Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Пути-дороги Андрея Коняева Повесть. 2010 год Андрей Коняев




страница3/5
Дата29.06.2017
Размер0.93 Mb.
1   2   3   4   5
Камень охотно разбирали промышленные предприятия и частные хозяйства. В каждом лагере есть свои особенности, или по-другому выразиться – «изюминка». В лагере, где горбатился Андрей Коняев на благо великой Германии, в моде были театрализованные маршевые представления. Это во-первых, а во-вторых, по итогам тридцати дней на плацу проходили кровавые оргии – штрафников рвали на части злые овчарки, вызывая неописуемый восторг начальника лагеря Отто Фугера. Каждый вечер по итогам дня на вечернем «аппеле» (построение заключённых на плацу) дежурный офицер оглашал очередную жертву. Этого заключённого дубинками выгоняли на середину площади и объявляли: он самый ленивый и плохой работник на сегодняшний день. На спину несчастного пришивали бубновый жёлтый туз, и он становился кандидатом на жестокую казнь. За месяц набиралось тридцать человек. Их выводили на казнь – каждый пятый по жребию должен умереть. Проходило это мероприятие на воскресном аппеле. Фашисты произносили высокопарные речи о пользе производительного труда, о высоких идеалах арийской расы, а затем… выпускали свору овчарок. Они рвали бедных несчастных на куски, злобно рыча и сотрясая воздух. Лагерное начальство восторженно хлопало в ладоши и наслаждалось жутким зрелищем. Театрализованные представления проходили по великим датам германского календаря один раз в квартал, а также 7 мая и 7 ноября. В эти дни военнопленные обязаны маршировать и петь грустные народные русские песни. Приближалось 7 ноября 1944 года. Каждое воскресенье блоковые бараков выгоняли пленных на репетицию. Звучали из репродукторов бравурные немецкие марши. Люди «тянули ногу», «печатали шаг» и пели русские песни. Если поглядеть со стороны, это было печальное зрелище. Заключённые медленно шевелились, качались из стороны в сторону, открывали рот и что-то жалобное, непонятное вырывалось из их слабых глоток. В третьем бараке сформировалось сильное подпольное ядро сопротивления. Руководитель – майор Алексей Гришин. – Мы не стадо безмозглых баранов! – говорил он друзьям. – Мы советские солдаты, мы русские. А русские не сдаются! Устроим гадам представление по нашим меркам! Споём 7 ноября свою песню, которая близка нашему духу и настроению. – Подпольщики решили спеть песню-марш «Священная война». – Давайте готовить людей! Предателей и нытиков – в сторону, с ними ни слова! Андрей отвечал за девятый отряд, и люди его поддержали: – Споём на марше, что нам по душе, а немецкие наставления пусть начальник лагеря засунет в одно место! 7 ноября немцы объявили нерабочим днём. – До обеда всем привести себя в порядок, днём выдаём вместо одной свеклы две и плюс мороженую картошку. В три час дня зазвучали фашистские марши. Заключённых погнали на плац. Из репродукторов на русском языке прозвучало объявление: – Сегодня будет дан показательный парад заключённых всех бараков. Песни русские будут исполняться от начала и до конца! Парад приветствовала короткая речь начальника лагеря: – Господа военнопленные! Сегодня 7 ноября – день великого праздника, праздника революции. Двадцать семь лет назад группа политических преступников, возглавляемая Львом Троцким и Владимиром Лениным, совершила государственный переворот, и великая Российская империя рухнула, развалилась на мелкие части! С этого дня вы, русские люди, оказались в рабстве коммунистической идеологии. Сегодняшний парад посвящён этой скорбной дате. Первый барак маршировал под песню «Во саду ли огороде», второй – под песню «По диким степям Забайкалья». Заключённые третьего барака буквально взорвали гнетущую атмосферу «праздника». Сперва они прошли по кругу плаца чеканным шагом, вызвав бурное одобрение всех присутствующих, а затем зазвучала грозная, мощная мелодия и слова: «Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб, Отребью человечества сколотим крепкий гроб! Это был политический и героический вызов всей фашистской