была мама. Я его всячески успокаивал. В детстве у меня был очень плохой аппетит. Ел я часто под непрерывные понукания матери: «Толя, ешь! Толя, жуй!». Поэтому вскоре после отправки поезда, я роздал остальным детям, кто хотел взять, шоколад, конфеты и печенье, которые мне в портфель напихали родители. В.Э. Бээкман в документальных вставках романа «И сто смертей» констатирует: Так как информация о положении на фронте была неполной, то при эвакуации детей это привело к усугублению ошибок, допущенных по неведению, в том числе следует отметить, что малышей вывозили из города без матерей и что эшелоны сопровождались слишком малочисленным педагогическим и медицинским персоналом. Вывоз детей в районы Ленинградской области продолжался еще и тогда, когда многие районы подверглись непосредственной угрозе вторжения врага28. Мария Васильевна Мотковская как раз занималась в те дни эвакуацией детей29. Помнит события во всех подробностях… – Теперь мы понимаем, что ехали мы навстречу немцам, а тогда никто этого не понимал. Что вы! Район очень хороший, глубинный район. И я была назначена уполномоченным райисполкома по вывозу ребят в Новгородскую область30, конкретно в Демянск. И прямо туда мы и приехали. У меня было две легковые машины и одна грузовая. Со мной послали еще двух товарищей ответственных, и мы поехали… Я заведовала в это время районным отделом народного образования Кировского района, членом исполкома была. Вот поэтому меня и направили. У меня был очень хороший заместитель, Анатолий Иванович Тодорский, который должен был отправлять, а я – как следует размещать ребят»31. Наш эшелон 4 июля двинулся на юг от Ленинграда, миновав Дно, свернул на Старую Руссу и высадил нас на небольшой станции Лычково. Оттуда нас на грузовиках повезли в Демянск, затем на подводах в село Соболево32. В нем и начал организовываться и обустраиваться наш интернат №43.   Рисунок 4. Карта описываемого района Б.Л. Рифтин: От станции [Лычково] до Демянска километров за тридцать33. По дороге у грузовика лопнула шина. И мы в пути застряли. Все стали валить поломку на меня, потому что я сидел как раз над этим колесом. А я был тогда очень толстый, перед самой войной весил 41,5 килограмм34. В конце концов, доехали до Демянска. Нам дали подводы и увезли в колхоз еще, наверное, километров за тридцать. Я помню, что там все было, то есть в сенях стояла бочка с маслом, и вообще еды и всего было вполне достаточно. А потом пошли всякие слухи, что какие-то немецкие парашютисты отравляют колодцы, всюду мерещились диверсанты. И уже телефонной связи не было. Мама почувствовала, что вот-вот и колхоз развалится. Она пошла к его председателю и выбила подводы, чтобы на свой страх и риск везти детей обратно в Демянск, а там будет видно, что делать. Мы приехали в Демянск, и нас поселили в какой-то школе, на полу там мы спали. В Демянске мы оказались 9 или 10 июля. Спали на полу, подстелив, что у кого было: пальтишко или одеяльце. Пол был дощатый и, видимо, чуть наклонный, так как в моей детской памяти запечатлелись темные лужи, вытекавшие по утрам из-под некоторых заспавшихся ребятишек. М.В. Мотковская: Демянск, как говорится, поднял весь район, чтобы встречали ленинградских детей… Мы наметили, где будет какая школа размещена, все такое. А через несколько дней последовало распоряжение срочно опять эвакуировать детей. – А вы уже и ребят завезли – Да, ребят разместили. Но они только две-три ночи там переночевали, и последовал приказ. Да и мы уже чувствовали, что быстро движется немец…35. 2 июля немцы начали интенсивные бомбардировки железных дорог36, ведущих к Ленинграду. Утром 4 июля 1-я танковая дивизия немцев достигла южной окраины Острова и с ходу форсировала реку Великая и 5 июля захватила Остров, 9 июля – Псков. 