Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Психотерапия в особых состояниях сознания




Скачать 10.95 Mb.
страница3/41
Дата09.07.2018
Размер10.95 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41
погру­жено в Тайну. Нельзя ее разгадать. Не надо и пытаться ее разгадывать. Надо просто се признать. Ее образ — види­мый всегда лишь смутно — должен непрестанно расширяться и углублять­ся. Надо начать приближаться к ней, стремиться стать ею, понимая, что она всегда от нас ускользает, и тем дальше, чем больше мы будем приближаться... И надо суметь использовать взаимосвязано все приобретенное человечеством на пути его становления — рациональ­ное и иррациональное, эстетическое и мистическое. В. В. Налимов Дай имя миру... «юдоль творения души», тогда постигнешь, как в нем жить... Джон Ките Исторический обзор эволюции представлений о феномене особых состояний сознания, проведенный в предыдущей главе, показал, что из-за общей ограниченности знаний о человеке и в силу ряда других причин изучение шло часто путем случайного сбора начальных сведений об этом феномене и проведения исследований по методу «проб и ошибок». Однако уже начало XX века ознаменовалось целенаправленными усилиями по ос­мыслению гипноза, транса, сновидений, воображения, фанта­зий, медитаций, то есть всего того, что ныне мы называем особыми состояниями сознания. Исследования в этом направ­лении развивались весьма интенсивно, чему в значительной мере способствовали постоянно растущие запросы практики. И хотя, откровенно говоря, к концу века наши знания об этих феноменах по-прежнему не полны и не точны, мы все же знаем о них существенно больше, чем в прошлом. В теоретическом и научном осмыслении феномена особых состояний сознания явно или скрыто всегда лежит какой-либо исходный методологический принцип. Осознанно или нет, но это находит свое отражение и в техниках исследования таких состояний. Поэтому представляется целесообразным в последующем остановиться на некоторых основных теоретических моделях, которые до сих пор служат для понимания и исполь­зования особых состояний сознания в психотерапии. ПСИХОЛОГИЯ СОЗНАНИЯ У. ДЖЕЙМСА Сразу же отметим, что У. Джеймс был очень разносторонним ученым. Из-за этого иногда в его взглядах просматриваются некоторые противоречия. Сам он называл это «плюралистичес­ким мышлением». Легко мирясь и с чужими взглядами, не соответствующими его собственным, он считал, что психология еще не стала зрелой наукой и не располагает достаточными знаниями, чтобы формировать окончательные законы воспри­ятия, чувствования, раскрыть природу сознания. Не без доли юмора он писал в те годы: «Единственное, что психология имеет право постулировать, так это сам факт мышления как такового». У. Джеймс вводит понятие личного сознания, утверждая, что не может быть сознания, не зависящего от его владельца. Каж­дая мысль, по его мнению, уникальна. Человек не в состоянии продуцировать в точности одну и ту же мысль дважды. Он был убежден, что мышление — непрерывный процесс. Отдельные, преходящие мысли или даже обрывки мыслей — это цепочка (или поток) непрерывного мышления, связанного с сознанием. Мышление нарушается (прерывается) только в том случае, если нарушается (прерывается) сознание. Само же сознание, по У. Джеймсу, селективно: оно выбирает то, что для индивидуума наиболее значимо в данный момент. Эти идеи перекликаются с понятием Ф. Перлса о гештальтах, о котором пойдет речь чуть дальше. С точки зрения такого подхода, состояния сознания много­численны и многообразны. Мы знаем свое сознание так же мало, как космос. «Все тенденции моего образования, — писал У. Джеймс, — убеждают меня в том, что мир нашего тепереш­него сознания — это лишь один из многих существующих миров сознания и что эти другие миры должны содержать опыт, который так же значим для нас, как и тот, что привычен для нас». Еще задолго до современных исследователей (Л. Шертока, М. Эриксона и др.) У. Джеймс утверждал, что гипноз, экстрасен­сорные связи, медитация — это не что иное, как различные формы состояния сознания. «Изменения состояния сознания, — писал он, — могут вызываться гипнозом, медитацией, галлюциногена­ми, глубокой молитвой, сенсорной депривацией, могут быть результатом острого психоза. Их может вызывать депривация сна или пост, их часто переживают эпилептики и люди, страдающие мигренью. Измененное сознание может быть вызвано гипноти­ческой монотонней, как в одиночных полетах на большой высоте. Резкие изменения сознания могут быть вызваны электронной стимуляцией мозга, упражнениями по изменению альфа- и тета-ритмов, изоляцией, световой стимуляцией (вспышки света с оп­ределенной частотой)». Изучая сознание, У. Джеймс много экспериментировал с психотомиметиками, с закисью азота («веселящим газом»). Проведен­ные исследования дали ему основание прийти к окончательному заключению о том, что «наше нормальное бодрствующее созна­ние... лишь один тип сознания, а вокруг него, отделенные туман­ным экраном, существуют потенциальные формы сознания, со­вершенно иные». Обычное («бодрствующее») сознание характеризуется тем, что вы знаете, кто вы есть; чувство тождественности при таком сознании устойчиво и резко выражено. Любое отклонение от твердых Эго-границ — симптомы нарушения сознания, патоло­гия. При приеме психотомиметиков границы эти нарушаются. «В «нормальном», или обычном, состоянии сознания, — пишет другой известный исследователь С. Гроф, — индивидуум воспринимает себя существующим в определенных границах своего физического тела и его восприятие окружающего ми­ра ограничено физическими определенными возможностями экетрарецепторов». При приеме психотомиметиков в некоторых случаях субъект переживает растворение своих обычных Эго-границ. Его сознание и самосознание расширяются до состоя­ния, включающего другие индивидуумы и элементы внешнего мира. Из этого У. Джеймс делает довольно смелый вывод: «Воз­можно, — говорит он, — что некоторые из различий, которые мы проводим между собой и остальным миром, условны». Редкие случаи «мистического» сознания (видение богов и т. п.) с появлением психотомиметиков стали обычным состоянием. У. Джеймс назвал эти состояния трансперсональным опытом. Он считал, что трансперсональный опыт позволяет предположить, что природа и механизм сознания более адекватно описываются в терминах современной физики (пространство — время; много­мерность пространства), нежели в статических терминах (поняти­ях) ортодоксальной психологии. Это, в свою очередь, дало толчок для развития еще несколь­ких интересных идей, нашедших свое воплощение уже в наше время. Например, биологическая обратная связь. Речь здесь идет о применении кибернетического понятия обратная связь к био­логии. (Котел с термометром и термостатом — классический пример технической системы с обратной связью.) Прощупывая у себя, пульс, вы осуществляете обратную связь со своим орга­низмом. Если человек располагает точной и конкретной инфор­мацией о физиологических процессах своего