идеологии, всем начальникам этого бесчеловечного лагеря. Возмущённый и оскорблённый Фугер в ярости кричал, покраснев от «подлости» этих русских негодяев: – Всех в барак! Бить нещадно! Немедленно выявить зачинщиков! Весь вечер и всю ночь в бараке номер три шли допросы и разборки. Руководителей Алексея Гришина, Андрея Коняева, Петра Завьялова и других арестовали и бросили в карцеры – каменные мешки без окон площадью меньше половины квадратного метра в сечении. Прилечь нельзя, опереться локтем о стенку невозможно, а чтобы присесть – и не думай. Прошло четырнадцать дней. За эти дни и ночи многое передумал Андрей. Вспомнил милую Брянщину, друзей, товарищей детства, уральскую сторонушку с её лесами, полями и реками, деда Тимофея, маму, отца, дедушку и бабушку. Не раз пытался воссоздать в воображении светлый девичий образ Тони. Как мало они общались! Мимолётные встречи – здравствуй и до свидания! Если выживу, найду её и как на духу расскажу, как о ней думал и мечтал. Организаторов провалившегося парада извлекли из сырых и холодных карцеров. Полуживых, больных увезли в штрафной лагерь-каменоломню. В глубоком карьере работало пятьдесят восемь человек. Старожилы встретили их приветливо, устроили на лучшие места. Они знали о бунте в лагере под Каунасом. Хронический голод, побои, сырость стен карцера свалили Андрея. Он серьёзно заболел. Нужна обязательно медицинская помощь. Гестаповцы этого не хотели. Но всё же после многих проволочек, уговоров и согласований его увезли в тюремный лазарет под Варшаву. Там его ждали новые друзья-подпольщики. Лагерный телеграф работал чётко и оперативно. Андрей начал поправляться. Но неожиданно во все лагеря пришёл приказ из Берлина: «Советских офицеров отправить в концлагерь Освенцим и о проделанной работе доложить». И Андрея привезли в Освенцим. И что удивило всех доставленных сюда, кормили их по всем тюремным меркам хорошо, выдали неплохую одежду. Но по работе поблажек не случалось – трудились от рассвета до заката. Андрей заметил, что заключённых офицеров группами выводили вечером из барака и доставляли в двухэтажное здание на окраине лагеря. Некоторые из заключённых в барак не возвращались, а остальные на вопросы не отвечали, отмахивались, говоря: – Мразь там одна и разговоры пустые! 12 декабря 1944 года Коняева с двумя товарищами повели в это секретное здание. В комнате на втором этаже его принял подполковник в фашистской форме. Он заговорил с Андреем на безукоризненно чистом русском языке: – По документам вы Коняев Андрей Алексеевич, старший лейтенант, воздушно-десантные войска. – Какая проницательность и осведомлённость, – съязвил Коняев. – Кто это вам на ушко нашептал про меня – Да, я имею точные данные про многих советских офицеров. Хочу спросить вас, Андрей Алексеевич, согласны вы сотрудничать, а позднее вступить в РОА (Русская освободительная армия под руководством генерала Власова) Наша цель: навсегда освободить Россию от советской чумы. Наш лозунг: «Россия без коммунистов!» Обдумайте моё предложение. Через неделю я приеду за окончательным ответом. Многие ваши товарищи дали согласие. – Зачем откладывать на потом. Я говорю «нет» на ваше гнусное предложение. Ваш генерал Власов и вы изменники и предатели Родины. Иудам нет места в моей России! Подполковник соскочил со стула: – Так значит я предатель – Да! И ещё много раз да! – А представьте, вы воссоединитесь с советскими властями. Они вас по головке не погладят. Узнают, что были в плену, в Сибирь отправят, там вы и сгниёте! – Чтобы со мной не случилось, я Родине не изменил! А вы иуда и сволочь продажная! – Сопляк! – заорал власовец. – Так оскорбить меня, мою должность, РОА и генерала Власова! Вы за это поплатитесь своей жизнью! В тот же вечер Коняев был зверски избит и опять был пущен по тому же кругу: тюрьма, карцер, лазарет. Через месяц он вернулся из больницы. Всех отказников загнали в полусгнивший барак, кормили плохо. Надзиратели из числа власовцев постоянно твердили им: – У вас один день. Передумаете – мы вам поможем. А кто не согласится вступить в РОА – прямым ходом