10 июля передовые отряды 41-го моторизованного корпуса генерала Рейнхардта вышли к реке Плюссе, образующей предполье Лужского оборонительного рубежа. Они были остановлены в предполье подразделениями 177-й стрелковой дивизии, артиллеристами полковника Г.Ф. Одинцова и танкистами полковника М.И. Чеснокова. Тогда командир 4-й танковой группы генерал Геппнер, оставляет под Лугой 269-ю пехотную дивизию, а 1-ю, 6-ю и 36 моторизованные дивизии поворачивает на лесные дороги на Кингисепп, чтобы прорваться к Ленинграду по шоссе Нарва – Красногвардейск (Гатчина). 14 июля передовые отряды противника вышли к реке Луга и захватили переправы в районе Поречье – Ивановское. Враг здесь был остановлен контратаками курсантов Ленинградского пехотного училища и 2-й дивизией народного ополчения. По 18 июля бои на Лужском рубеже не стихали ни днем, ни ночью. 19 июля наступление на Ленинград прекратилось. Дивизии немецкой 18 армии требовали пополнения живой силой, техникой, боеприпасами и горючим. На южный фланг Лужского оборонительного рубежа наступал 56-й моторизованный корпус Манштейна, двигающийся в направлении Порхов, Шимск, Новгород с задачей перерезать в районе Чудово железнодорожную линию Ленинград-Москва. 14 июля корпус овладел Сольцами и вышел на рубеж реки Мшага37. Еще южнее наступала 16 армия немцев в направлении на Старую Руссу38. Из дневника Г.А. Князева, запись 15 июля: Вероятно немцы попытаются перерезать Окт[ябрьскую] железную дорогу около Бологого. Дети, эвакуированные в район Валдая, переживают там немало лишений. Решено отправить детей восточнее Бологого. Отцы и матери, отправившие детей, очень волнуются39. Б.Л. Рифтин: Мы вернулись в Демянск и поселились в школе. Со всех районов съехались интернаты. Там бог знает, что творилось. В Демянск приходили машины и постепенно отвозили детей на станцию [Лычково] и оттуда везли уже куда-то в глубокий тыл. Мы ждали целую неделю. До нас очередь все не доходила. И в один прекрасный день, мама куда-то ушла, то ли доставать для нас хлеб через исполком, то ли еще куда-то. Вдруг ко мне прибегают: Боря, где мама Наша очередь: пришли машины. На одну машину погрузили все вещи, тюки, чемоданы и прочее. Двое старших ребят в нее сели и повезли вещи на станцию. А вторую машину, для вывоза детей, поскольку мамы не было, захватили другие и на ней туда уехали. От них никого не осталось, потому что бомба попала именно в тот вагон, куда они вместо нас сели. А наши ребята с вещами остались живы, потому что вещи они грузили в соседний вагон и в него сели. Он остался цел, а в тот попала бомба. Это, конечно, судьба, потому что мама пришла через 15 минут. Бээкман В.Э.: Утром восемнадцатого июля, когда детей размещали по эшелонам, немецкие самолеты произвели усиленный налет на узловую станцию Лычково. Объектами бомбардировки были сама станция, подъездные пути и стоявший на них подвижный состав. В результате бомбардировки загорелось станционное здание, и были разрушены многие постройки и подъездные пути. Среди находившихся в эшелонах детей и сопровождавшего их персонала имелись многочисленные жертвы40. Буров А.В. уточняет, что 18 июля «на станции Лычково фашистские летчики подвергли зверской бомбардировке и обстрелу эшелон с детьми 17 ребят погибло»41. Из дневника Князева: 1941.VII.18. С эвакуированными детьми неблагополучно. Матери едут за своими детьми. Я отпустил служащую у нас машинисткой Т.К. Орбели в Боровичи за своими двумя дочками 9 и 12 лет. Ввиду полного отсутствия какой-нибудь дельной, продуманной организации, дело с эвакуацией детей из Ленинграда провалилось42. А вот воспоминания Лидии Охапкиной: приехала к Московскому райсовету, там уже собралась толпа женщин-матерей. Все они были взволнованы, шумели, а некоторые даже кричали: «Верните наших детей! Пусть лучше они с нами здесь будут, а умрем, так вместе, хотя бы будем знать, как и где». Мужчина, который выдавал документы, успокаивал, как мог, объясняя, что хотели как лучше, и торопливо выдавал документы43 М.