организма, он может сознательно управлять ими. Практика подтверждает, что тренированные люди способны одной только «силой мысли» управлять своими физиологическими процессами (температу­рой тела, артериальным давлением и т. п.). Известно, что существуют произвольные и непроизвольные функции организма. При определенной тренировке эти разли­чия исчезают: человек становится в состоянии контролировать как произвольные, так и непроизвольные свои функции. Этим, завершает свою мысль У. Джеймс, объясняются многие «чудеса» таинственного Востока. У. Джеймс определил волю как сочетание внимания и «ве­дения» (желания). Решающим в регуляции непроизвольных функций организма у тренированных людей является внима­ние, а не желание. Желание может быть активным и пассивным. Пассивное желание — это определенное состояние сознания, в котором человек овладевает обратной биологической связью. Пассивное желание — это внимание без усилий. Сначала чело­век при тренировке «старается» повысить температуру рук, потом он «старается не стараться», а вот когда человек перестает «стараться», он овладевает секретом обратной биологической связи. В жизни нас учат «добиваться цели», «стараться», «быть упорными», то есть добиваться того, чего мы хотим. Это не всегда полезно и эффективно. Пример — акт мочеиспускания (чем больше человек прикладывает для этого произвольных усилий, тем хуже получается). Другая идея — джеймсовское понятие об активном и пассив­ном «волении». Оно легло в основу современных практик меди­тации и аутогенной тренировки, которые мы будем разбирать в отдельных главах. У. Джеймс сравнивал сознание с течением реки. Сейчас принято трактовать сознание как ряд параллельных потоков. Концентрируясь на одном из этих потоков, можно целенаправ­ленно изменять сознание. Считалось, что сознание наполнено только мыслями, несу­щими в себе содержание (информацию). .Опыт медитации, отмечает У. Джеймс, показал, что изменение сознания способно менять не только содержание, но и форму мысли. Если человека можно научить управлять машиной, ставить диагноз, то точно так же он в состоянии научиться произвольно изменять и кон­тролировать свое сознание. Рассматривая гипноз как одну из форм особого состояния сознания, У. Джеймс использовал его в качестве инструмента исследования сознания. Можно, например, внушить отсутствие боли или галлюцинации. Кто в этом случае управляет созна­нием Прежде всего — гипнотизер. Но лабораторные исследо­вания и клинические наблюдения показали, что отношения между гипнотизером и гипнотизируемым намного сложнее, чем могут показаться на первый взгляд. Прежде всего отношения этих двух людей, считал У. Джеймс, кооперативны. Другими словами, пациент верит гипнотизеру и поэтому готов следовать его внушениям. Сознаем ли мы при этом источник внушения На этот вопрос он отвечает утвердительно. В какой-то мере мы находимся под гипнотическим воздействием рекламы, телеви­дения1. Гипноз, по У. Джеймсу, — это форма особого состояния сознания, характеризующаяся высшей степенью селективности (избирательности) в отношении того, что допускается к созна­нию в данный момент. С углублением гипноза меняется, а порой и отпадает способность самоотождествления. Утрачива­ются чувство времени, осознание собственного тела, простран­ства... Коммуникация между гипнотизером и гипнотизируемым сохраняется, но уже на новом уровне сознания последнего. Учение о формах измененного сознания вызвало новую волну интереса к парапсихологическим феноменам, хота сам У. Джеймс неоднократно подчеркивал тот факт, что «к подобным парапси­хологическим феноменам часто примешивается обман». НЕЙРОДИНАМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ Исходный принцип школы, возглавляемой И. П. Павловым, состоит в том, что особые состояния сознания — это промежу­точное состояние между бодрствованием и сном, частичный сон, частичное торможение, как в топографическом смысле, так и в смысле глубины. В коре головного мозга остаются «сторо­жевые центры», делающие возможными контакты между тера­певтом и пациентом, гипнотизируемым и гипнотизером. Заметим, что павловская школа создавала свою теорию особых состояний сознания, исходя из результатов опытов на животных. Один из сотрудников его физиологической лабо­ратории, Б. Н. Бирман, в 1925 году сумел экспериментально создать «сторожевой центр» у собаки с условным рефлексом, связанным со звуком трубы, сигнализирующим о пище. Заснув, собака просыпалась для принятия пищи только при звуке трубы, оставаясь нечувствительной ко всем другим, даже более сильным звукам. Бирман объяснил это тем, что кора головного мозга собаки в этих условиях заторможена, но «сторожевые пункты» в некоторых областях мозга находятся в состоянии бодрствования. На основании этого павловская школа стала рассматривать особые состояния сознания, в том числе гипноз, как частичный сон, — теорию, предугаданную, как мы помним, в прошлом веке А. Льебо, А. Бонисом (1887) и Браун-Секаром (1882). По мнению приверженцев этой школы, любое состояние, которое может быть названо гипнотическим (то есть особое состояние сознания), включает в себя три фазы: уравнительную, парадоксальную и ультрапарадоксальную. В первой фазе все условные раздражители, как сильные, так и слабые, действуют одинаково. В парадоксальной фазе сильный раздражитель вы­зывает или слабую реакцию, или не вызывает никакой, а слабый раздражитель влечет за собой сильную реакцию. В ультрапара­доксальной фазе реакция может быть достигнута с помощью негативного стимула, то есть такого, на который клетки голов­ного мозга не реагируют в состоянии бодрствования. Таким образом, объясняются гипнотические феномены, получаемые в парадоксальной фазе, названной И. П. Павловым «фазой вну­шения». Следует подчеркнуть, что большинство наших отечествен­ных психотерапевтов и в наши дни в понимании особых состо­яний сознания стоят на традиционных павловских позициях. Вместе с тем нельзя не отметить, что многие понятия, касающиеся физиологической природы особых состояний со­знания, в связи с развитием научных технологий претерпели ряд изменений. Так, И. П. Павлов рассматривал физиологический сон как «разлитое корковое торможение», различая пассивный и актив­ный сон. «Сон активный — тот, который исходит из больших полушарий и который основан на активном процессе торможе­ния, впервые возникающем в больших полушариях и отсюда распространяющемся на нижележащие отделы мозга; сон пас­сивный, происходящий вследствии уменьшения, ограничения возбуждающих импульсов, падающих на высшие отделы голов­ного мозга (не только на большие полушария, но и на ближай­шую к ним подкорку» (И. П. Павлов, 1922). Современные же нейрофизиологические исследования показали, что сон — ак­тивный процесс, тесно связанный не только с функцией коры головного мозга, но в еще большей степени с функцией под­корки, ретикулярной формации, и говорить сейчас о сне как о разлитом корковом торможении означало бы не учитывать всех механизмов его образования (А. М. Вейн, 1970). Кроме того, подобное рассмотрение породило ряд вопросов. Так, один из известных отечественных исследователей А. Слободяник пишет; «Объясняя гипноз (и сон) торможением, мы до сих пор не знаем даже природы этого торможения, этого «проклятого», по выражению И. Павлова, феномена... они мимолетны в физиологических состояниях, но в патологичес­ких состояниях могут длиться неделями и месяцами. Таким образом, гипноидные фазы, с одной стороны, могут рассматри­ваться как физиологический субстрат неврозов или психозов, но, с другой стороны, они представляют собой «нормальную форму физиологической борьбы против болезненного агента». Вряд ли можно признать в этой теории безупречным и пере­несение полученных в экспериментах на животных результатов на человека, так как здесь приобретает значение речь, названная сторонниками павловского учения «второй сигнальной систе­мой». Слово (или образ) рассматривается как сигнал, стимул столь же материальный, как и любой физический стимул. Сам И. Пав­лов подчеркивал, что эти два рода стимулов нельзя отождествлять ни с количественной, ни с качественной точки зрения, учитывая пережитое человеком прошлое. И именно здесь возникают затруд­нения, так как павловская школа не принимает во внимание бессознательных наслоений в аффективной жизни субъекта и игнорирует то, что межличностные отношения строятся не только на речевой основе. В связи с тем, что из всех особых состояний сознания в психотерапии до недавнего времени чаще всего применялся гипноз, специально остановимся на понимании специфики гипноза как состояния сознания в рамках этого подхода. По мнению Л. Шертока, «гипноз представляет собой особое состояние сознания, предполагающее определенное изменение психофизиологической реактивности организма (1982). Он оп­ределяет гипноз как «четвертое состояние организма» (наряду с состоянием бодрствования, сна и сновидений). A. М. Свядощ полагает, что гипнотический сон — «состояние суженного сознания, вызванное действиями психотерапевта и ха­рактеризующееся повышенной внушаемостью» (1982). B. Е. Рожнов понимает гипноз как особое психологическое состояние, возникающее под влиянием направленного психи­ческого воздействия и отличающееся как от сна, так и от бодрствования. По его мнению, гипноз — психофизиологичес­кий феномен, при котором постоянно наличествующий синэргизм сознательного и неосознанного приобретает известную трансформацию в том смысле, что их сочетанная деятельность диссоциируется и одновременно может выступать равно как осознаваемая, так и неосознаваемая психическая продукция. «Глубокий гипноз, — пишет В. Е. Рожнов, — есть качественно определенное психофизиологическое состояние, возникающее как результат специфической работы мозга на особый режим. Отличительной чертой гипноза как состояния является строгая, не свойственная ни сну, ни бодрствованию избирательность в усвоении информации» (1985). ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ Несколько иначе понимали феномен особых состояний со­знания сторонники экспериментально-психологического под­хода. Так или иначе они подчеркивали важность внушения при понимании этих состояний и существенную роль отводили социо-культурным факторам. Здесь мы рассмотрим лишь наибо­лее известные концепции К. Халла, Р. Уайта, Б. Ф. Поршнева, Дж. Сарбина, А. Добровича, П. Жане и др. Как уже известно из исторического обзора, И. Бернгейм, обескураженный острой дискуссией с учеными школы Сальпетриер и не соглашаясь с А. Льебо, в конце концов заявил в полемическом запале: «Гипнотизма не существует, есть только внушаемость». Исходя из этой посылки, психолог-бихевиорист1 К. Халл (1933) тщательно изучал пределы внушаемости. По его мнению, внушаемость удерживает словесные (символи­ческие) процессы субъекта в состоянии пассивности и позво­ляет реализоваться словесным побуждениям (символическая стимуляция), которые передаются экспериментатором. Эта точ­ка зрения близка к тому, что И. Бернгейм называл «законом идеодинамики», согласно которому в определенных условиях идея может непосредственно претворяться в движение. Отсю­да И. Бернгейм (1917) заключил, что внушаемость — это спо­собность поддаваться влиянию «идеи, воспринятой мозгом», и реализовать ее. Начиная с Р. Уайта (1941), в понимании феноменов особых состояний сознания произошли значительные перемены, обу­словленные тем, что исследователи стали учитывать фактор мотивации. Р. Уайт определял поведение в трансе как экспрес­сивное, напрааченное к определенной цели, которая по существу состоит в пассивном поведении, подчинении постоянным указаниям экспериментатора, в соответствии с тем, как гипно­тизируемый субъект их себе представляет. Интересную попытку соединить новейшие открытия в области археологии, антропологии, лингвистики и физиологии для объ­яснения глубоких эволюционных слоев в особых состояниях сознания предпринял Б. Ф. Поршнев (1974). Раскрывая действие механизма суггестии, он, по сути, исходит из концепции соци­ального происхождения высших психических функций человека (Л. С. Выготский, А. Р. Лурия): все высшие психические функции есть интериоризированные2 социальные отношения. По мнению Б. Ф. Поршнева, зарождение второй сигнальной системы и появление языка напрямую связано с явлением суггес­тии: «Вначале, в истоке, вторая сигнальная система находилась к первой сигнальной системе в полном функциональном биологи­ческом антагонизме. Перед нашим умственным взором отнюдь не «добрые дикари», которые добровольно подавляют в себе вожде­ления и потребности для блага другого: они обращаются друг к другу средствами инфлюации, к каковым принадлежит и суггес­тия, для того, чтобы подавлять у другого биологически полезную тому информацию, идущую по первой сигнальной системе, и заменить ее побуждениями, полезными себе... Вторая сигнальная система родилась как система принуждения между индивидуума­ми: чего не делать, что делать». Он утверждает, что человек в процессе суггестии интериоризирует свои реальные отношения с другими индивидами, высту­пая как бы Другим для самого себя, контролирующим, регулиру­ющим и изменяющим благодаря этому собственную деятельность. Этот процесс уже не может осуществляться в действиях с предме­тами, он протекает как речевое действие во внутреннем плане. Механизм «обращения к себе» оказывается элементарной ячей­кой речи-мышления. Диспластия — элементарное противоречие мышления — трактуется Б. Ф. Поршневым, как выражение ис­ходных для человека социальных отношений «мы — они». Разви­тие феномена суггестии в целом укладывается между двумя рубе­жами: «возникает суггестия на некотором предельно высоком уровне интердикции; завершается ее развитие на уровне возник­новения контрсуггестии». Свою гипотезу Б. Ф. Поршнев подтверждает данными нейро­физиологии о том, что из всех зон коры головного мозга человека, причастных к речевой функции (то есть ко второй сигнальной системе), эволгоционно древнее (первичнее) прочих — лобная доля, в частности, префронтальный