в газовые печи! Через день Андрея и непокорных узников повели в крематорий. Высоко в небо взметнулись трубы лагеря. Гарь, сладковатый дым щиплет ноздри, забивает горло. Огромная толпа обречённо стоит с утра у входа в смертельный дом. Людей пересчитывают, строят в колонны и по команде заталкивают в предбанник. Капитан Шульц получил ранним утром приказ сжигать в первую очередь евреев. Русские пусть подождут! В ворота ада и смерти запускали партии людей по двести человек. Вокруг сновали надзиратели. Они забирали у очередных жертв золотые, серебряные цепочки, часы, кольца. К Андрею Коняеву подбежал надзиратель славянской внешности. Он ухватился за цепочку, на которой висел талисман, и вытянул его на ладонь. – Цо я бачу! Георгий Победоносец, наш великий святой! Значитца, ты не еврей, а русский. Убирайся вон назад! Нам велено сегодня оприходовать только иудеев. И Андрея увели к концу колонны. Он отключился от этой сумасшедшей суеты, стал вспоминать свои детские годы. Как он впервые взял ружьё, как учился стрелять, читать звериные следы. Вспомнил, как однажды с отцом возвращался лесной дорогой домой. Был замечательный вечер. Солнце светило ярко, на небе ни единого облачка. Лёгкий ветерок волнами пробегал по верхушкам осиновой рощи. Андрей уже мысленно был дома. Он спешит к ребятам на зелёное поле у школы. Так хочется постучать по футбольному мячу! Вдруг отец резко остановился и дёрнул его к себе: «Тихо! Кто-то по осиннику нас провожает». Прошли метров двести, и опять треск сучьев и осторожное сопение. «Медведь!» – прошептал отец и сдёрнул ружьё с плеча… – Что стоишь истуканом! – услышал Андрей голос сзади. – Шевели копытами! – надзиратель грубо толкнул его в спину. Андрей, споткнувшись о порог, ввалился внутрь крематория. – Куда прёшь! – осадил Коняева другой надзиратель. – Вали назад! Комм, комм, ты 201-й. Андрея вытолкали назад и отвели в барак. Только там он понял, что с ним произошло. Немецкий строгий порядок и дисциплина спасли Андрея от неминуемой смерти. Надзиратели неукоснительно выполняли строгий приказ: сжигать только двести человек – ни меньше, ни больше! Следующая неделя в Освенциме была спокойной. В газовом крематории начался ремонт. И это во второй раз спасло Андрея! Видно, не время ещё ему умирать. А может, дедов талисман проявил магическую силу Вскоре по лагерю поползли слухи: идёт целый эшелон евреев и цыган из Венгрии, Румынии. Для них нет места в лагере. Спешно была сколочена команда только из советских офицеров, их увезли в концлагерь Маутхаузен. И в этой команде оказался Коняев Андрей. Сидел Андрей и думал под стук колёс в вагоне: «Чудеса, да и только! Какая таинственная добрая сила спасает меня от смерти, и в который раз!» По дороге в Маутхаузен Андрей познакомился с капитаном Борисом Авериным. Он так же, как и Андрей, попал в плен немцам во время Днепровской наступательной операции. Танкист, кавалер многих орденов, он со своим звеном танков прорвался в тыл врага. Немцы бросили большие силы техники, чтобы уничтожить упрямых русских. На овсяном поле его танк окружило пять немецких. Били фрицы в упор, Бориса тяжело ранило, и он попал в плен. – Давай в новом лагере держаться вместе, помогать друг другу, – предложил Андрей. – Согласен, вот тебе моя рука! Дружба! Лагерь для военнопленных Маутхаузен заключённые прозвали лагерем смерти. Он находился на высоком каменистом холме. Каждый день в лагере «оприходовали» сотни людей, прибывающих на жуткую смерть. Все политические враги фашистского рейха, простые люди, попавшие сюда, уничтожались немедленно. Вся команда лагеря была обучена одному: убивать и убивать! Комендант штандартенфюрер СС Франц Цирайс подчинялся напрямую самому Гиммлеру. Гитлер часто интересовался делами лагеря и отдавал личные приказы о массовых казнях. Поезд вдруг остановился на небольшой станции. По вагонам забегали эсэсовцы, выгоняли палками, дубинками заключённых. Кто не смог выйти из вагонов – пулю в голову! На перроне всех построили, пересчитали и по команде заставили бежать по направлению к лагерю. Через каждый десять