В. Мотковская: Тут мне на помощь Ленинград прислал заместителя моего. Он приехал помогать, потому что с родными, с родителями творилось что-то ужасное! Еще бы! Потому что, что есть дороже ребенка!44 Б.Л. Рифтин: Потом мы ждали несколько дней, потому что станцию разбомбили. Пришли уже не грузовики, а какой-то разбитый автобус, на нем мы ехали 80 километров в Валдай. Там ночевали на полу, на втором этаже какой-то школы. Причем была тревога и слышалась стрельба. На поезд в Валдае мы садились поздно вечером, когда начало темнеть. Из-за опасности налета вражеских самолетов состав стоял примерно в полукилометре от станции в лесу. Мы шли туда очень быстро, почти бежали по канаве, справа от насыпи. Вагоны были уже не теплушки, а пассажирские. В каждую секцию вагона садилось по десять детей – по четыре на длинные сиденья, по одному на короткие с противоположной стороны секции. Мне досталось короткое сиденье у окна. Вагоны были, видимо, пригородные, так как спальных полок в них не было, и я спал все ночи, подняв ступни на сиденье и положив голову на колени. Эшелон продвигался медленно, был в пути более 10 дней. Он часто останавливался, чтобы пропустить один или несколько поездов, чаще всего воинских к фронту или от него с ранеными. Стоянки продолжались по нескольку часов. На крупных станциях на платформе были столы с расставленными на них тарелками. Нас кормили обедом. На мелких станциях старшие ребята приносили кипяток. Остановки были и на полустанках, и в пути между станциями. Дети, еще фактически не почувствовавшие невзгод войны, оставались детьми. Они на долгих стоянках высыпали из вагонов прямо в поле, играли возле насыпи, собирали цветы. Мы с Борей на одной из таких стоянок поймали ежа, всунули в рюкзак, притащили в вагон, кормили и везли до конца пути. Эшелон прибыл на станцию Зуевка Кировской области. Оттуда крестьянскими подводами нас отвезли за тридцать километров от станции в село Селезениха Зуевского района, где наш интернат № 43 обосновался на 4 года. Моя мать, узнав об угрожающей мне опасности, сразу решила ехать меня спасать. Она обратилась к администрации завода с просьбой об увольнении. Исполнявший обязанности главного инженера А. Шнеерсон не чинил препятствий строптивому председателю завкома. В выданной ей скупой характеристике сказано, что «С.Л. Игудина проявила себя, как энергичный и способный работник . Активно участвовала в производственной и общественной жизни завода. Уволена 19 июля 1941 г. по собственному желанию в связи с эвакуацией ребенка»45. Собираясь в дальнюю дорогу, мама звала с собой ее родителей   моих бабушку и дедушку, живших в нашей квартире. Бабушка хотела ехать, но дедушка, работавший в аптеке, уезжать категорически отказался. Ведь «до последнего момента большинство ленинградцев считало отъезд чем-то неприличным, почти трусостью. Партийные руководители, от Жданова до рядовых секретарей, призывали не уезжать и стыдили всех (кроме женщин с детьми), кто старался уехать»46. По словам дедушки, ему и в голову не приходило, что немцам дадут дойти до Ленинграда. Да и не ему одному. Вот запись Князева от 20 июля: Мы очень мало осведомлены. Я так и не знаю, близко ли, далеко ли немцы. Есть серьезная угроза Ленинграду или нет. В замечательный летний день так многолюден Ленинград. Вечером на набережной много гуляющих… Просто не верится, что у нас война: все спокойны, хотя бы внешне… Мы покуда не видели ни раненых, ни беженцев47. До самой своей смерти в 1964 году дедушка горько корил себя за недальновидность, повторяя, что из-за него бабушка погибла в блокаду. Да и сам он, перенеся тяжелейшую дистрофию, выжил почти чудом. До отъезда из Ленинграда моя мать узнала в исполкоме, что наш интернат эвакуируется в Кировскую область, и поехала вдогонку за ним. «У нее сердце болело очень. Она вскоре уволилась и поехала тебя искать»,   объяснял папа48. Папа – был мобилизован на строительство