отдел. Этот вывод отвечает тезису о том, что «у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, а особый род влияния одного индивида на действия другого — особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения». Дж. Сарбин (1950) подчеркивает важность элемента ролевой игры (role-taking) в поведении гипнотизируемого. Игра является обычной формой его социально-психологического поведения, которая может реализоваться в особом состоянии сознания. М. Орн (1959, 1962), воскресив идеи Р. Уайта и Дж. Сарбина, значительно обогатил их. Он был поражен тем фактом, что поведение гипнотизируемых зависит от господствующих в дан­ное время представлений о гипнозе. В доказательство он при­водит два примера диаметрально противоположного поведения: во время сеансов Ф. Месмера у пациентов, не получавших словесного внушения, возникали приступы конвульсий, тогда как при использовании метода Э. Куэ (он считает этот метод более совершенным) гипнотизируемые не проявляли никаких внешних признаков транса. М. Орн задал себе вопрос: имеет ли гипноз специфическую сущность или это полностью социаль­но-культурный продукт Чтобы выявить влияние предваритель­ного знания (prior knowledge), он произвел следующие экспе­рименты. На лекциях о гипнозе Орн говорил студентам, что одним из характерных признаков гипнотического состояния является ката­лепсия1 поднятой руки (что не соответствует действительности; каталепсия, как правило, проявляется в обеих руках одновремен­но, однако такое объяснение Орна казалось правдоподобным). Студенты, присутствовавшие на сеансе гипноза, видели, что па­циенты, согласно полученной ими ранее установке, демонстри­ровали каталепсию поднятой руки. Загипнотизированные после этого студенты также обнаруживали каталепсию одной руки. В данном случае пациент получал от гипнотизёра точные, хотя и не прямые указания о том, как себя вести. Но вопрос о зависимости поведения гипнотизируемого от экспериментатора иногда очень труден, поскольку гипнотизер может даже безот­четно, бессознательно внушить именно то, что он ожидает получить у пациента. В работе под названием «Специфические требования экспериментальной ситуации» М. Орн описывает совокупность указаний, передающих намерения или желания гипнотизера (в том числе скрытые, невысказанные указания экспериментатора и указания, связанные с процессом самого эксперимента). Одним из важных открытий явилось то, что специфические требования экспериментальной ситуации влияют не только на пациента, но и на экспериментатора. Гипноз во многих отно­шениях можно рассматривать как «folie a deux» (сумасшествие вдвоем), каждый из вовлеченных в гипнотические отношения играет ту роль, которую другой от него ожидает. Пациент ведет себя так, как будто он не может сопротивляться внушениям гипнотизера, а тот играет роль всемогущей особы. Например, если пациент испытывает внушенные галлюцинации, то гипно­тизер ведет себя так, будто эти галлюцинации отражают реаль­ные явления (обращаясь к специфике эриксонианского гипно­за, мы более подробно рассмотрим эти требования). Это взаимное влияние гипнотизера и гипнотизируемого ярко проявилось в случае, когда экспериментатор был пред­убежден против пациента, полагая, что тот является симулян­том. На самом же деле пациент был способен впасть в глубокий транс. Гипнотический сеанс потерпел неудачу, так как пациент проявил враждебность к гипнотизеру, который, делая обычное внушение, не сумел вполне убедительно сыграть свою роль. Бротто (1936) подчеркивал значение бессознательной связи между гипнотизером и пациентом. Он цитировал работу одного из хирургов, который использовал скопохлоралозу как вспо­могательное средство при анестезии. Бротто, как известно, считал, что этот препарат прежде всего способствует повыше­нию внушаемости. Хирург не разделял его мнения, так как «теоретически не признавал использования гипноза и внуше­ния». «Подмена воли, — говорил он (хирург), — это самая большая ошибка, которую может совершить человек по отно­шению к себе подобным». Бротто указывал: «Гипнотизеры обычно выбирают тех пациентов, которые для них желательны. Ж. Льеже и А. Льебо имели очень послушных пациентов. П. Буардель и Ж. Бабинский не могли заставить загипнотизирован­ных выполнить внушение, которое, как они считали, должно было вызвать возмущение их морального сознания. В сущности, пациенты всегда выполняют те основные внушения, которые соответствуют предвзятым идеям гипнотизера. Во времена Ж. Шарко считалось, что у истериков нервные припадки долж­ны иметь вид красочных зрелищ. Но Ж. Бабинский не признает подлинности этих кризов... Конечно, ему не придется их на­блюдать: сам того не подозревая, он внушит своим больным не проявлять больше этих признаков болезни» (Бротто, 1938). Но мнению М. Орна, трудно определить, что характеризует особое состояние сознания само по себе, поскольку невозмож­но найти наивных пациентов, полностью избавленных от вли­яния своей социально-культурной среды. Если бы удалось освободить основной процесс от множества социально-культурных наслоений, тогда, по мнению автора, проявилась бы в чистом виде сущность гипноза. Кроме того, не только в гипнозе, но и в психотерапии в целом социально-культурные факторы играют, по мнению М. Орна, самую значительную роль. Процесс психотерапии зависит оттого, какое представление о ней в данное время имеют пациент и терапевт. Идеи, распространенные в обществе в тот период, когда проводится курс психотерапии, в большой мере определяют ее успех. Степень доверия социальной среды этому виду лечения также в какой-то степени влияет на его эффективность. Таким образом, для того чтобы вскрыть сущность всякого психотерапев­тического процесса, необходимо отделить его от всех этих социально-культурных факторов. Безусловно, важно подчеркнуть влияние социально-культур­ных факторов на поведение гипнотизируемых. Однако они не кажутся нам столь решающими, какими представляются М. Орну. Вероятнее всего, они взаимодействуют с психобиологическими факторами. Различные «паттерны»1 могут сосуществовать. Во-первых, трудно согласиться с тем, что в конце XVIII века у всех гипнотизированных возникали конвульсивные кризы, как это ожидалось. Как убедительно доказывает в своей книге знаменитый исследователь гипноза Л. Шерток, уже среди ок­ружавших пресловутый металлический чан Ф. Месмера не у всех постоянно наблюдался приступ конвульсий: некоторые из пациентов прогуливались и разговаривали между собой. Вместе с тем подобные кризы можно наблюдать и сегодня при гипно­тизации явно истерических особ. Таким образом, можно гово­рить о том, что во времена Ф. Месмера в магнетических состо­яниях проявлялась вся гамма гипнотических феноменов. Во-вторых, такое утверждение кажется нам слишком катего­ричным еще по одной причине. К сожалению, до сих пор нередко можно встретить пациентов, не имеющих никаких предваритель­ных сведений об этом предмете в силу общей неразвитости психотерапевтической культуры. Тем не менее реакция пациен­тов, ничего