метров патрули с автоматами и собаками добивали упавших людей. У Андрея «схватило» дыхание, он шатался, но упрямо двигался в гору. Аверин бежал с ним рядом, пот лился по его лицу струйками, ноги подкашивались на песчаной дороге. Заснеженная дорога круто уходила в горы. Многие, сбросив обувь и одежду, шли, падали и снова шли. А вот наконец началась колючая проволока – предвестник лагеря, шлагбаум со сторожевыми вышками. Впереди огромные ворота, окованные железом. Над воротами громадный человеческий череп из бронзы. Под ним на крыльях бронзового хищного орла фашистская свастика. А ещё ниже: «Концентрационный лагерь Маутхаузен. Добро пожаловать к нам!» Все заключённые, которые своим ходом добрались до лагерных ворот, должны умереть в течение суток. И вместе с ними непокорный, неуступчивый советский генерал Карбышев Дмитрий Михайлович. На все предложения фашистов сотрудничать он прямо отвечал: « Я честью советского офицера не торгую!» Был уже конец войны. Официально казнить палачи Маутхаузена Карбышева побоялись: «После войны подымут лагерные документы и начнутся преследования, за это злодеяние нас упекут в тюрьму! А так под общий шумок и генерала прикончим! Гиммлер на телефоне – когда закроете дело Карбышева» Всех заключённых выстроили на аппель-плаце. Прозвучала команда: – Больные три шага вперёд! Из рядов узников вышло три десятка несчастных. Эсэсовцы хладнокровно убили их, а тела оттащили в сторону. Прозвучала новая команда: – Раздеться всем догола! Двенадцатиградусный мороз пробирал до костей, обжигал кожу. Колючий снег с ветром падал на несчастных узников. Через узкие двери барака фашисты вывели старика в генеральской форме, заставили его раздеться, привязали к столбу. – Сам Карбышев с нами, – зашептали заключённые. Многие были наслышаны о неуступчивости прославленного генерала. В одиннадцать часов ночи прозвучала третья команда: – Всем немедленно в баню! Там заключённые попали под мощный душ с холодной водой. А затем холодную купель заменила горячая. Фашисты закрыли все стоки, и вода, окутанная влажным паром, стала быстро заполнять ванные комнаты. Люди падали, захлёбывались, умирали. Наконец двери открылись, и люди ринулись на плац. Снова жуткий мороз, снова резкий, пронзительный ветер с Альпийских гор. Прозвучала сирена – отбой. Пьяные фашисты с резиновыми шлангами вывалились с криками к военнопленным. Из брандспойтов ударили ледяные струи воды. Люди кричали, стонали и умирали. Вместе с ними медленно покрывался льдом и генерал Карбышев. – Бодрей, товарищи! – крикнул он. – Думайте о своей Родине! Мужество не покинет нас. Его слова, прозвучавшие на плацу, передавались из уст в уста. – Держимся, Борис! – выплёвывая лёд изо рта, – крикнул Андрей Коняев. – Держимся, браток! Пожалуй, мне будет скоро конец! Ещё два раза в течение ночи тех, кто мог сопротивляться, загоняли под холодный и горячий душ, и обратно на мороз. Палачам на исходе ночи надоело возиться с этой «лагерной мразью». Они приказали своим жертвам плясать и бегать по плацу. Кто падал – того добивали дубинками, топорами. Умер, покрывшись коркой льда, генерал Карбышев Дмитрий Михайлович. Фашисты не услышали ни одного слова о пощаде. Он умер, как герой. Как герои, умирали и остальные, сумевшие дожить почти до утра, военнопленные. Упал слева от Андрея полковник Назаров. Пьяный эсэсовец топором разрубил ему голову. Впереди барахтался в снегу Борис Аверин. Над ним наклонился пьяный палач. Удар дубинкой, и Борис распластался на плацу. Андрей незаметно пробрался к Борису: – Ты жив, можешь встать – спросил он товарища. – Нет! Встать я уже на этом свете не смогу. Прощай… – изо рта у него вытекла яркая струйка крови. Он, задыхаясь, прошептал: – Ложись под меня, я тебя прикрою! Андрей послушался его совета. Он забрался в середину убитых и умирающих и прикрылся телом товарища. Вскоре палачи угомонились. Затянули радостную маршевую песню и ушли спать. До утра Андрей лежал на плацу. На рассвете он сумел присоединиться к группе узников, шедших на работу в каменоломню. Так он остался живым! 