новых оборонительных линий вокруг города. Тут нужны некоторые общие пояснения. Сложность обороны дальних подступов к Ленинграду заключалась и в том, что начатое в предвоенные годы строительство Кингисеппского и Псковско-Островского укрепленных районов на границе с Эстонией и Латвией, в связи с вхождением последних в состав Советского государства, было прекращено. Для достройки их и приведения в боевую готовность требовалось время, а его-то и не было, так как немецко-фашистские войска подходили уже к этим рубежам49. В этой обстановке Ставка решила перебросить на это направление часть войск Северного фронта. 4 июля она потребовала от Военного совета Северного фронта (так теперь назывался Ленинградский военный округ) занять рубеж Нарва – Луга – Старая Русса – Боровичи . В первую очередь Ставка требовала построить оборонительный рубеж вдоль реки Луга и занять его. Наряду с использованием войск Северного фронта, Ставка решила использовать для подготовки обороны на подступах к Ленинграду учреждения Ленинградского военного округа. 5 июля было приказано построить оборонительные рубежи на фронте Кингиссеп – Толмачево – Бабино – Кириши и далее по западному берегу реки Волхов и отсечную позицию Луга – Шимск. Работы предполагалось завершить к 15 июля. На строительстве оборонительных рубежей ежедневно работало около 150 тысяч жителей города50. Вот как эти работы описывает папа: В начале войны я оставался в институте. Занятия не шли: было лето. Мы ездили на оборонные работы. На них направили триста тысяч ленинградцев. Первая моя поездка была к реке Тигода. Сказали, что надо взять с собой продукты на 3 дня. Сначала нас довезли в теплушках до Чудова, оттуда до реки добирались пешком. Около нее копали противотанковый ров. Рыли активно и порядочно выкопали, понимали, что фашисты близко. На второй, кажется, день над нами летели немецкие самолеты. Было страшно. Но нас не бомбили. Правда, говорили, что летчики сбрасывали записки: «Ройте, ройте, нам это все пригодится»51. На третий день разыгралась сильнейшая гроза. Я остался во рву, а многие поднялись наверх. Среди них молниями ударило шесть человек. Оказалось, что им некому оказать помощь. Эти трупы произвели на многих удручающее впечатление. К тому же работа была плохо организована, руководителей почти не было. На четвертый день у нас уже кончились продукты, а новых не подвезли. Есть было нечего. Возникли разговоры, недовольство. Выявились активисты, я среди них. Решили идти жаловаться начальству. Прошли через лес два километра до палатки руководителя работ, майора. Хотели попасть к нему, но часовой не пустил: «Майор спит, не велено пускать!» – а время 12 часов дня. Так и ушли ни с чем. Вероятно сведения дошли до Ленинграда, или обстановка требовала. На 5 день нас вывезли обратно52. Видимо, эта поездка папы состоялась сразу после моего отъезда, то есть между 5 и 15 июля. Поскольку от Чудова шли пешком, место работ находилось, в районе устья Тигоды. Об отъезде мамы папа сказал: Все, что было у нас ценного, все, что можно использовать, я дал ей с собой, чтобы она продавала это. Она все это повезла, и за этот счет вы первое время и жили53. Я отлично запомнил тяжеленную корзину круп, сахара, муки, которую мама привезла в Селезениху. В ней был и отрез того черного литовского драпа, который Фрейда подарила папе перед самой войной. Поскольку практически на все время войны папа с мамой расстались, мне придется дальше рассказывать о них поочередно.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

  • (22 июня 1941 года – 5 июля 1945 года)
  • Рисунок 1. Лев Павлович Рифтин. Фото середины 1930-х годов
  • Рисунок 2. Крайние бабушка и дедушка автора Фаня Самойловна и Лев Абрамович, рядом с ним дочери Сима и Рая (тетя Рая), левее ее золовка Анна Матвеевна Сапотницкая.
  • Рисунок 3. Толя Хаеш. Июнь июль 1941 г.
  • Рисунок 4. Карта описываемого района