не знающих о психотерапии, которую к ним приме­няют, не отличается от реакции других пациентов. Поскольку трудно предположить, что она целиком определяется гипнотизе­ром, то приходится думать о существовании специфического механизма, представленного в различных вариантах. По нашему мнению, этот механизм в его элементарной форме может быть выявлен в гипнозе животных. Он обусловливает адаптивное поведение, изменяющее взаимоотношении животного с окружающей средой и характеризующееся пре­кращением двигательной активности. У человека в первой стадии гипноза также тормозится активность двигательного аппарата — инструмента исследования окружающего мира. Нам могут возразить, что пациент в состоянии сомнамбулизма хо­дит. Но это объясняется тем, что у человека вступают в игру психодинамические феномены, то есть можно сказать, что гипнотизируемый ходит не по своей воле, а по воле гипно­тизера. Видный отечественный психотерапевт А. Добрович считает, что для чисто психологического воздействия в особых состоя­ниях сознания нужна и особая социально-психологическая роль — роль Божества. «Конечно, мы, врачи, предпочитаем гипнотизировать больных с использованием всего арсенала физиологических усыпляющих воздействий: звуковых, зритель­ных и прочих. Оно и надежнее, и не пугает человека, и не оставляет у него унизительного чувства, что некто сломал его волю и повел на веревочке. С другой стороны, чтобы гипноти­зировать иначе — чисто психологическим способом, — вам пришлось бы взять на себя слишком много. Выражусь точно и определенно: пришлось бы взять на себя особую социально-психологическую роль. Роль, которая наполовину бессознатель­но, но почти мгновенно улавливается пациентом». Более того, А Добрович (1981) предлагает набор ролей, имею­щих суггестивное значение, то есть позволяющих внушить чело­веку то, что вы замыслили: «...среди суггестивных ролей на первое место я поставил бы роль Божества. Если вы способны по отношению к своему слушателю выступить в роли Божества — считайте, что он уже загипнотизирован. С той же секунды, как признал вас таковым! Притягательно, но и страшно Божество. В нем сверхчеловечес­кая мощь и власть, недосягаемая мудрость, непостижимое право карать и миловать... Перед ним остается лишь лечь лицом в пыль и с благоговейной покорностью ждать своей участи... Роль Божества... можно сравнить с белым светом. Если эту роль разложить на спектр, то каждый участок спектра, в свою оче­редь, окажется суггестивной ролью. Начнем... с теплого конца спектра и будем двигаться к холодному. Роль Покровителя (красный цвет) Покровитель — значит, могучий и властный, но добрый к тебе человек. Опора в бедах, утешение в страданиях, предмет благоговения... Роль Кумира (оранжевый цвет) Кумир знаменит, обаятелен, пользуется всеобщим востор­женным восхищением... Роль Хозяина, или Господина (желтый цвет) Любое его слово — закон. Попробуйте не подчиниться, если есть нечто похуже смерти: пытки, когда смерти ждут, как счастливого часа. Но если вы будете лояльны к Господину и выскажете полное послушание, вам будет хорошо. Вас, может быть, приблизят, обласкают, облекут относительной властью. Угодите ему — и станете жить в довольстве. Не сумеете уго­дить — пеняйте на себя. Роль Авторитета (зеленый цвет) Этот обладает ограниченной властью и не обязан творить благие дела. Благо уже в том, что он больше других разбирается в каком-нибудь общеполезном или важном деле. К нему нельзя не прислушиваться. Не воспользуешься его советом — гляди, сядешь в лужу. Роль Виртуоза, или Ловкача (голубой цвет) Выступая в этой роли, вы даете понять, что умеете совер­шить невозможное. Хорошее или плохое — неважно. Виртуоз­ный делец, «из-под земли» добывающий то, чего иным и не снилось; виртуозный вор-карманник, виртуозный игрок, фо­кусник, стихоплет, спорщик — что угодно. В любом случае вы завораживаете публику, и даже ограбленный вами субъект не может не восхищаться вашей ловкостью и не позавидовать ей в душе. Роль Удава (синий цвет) Это не Властитель, не Господин, хоть он при желании может сделаться для вас и Хозяином. Это тип, который видит все ваши слабые места и в любой момент готов поразить их, что доставляет ему истинное удовольствие. Ломать вас, топ­тать вас ему так же легко, как вам сигарету выкурить. И так же приятно. Вы боитесь его и предпочитаете подчиниться, так как ни на миг не поверите, что способны справиться с ним, дать сдачи. Роль Дьявола (фиолетовый цвет) В этой роли вы — олицетворенное зло. Зло «метафизичес­кое», зло ради зла, а не во имя какой-либо цели. В известном отношении это «Божество с обратным знаком». Беспредельная власть Божества, но при этом беспредельная ненависть ко всему человеческому, светлому, упорядоченному. Неумолимая пасть акулы; земля, разверзшаяся при землетрясении; скелет с острой косой, садящийся за ваш свадебный стол». А. Добрович отдает предпочтение ролям Покровителя и Авторитета: здесь достаточно убежденности и некоторого артис­тизма. Если проанализировать предложенную выше классифи­кацию суггестивных ролей, становится ясно, что в каждом конкретном случае мы имеем дело с модификацией ключевой роли — роли Божества. А. Тхостов (1993) попробовал заменить термин «особая со­циально-психологическая роль» термином «миф», понимаемым прежде всего как «развернутое магическое имя» (А. Ф. Лосев, 1992). С этих позиций он призывает «изучать, вычитывать и расшифровывать скрытые мифы. Это поможет не утрачивать связи с реальностью, имея в виду основополагающую ограни­ченность мифического сознания, и использовать полученные знания в терапевтической практике, корригируя вредные и создавая необходимые мифологии. Это требует тщательного изучения принципов мифологизации болезни, так как навя­занные, не вписанные в общую систему медицинские требова­ния плохо приживаются на чужой почве. Лечение, лишенное адекватного мифа, в значительной степени утрачивает свою субъективную эффективность, тогда как самые абсурдные и вздорные рекомендации, включенные в миф, сохраняют свою притягательность, несмотря на объективно наносимый ими вред»1. Далее мы еще будем обращаться к этой теме. Итак, если обобщить средства, которыми, по А Добровичу, создается «особая социально-психологическая роль», а по А. Тхостову «миф», получается следующий набор: 1) общее выражение лица; 2) глазо-двигательные реакции (выражение глаз); 3) поза; 4) жесты; 5) голос; 6) принадлежность к «богам», к «чуду»; 7) эзотерическое, тайное знание; 8) особое поведение; 9) специальная одежда; 10) использование латыни — языка посвященных. Американский исследователь Р. Барбер (1961) в своих иссле­дованиях шел по пути, намеченному еще И. Бернгеймом. Он пытался доказать, как и глава нансийской школы, что все феномены, названные гипнотическими, а именно изменение под гипнозом различных физиологических функций (сенсор­ных, кровообращения, желудочно-кишечных и др.), можно посредством внушения получить у предрасположенных субъек­тов в достоянии бодрствования. Работы Р. Барбера