25 апреля американские войска освободили пленных лагеря Маутхаузен. На второй день после освобождения из фашистской неволи прибыли представители советского командования. Беглый ознакомительный допрос, искренние поздравления с освобождением из позорного плена. А вечером подошли фургоны и всех советских военнопленных увезли в фильтрационный лагерь. Три дня они были предоставлены себе: спали, сколько могли, лежали, ходили по территории. Всюду бушевала, играла яркими красками весна 1945-го года. Деревья оделись в прозрачные изумрудные наряды. Цвела обильно яблоня, осыпая землю ослепительными белоснежными цветами. Бывшие заключённые фашистских лагерей связывали с этой яркой, радостной весной большие и светлые надежды. Но последующие дни заставили их встревожиться. Приехали офицеры СМЕРШа и начались тягучие допросы. Почти все после этих допросов задумались: тюрьма или свобода ждёт их День победы Андрей Коняев встретил в фильтрационном лагере для перемещённых лиц в ста двадцати километрах от Берлина. Все сидели в столовой за столами. Вдруг в обеденный зал стремительно ворвался лейтенант Моторин Алексей: – Граждане великой страны, люди советские! Объявляю замечательную новость: в руках у меня телеграмма-молния: «Рейхстаг пал! Берлин наш! В ночь на 9 мая маршал Жуков по поручению советского правительства принял капитуляцию немецких войск». Всё, конец войне! Да здравствует великая победа! Ура! Все вскочили со своих мест, обнимали друг друга, поздравляли с желанной победой. Не отставал от всех и Андрей Коняев. Сердце его ликовало: «Как славно, что мы победили! А сколько горя, крови, смертей принесла война! Теперь мирная жизнь, светлые надежды на будущее! Гордись, Андрей! Ты на этом празднике победы не чужой! Не один десяток врагов ты убил, но и твоя кровь не раз пролилась! В этой великой победе есть частица твоих усилий на фронте и в тылу. Ты не свободен, но ты должен доказать следователям, что бесстрашно воевал, не прятался за спины других!» Майор СМЕРШа Сазонов Петр Фёдорович внимательно читал личное дело старшего лейтенанта Коняева Андрея Алексеевича: «В армии с шестнадцати лет. Странно, как этого не заметили в военкомате Затем учёба в двух лагерях. Никаких замечаний. Наоборот, он на хорошем счету: спортсмен, отличник, стрелок, общительный и миролюбивый молодой человек. В обороне Севастополя проявил личную храбрость и находчивость. Награждён орденом Красной Звезды. Сильно ранен, затем эвакогоспиталь 3571. После выздоровления ускоренные офицерские курсы. По их окончанию – лейтенант. Активный участник Днепровской операции. По официальной версии, убит в бою. Посмертно представлен к ордену Великой Отечественной войны второй степени. Похоронка ушла на Урал к родственникам. С этого последнего боя на Днепровском пятачке возникают неясности и нестыковки. Первое: почему Коняев Андрей оказался живым Второе: сдался безвольно или по независящим от него обстоятельствам Затем несколько лагерей. Характеристики положительные. Был активным участником Сопротивления, много раз попадал в тюрьму и карцер. Кто он такой и в чём его жизненная линия» Позвонил по телефону: «Андрея Коняева ко мне на допрос!» Четыре часа длился первый допрос. Майор Сазонов задавал простые, провокационные, с подвохом вопросы. И на все получил ответ. В заключение следователь заявил: – Всё как будто хорошо и гладко в вашей военной биографии, но факты плена во время боёв за Днепр, а также повторный арест в зерновом складе вызывает у меня некоторые сомнения. Ответьте прямо и откровенно: есть свидетели, что вы не сдались в первом случае в плен немцам – Нет! Я был без сознания и один! Второй факт вашего пленения. В зерновом складе вы были вдвоём. Как звали вашего товарища – Михаил Колесов. Я помог ему выбраться из тифозной ямы, а вместе с ним были всего два дня. В зерновом складе его забили розгами. – А вас почему не смогли, Коняев – Не знаю. Думаю, что я был покрепче и посильнее здоровьем. После пятидесяти ударов розгой мне тоже было плохо. В лагерь меня забросили, когда я был в полусознательном состоянии. – Понятна ваша логика. А может, вы дали ценные данные о наших войсках. За три дня обстановка на фронте мало изменилась – Нет! Я присягу давал. – Понятно, что вы себя не оговорите. Но очень странно: Колесов погиб, а вы вторично попали в плен! Вот эти два факта очень омрачают вашу военную биографию. У следствия сомнения остаются. Пока свободны. Ждите решения военной следственной комиссии. Через десять дней Коняева вновь вызвали на допрос. Снова напряжённый разговор и снова вопросы и уточнения. Прошло целых шесть томительных часов. – До встречи, – на прощанье сказал майор. Не вызывали Андрея три недели. Он понимал, что все его показания проверяются и уточняются. В третий раз отправился Коняев к следователю только через месяц. Встреча на этот раз была очень короткой. Майор зачитал решение следственной коллегии: «Признать виновным старшего лейтенанта Коняева Андрея Алексеевича в том, что дважды при неустановленных обстоятельствах он попадает в плен немцам. Присудить Коняеву Андрею Алексеевичу три года исправительных работ по месту временной прописки». – Прочли, Коняев Распишитесь. А теперь скажите, Коняев, в Молотовской области вы долго жили – Всего четыре месяца, у родителей мамы, остальные годы – на Брянщине. – Понятно, – майор задумался, перебирая листы личного дела Андрея. – Учитывая все факты вашей биографии, я определил место временного проживания. Это будет город Чёрмоз Молотовской области. Бывали в нём – Да, когда бежал с товарищем из Кизела. Прошли улицами и в Комариху! – Три года пройдут незаметно. Трудитесь, покажите себя с хорошей стороны. Искупите вину и воссоединитесь со своими родственниками. Прощайте! 1 июля 1945 года пароход «Память Окулова» доставил Андрея в город Чёрмоз. Он сразу же зашёл в отделение милиции. Там ему сказали: – Жить будешь в спецпосёлке за Сабельским логом, работать на металлургическом заводе. – Кем – Это не к нам. Обратитесь в спецотдел, и вам подберут работу. Чёрмозская сторона поразила Андрея своей многолюдностью. Повсюду много молодёжи, детей. На центральных улицах Ленина, Сталина, у рынка, Дома культуры, заводоуправления идёт, шумит рабочий и праздный люд. Кто на работу – завод рядом, шумит, пыхтит под горой, кто за срочными покупками, а кто забежал просто потолкаться в толпе, поискать знакомых. И это неудивительно. В городе проживало, кроме коренных чермозян, несколько тысяч эвакуированных. На металлургическом заводе работало более трёх тысяч человек. – Двадцатник населения в городе определённо есть! – с гордостью сказал Ваня Кузнецов, товарищ Андрея по работе и к тому же бригадир. Коняева на время отправили на лесопункт Напарью. Ему поручили обрубать сучья. Ваня Кузнецов с пониманием отнёсся к появлению нового члена бригады. Он первым узнал, что Андрей прошёл все ужасы и тяготы лагерей. Рассуждал: «Парень на вид крепкий, но отощал и ослаб у немца капитально, надо ему помочь». Поговорил с ребятами, и бригада решила выделить Коняеву дополнительно вторую хлебную пайку. – Ты, Андрей, не противься решению бригады. У нас один закон: один за всех и все за одного. Где нашли хлебную пайку, не твоя забота. Тянись за нами и крепи здоровье. В Напарье Андрей встретил молодого чермозянина Веню Куренкова, с которым быстро сошёлся, а позднее и подружился. Куренков жил на Чапаевской улице, на берегу пруда, в просторном двухэтажном доме, с матерью Ниной Петровной, был холост и всё свободное время употреблял на спорт и физкультуру. Летом – плавание до белых мух, зимой – лыжные гонки, моржевание. Борис каждый день зимой после работы становился на лыжи и убегал за пруд, углублялся в болота, дремучий лес, обегал «лёддорогу» (на ней на лошадях возили лес) и в сумерках возвращался домой. Борис уговорил Андрея сменить квартиру: – Давай, Андрюха, перебирайся в мой дом. Я с мамой на втором этаже, ты – на первом, есть отдельная комната. Сиди вечерами занимайся. Понимаю, что среднюю школу надумал закончить. Правильное и дальновидное решение. Столоваться будешь у нас, о цене обедов договоришься с мамой. И всё, ты свободный человек!
1   2   3   4   5