представля­ют несомненный интерес, так как показывают, что и в состоя­нии бодрствования для возникновения психофизиологических реакций имеет значение фактор взаимоотношений, однако вы­зывает удивление, что сторонники точки зрения И. Бернгейма продолжают использовать гипнотические приемы, чтобы до­биться феноменов, для получения которых по логике вещей достаточно было бы внушения наяву. Помимо влияния И. Бернгейма, некоторые исследователи, работавшие над теорией гипноза, испытывали также влияние П. Жане. Они исходили из понятия «диссоциации сознания», суть которой, напомним вкратце, заключается в том, что какие-то течения сознания могут «отделяться» и брать на себя «авто­матическую» активность. Крайняя степень диссоциации созна­ния выражается раздвоением личности или появлением так называемых множественных личностей. Подобная диссоциация возникает в состоянии спонтанного сомнамбулизма или вне его. В литературе описано много примеров такой диссоциации. Этот механизм объясняет провоцированный сомнамбулизм; прочие гипнотические феномены можно рассматривать как проявле­ния неполной диссоциации. Работы П. Жане оказали влияние на многих американских авторов, среди которых отметим Мак-Дугала (1926) и Мортон-Принца (1925). В механизме диссоциации психики важную роль играет бессо­знательное. Но, показав всю важность бессознательного, П. Жане не интерпретировал его динамически, не подчеркнул его импера­тивности. Этот шаг был сделан 3. Фрейдом, и мы увидим далее влияние его идей на развитие теории особых состояний сознания. ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ Психоаналитические теории гипноза вначале были скон­центрированы на проблеме удовлетворения инстинктивных1 желаний индивидуума, поэтому исходным принципом сторон­ников этого подхода служило положение, что любая ситуация, связанная с особыми состояниями сознания, создается с помо­щью особого рода переноса (трансфера)2. 3. Фрейд изложил свои взгляды на особые состояния созна­ния (на гипноз) в 1921 году в работе «Психология масс и анализ человеческого Я». По его утверждению, гипнотические взаимо­отношения имеют эротическую основу: «Гипнотические отно­шения заключаются в неограниченном любовном самоотрече­нии, за исключением полового удовлетворения». Но состояние влюбленности, лишенное прямой сексуальной направленности, пока не поддается какому-либо разумному объяснению, и во многих отношениях гипноз еще трудно понять, он продолжает сохранять свой мистический характер. Автор настаивает и на значении подчинения в гипнотических отношениях. Гипноти­зер замещает идеал Я (Сверх-Я)3 субъекта, он играет роль всемогущего отца первобытного сообщества. Согласно Ш. Ференци (1909), ученику Фрейда, в гипнозе возможна реактивация Эдипова комплекса4 с его любовью и страхом; отсюда два типа гипноза: «материнский», основанный на любви, и «отцовский», базирующийся на страхе. Кроме того, он высказывал мнение, что большая часть поведения человека мотивируется так называемым «инстинктом материнской рег­рессии»5 — желанием вернуться в материнское лоно. Развивая в книге «Море» («Таласса») идею Фрейда об «океаническом чувстве» и опираясь на тот факт, что до рождения индивид окружен материнскими водами и находится в безопасности и комфорте, которых у него никогда не будет, он связывал рег­рессию к положению в матке с ностальгией по околоплодным водам: По его мнению, сон, гипноз, фантазия, медитация — все это возвращение к утраченным истокам. Подобных воззрений придерживался и другой ученик Фрей­да — Отто Ранк (впоследствии Н. Фодор). Он указывал на первичность и значимость психотравмы рождения (когда каж­дый из нас находится во власти мучительных страданий и тревоги) и считал, что причина психологических проблем (в том числе и сексуальных) лежит именно там. По его мнению, особые состояния сознания — это один из возможных путей сознательной интеграции переживания родов. П. Шильдер (1922) также подчеркивает сексуальный харак­тер отношений между гипнотизером и гипнотизируемым и настаивает на отождествлении пациента и врача (на основании своих экспериментов М. Гилл и Г. Бренман считают, что эротические фантазмы возникают во время гипнотической ин­дукции чаще, чем при других психотерапевтических процеду­рах). Приписывая врачу магическое всемогущество, больной реализует свои собственные инфантильные фантазмы1. Вместе с тем П. Шильдер был первым психоаналитиком, привлекшим внимание к физиологическим, телесным факторам и показав­шим значение их связи с факторами психологическими. Таким образом, он открыл плодотворный путь, который должен был привести к обновлению теорий особых состояний сознания. Э. Джонс (1923) рассматривает проблему в аспекте нарциссиз­ма2 и структуры Сверх-Я. Нарциссизм — существенный компо­нент ауто- и гетеровнушения; и в гипнозе, как, впрочем, и в любом другом особом состоянии сознания, по данным автора, происхо­дит регрессия к аутоэротической3 стадии развития либидо4. О. Фенихель (1953) более подробно анализирует сексуальные позиции пациента и утверждает, что они направлены на удов­летворение инфантильных прегенитальных влечений пассивно-рецессивного типа5. При этом важно помнить, что человеческий «выбор объекта» может иметь два вида: по типу «опоры» (объект выбирают по образу исходного отношения к родителям, в основе которого лежит стремление к заботе и поддержке) и по «нарци ста чес кому» типу (объект выбирается по образцу собст­венной личности, которую любят больше,, чем какой-либо внешний объект). В 50-е годы гипноз анализируется психоаналитиками пре­имущественно в плане Эго-психологии6. Г. Бренман (1952), а также М. Гилл и Р. Найт подчеркивают значение изучения психологии Я для понимания сущности гипноза. Они экспери­ментально изучали «колебания глубины гипноза» и их отноше­ние к состоянию Я. Работы этих авторов вскрыли сложность феномена транса — феномена, который не может оцениваться только в плане большей или меньшей глубины. Действительно, мы не располагаем никаким способом изме­рения глубины транса. Наиболее точный критерий — это вы­сказывания пациента о своих переживаниях в особом состоянии сознания, конечно, при условии, что он достаточно умен и спо­собен к самоанализу. Исследования Г. Бренмана, М. Гилла и Р. Найта основаны на анализе высказываний пациентов. Суммировав ряд наблю­дений во время сеансов, на которых отмечались колебания глубины транса, авторы предложили проверить их людям, хо­рошо знавшим биографию больных. Учитывая контекст гипно­тического сеанса, эти люди могли даже предугадать, наблюда­лись ли у данного пациента колебания глубины транса и в каком направлении они происходили. Авторы пришли к заключению, что углубление или ослабление транса может быть проявлением механизма защиты. Глубина транса меняется при нарушении равновесия импульс — защита. Так, изменение глубины транса может следовать за появлением агрессивной эмоции по отно­шению к гипнотизеру. Пациент впадает в более глубокий транс не столько для получения инфантильного сексуального возна­граждения, сколько для того, чтобы скрыть свою агрессивность путем преувеличения своей покорности. Углубление или ослаб­ление транса служит то сексуальному вознаграждению, то за­щите против агрессивных импульсов. Итак, психоаналитическая теория переноса позволяет еще полнее проанализировать отношения между гипнотизером и гипнотизируемым. Однако эта теория не дает исчерпывающего объяснения, поскольку перенос имеет место при всех способах психотерапии и не является спецификой гипнотических отно­шений. И. Макал пин (1950) показала, что гипнотизация обусловли­вает мгновенное развитие трансферентных отношений, анало­гичных тем, которые устанавливаются в процессе психоанализа, однако в последнем случае они развиваются постепенно. Меха­низм создания переноса, по мнению автора, идентичен при обоих способах психотерапии: пациент оказывается в инфан­тильной ситуации, к которой он приспосабливается посредст­вом регрессии. Добавим от себя, что в гипнотических отношениях перенос обычно управляется вознаграждением: гипнотизер одаривает своими словами, внушение принимается как подкрепление, как хорошая пища. К. Фишер (1953) пишет по этому поводу: «Внушения при­нимаются или отвергаются в зависимости от степени тревоги или вознаграждения, обусловленных фантазмами поглощения или отвержения; иначе говоря, внушение принимается, если оно бессознательно ассимилируется с принятием хорошей пи-Щи, хорошего объекта, и отвергается, если оно приобретает значение «плохого объекта»1. С этой точки зрения, про субъек­та, загипнотизированного словесным внушением, можно ска­зать, что он как бы включил в свой организм «хороший» объект. Автор добавляет, что динамика влечений, подобная той, какая имеет место в процессе внушения, развертывается и в ходе психоанализа; она играет роль и в обычных человеческих взаи­моотношениях. В процессе проведения психоанализа терапевт вначале пас­сивен, он ничего не предпринимает, безмолвствует. Перенос при этом развивается в атмосфере некой фрустрации. Конечно, различие процедур не всегда так ясно выражено, и переживания пациента, подвергающегося гипнозу или проходящего курс психоанализа, могут быть сходными. Вопрос о такого рода разочаровании в начале курса психоана­лиза был вновь поставлен С. Наштом (1962). Автор считает необходимым строгий нейтралитет врача. Перенос в этих условиях возникает и развивается с трудом, однако глубоко бессознательное отношение психоаналитика, основанное на доброжелательности, «внимательной открытости», чуткости и уступчивости, способст­вует вовлечению больного в процесс лечения. Даже во время молчания психоаналитика пациент должен чувствовать его посто­янное внимание, которое воспринимается как помощь. С. Нашт идет дальше, считая, что бессловесное общение является наиболее значимым и что «речь, во всяком случае в начале лечения, утверждает и усиливает отчуждение, отрыв пациента от врача, что... порождает страх». Австралийский исследователь А. Мере (1960) полагает, что в гипнозе словесное общение в какой-то мере тормозит пациента; он описывает технику бессловесного гипно­тизирования, при которой эффект достигается благодаря особой атмосфере. Таким образом, роль речи или молчания в терапевтических отношениях по-разному оценивается различными авторами. Несомненно, что значение этих факторов различно в зависи­мости от стадии развития лечебного процесса. Важным шагом на пути к пониманию роли переноса в гипнотических отношениях стал выход в свет (в American Jour­nal of Psychiatry) в 1944 году статьи Л. Кьюби и С. Марголина «Процесс гипнотизма и природа гипнотического состояния». После плодотворных исследований П. Шильдера эта статья явилась первой смелой попыткой сформулировать с психоана­литических позиций теорию гипноза в частности и особых состояний сознания вообще с учетом как психологических, так и физиологических факторов. Авторы много экспериментировали с гипнозом и сделали следующее заключение: «Наука постепенно пришла к призна­нию существования гипнотизма, но мы до сих пор еще не имеем удовлетворительного ему объяснения. Одной из причин этого является то, что мы до сих пор не осознали необходимости описывать и объяснять два совершенно разных феномена, а именно: гипнотическое внушение и гипнотическое состояние. Они различны как в психологическом, так и в физиологическом плане». Это различие отчетливо выявляется в отношении переноса. Л. Кьюби и С. Марголин установили, что перенос не является обязательным условием для индукции гипноза, его можно до­стичь посредством чисто физических манипуляций. Кроме того, авторы отмечают, что перенос, когда он происхо­дит в стадии индукции, не обязательно служит причиной после­дующего особого состояния сознания. В то же время очевидно, что гипнотическое состояние со всеми присущими данному субъ­екту психологическими особенностями может быть вызвано сенсомоторными манипуляциями. Опираясь на эти данные, Л. Кюби и С. Марголин попыта­лись достичь синтеза психоаналитической и павловской теории гипноза. Они полагали, что в процессе индукции происходит постепенное вытеснение всех стимулов, не исходящих от гип­нотизера. Это понимается как возникновение очага концен­трированного кортикального возбуждения, окруженного зоной торможения. В психологическом плане авторы понимают этот процесс как отождествление Я и внешнего мира, представляе­мого гипнотизером, с которым субъект в конце концов совме­щается. Последний регрессирует в состояние, напоминающее состояние грудного ребенка, гипнотизер же играет роль роди­телей. Не менее важное значение имеет и работа психоаналитиков М. Гилла и Г. Бренмана (1959). В использованные ими новые понятия Эго-психологии авторы попытались включить некото­рые данные экспериментальной психологии и даже физиоло­гии. Авторы отмечают, что до сих пор психоаналитические объяснения гипноза вращались вокруг мазохизма1 (отношения гипнотизируемого и гипнотизера рассматривались как отноше­ния мазохистского типа) и переноса (активация Эдипова ком­плекса). Таким образом, речь шла только об инстинктивных силах. Как мы уже отмечали, «сенсомоторная», телесная сторона гипноза не принималась во внимание психоаналитиками, за ис­ключением П. Шильдера и А. Коде (1926), Л. Кьюби и С. Марго­лина (1944); она оставалась областью психологов-эксперимента­торов. Однако со временем пропасть, разделявшая психологов-экс­периментаторов и психоаналитиков, стала уменьшаться: психо­логи начали учитывать бессознательные мотивации, а психо­аналитики — склоняться к признанию роли сенсомоторных Мазохизм — сексуальные отношения, при которых удовлетворение свя­зано со страданием и унижением субъекта. феноменов. М. Гилл и Г. Бренман, исходя из работ Л. Кьюби и С. Марголина, в которых они видели неуклонную попытку соединить психологические и физиологические феномены, и • вдохновляемые идеями Г. Гартмана о функциональных систе-■ мах Я (ego apparatuses) и их первичной автономии, стали изу­чать сенсомоторную проблему в гипнозе. Кроме того, работы Э. Криса о регрессе для удовлетворения Я позволили рассмат­ривать гипноз как регрессию такого же типа. Вместе с тем на М. Гилла и Г. Бренмана оказали большое влияние работы школы Д. Хебба (1954) в Монреале о сенсорной депривации. То же понятие получило название «сенсорная изоляция», или «афферентная изоляция» (Л. Кьюби). Во всех случаях речь идет о психических изменениях, возникающих вследствие лишения индивидуума сенсорной информации пу­тем заключения его в кубическую клетку (У. Бекстон, 1954) или в ванну с водой в респираторной маске (Дж. Лилли, 1956). В этих условиях через некоторое время проявляются регрессив­ные феномены, иногда сопровождаемые серьезными психичес­кими расстройствами (галлюцинациями, депрессивными состо­яниями1, бредом и др.). М. Гилл и Г. Бренман считают, что в особые состояния сознания заключены два фактора регрессии: отношение и мо­тивировка (перенос) и физический (сенсорная депривация). Этот последний состоит, как ранее отмечали Л. Кьюби и С. Марголин, в ограничении контакта субъекта с внешним миром стимулами, исходящими от гипнотизера. Таким образом, в гипнозе сосуществуют два процесса, то есть гипнотизер провоцирует регрессию двумя механизмами — действием на инфантильные импульсы и уменьшением сенсорного поля и поля генерации идей. Следовательно, гипноз для этих авторов явля­ется «неким регрессивным процессом, который может быть включен посредством снижения активности генерации идей и сенсомоторной активности или посредством установления архаических отношений с гипнотизером». Авторы добавляют далее: «Если регрессивный процесс пущен в ход одним из этих двух факторов, то появляются характерные феномены другого фактора». На практике гипнотизер использует одновременно оба фактора. Что касается собственно гипнотического состоя­ния, авторы определяют его как индуцированную психологи­ческую регрессию, которая на основе межличностных отноше- 1 Депрессия — синдром, встречающийся в структуре многих нервно-пси­хических расстройств, характеризующийся пониженным настроением (гипоти-, мией), торможением интеллектуальной и моторной деятельности, снижение витальных побуждений, пессимистическими оценками себя и окружающего мира, соматоневрологической патологией. Отличается большим многообрази­ем и распространенностью. ний регрессивного типа приводит к относительно стабильному состоянию, включающему подсистему Я с различной степенью изменения контроля функции Я. Любопытно, что в 1960 году Л. Кьюби предсказывал, что человек в космическом пространстве будет подвержен такому сенсорному ограничению (невесомость, неподвижность, пол­ное безмолвие, отсутствие всякого общения), что впадет в гишюидное состояние мечтательности (waking dream). Но на практике оказалось, что.космонавты, находившиеся в длитель­ном космическом полете, вели себя иначе. Их изоляция не была такой полной, как себе представлял Л. Кьюби, поскольку они поддерживали связь с Землей и между собой. Несомненно, что в их поведении важную роль сыграли тренировки и мотивиров­ка. Отметим, кстати, что эти факторы не помешали Валентине Терешковой непредусмотренно вздремнуть во время своего полета. Таким образом, у гипнотизируемого субъекта Я не устраня­ется, как предполагалось в ранних психоаналитических теориях; речь скорее идет об изменении Я посредством особого регрес­сивного процесса. М. Гилл и Г. Бренман выдвигают гипотезу: «Любая психотерапевтическая ситуация в некоторой степени побуждает больного к регрессии; подобный регрессивный про­цесс в той или иной мере имеет место во всякой психотерапии, где есть контакт с больным; в гипнозе этот феномен проявля­ется отчетливее, поскольку он принимает грубую форму». По мнению автора, «именно в этой регрессии и в том, как психо­терапевты с ней обращаются с помощью гипноза или без него, и заключается секрет поддержания оптимального эмоциональ­ного включения пациента в терапевтический процесс». Что же касается личного клинического опыта авторов, то, по их мне­нию, обозначенные ими «регрессивные тенденции», присущие гипнозу, в одних случаях могут быть полезными в психотера­пии, в других — бесполезными, если не пагубными. Надо отметить, что, если М. Гилл и Г. Бренман, как мы видели, исходили из работ Л. Кьюби и С. Марголина, их заклю­чения в некоторых пунктах оспаривались Л. Кьюби. Напом­ним, что Л. Кьюби и С. Марголин настаивали на возможности осуществления гипноза без гипнотизера. Таким образом, они поднимали вопрос о том, содержатся ли межличностные отно­шения в самой природе особого состояния сознания независи­мо от условий его возникновения. На этот спорный вопрос Л. Кьюби дает тонкий и блестящий ответ, представляющий собой, однако, лишь рабочую гипотезу. Парадоксально, но он считаем что в гипнозе без гипнотизера функция отношения играет даже большую роль, чем в гипнозе с гипнотизером. По поводу первого он пишет: «Здесь присутст- вует нечто... нечто витающее, невидимое и неизвестное, вос­принимаемое сознательно, но чаще подсознательно или бессо­знательно. Это могут быть образы-покровители раннего детства или образы гораздо более позднего периода, наделенные авто­ритетом и покровительством... По существу, речь идет о пере­носе в чистом виде (то есть аутогенном, эндогенном, аноним­ном переносе в противоположность переносу гетерогенному, экзогенному или персонализированному), даже если отсутст­вует объект, реальный или воображаемый, осознанный или неосознанный, которому можно было бы придать функции покровительства, к чему мы в целях самозащиты мало-помалу приучаемся с детства. Таковы, вероятно, происхождение и сущность древнего фантазма ангел а-хранителя — создания, которое должно заботиться обо мне, когда я сплю, беззащит­ный» (1961). Автор добавляет, что неспособность управлять адаптивными функциями лежит в основе человеческой психопатологии. Так что «изучение феноменологии гипнотизма дает возможность полнее понять человеческую природу в здоровом и больном состоянии». Это утверждение перекликается с идеей И. П. Павлова, видевшего в гипнозе путь к пониманию шизофрении1. Американский автор С. Кинг (1957) высказал мнение, что шизофрения является суг­гестивным феноменом, аналогичным гипнозу. Бауэре (1961) так­же считает, что шизофрения — это особый род злокачественного и перманентного аутогенного состояния сознания. В противоположность тому, что думают Л. Кьюби и С. Мар-голин, М. Гилл и Г. Бренман полагают, что подлинного гипноза можно добиться только при установлении контакта между субъ­ектом и гипнотизером. Они настаивают (подчеркивая это как одно из главных положений своего труда) на том, что при гипнозе необходимы отношения с гипнотизером, и если для вызова гипнотического состояния используются сходные по своему характеру приемы, но без контакта с гипнотизером (например, в опытах У. Бекстона и др.), то возникающие феномены представляют собой нечто сходное с гипнозом, но все же отличное от него. Перенос в чистом виде (аутогенный перенос), который, согласно Л. Кьюби, возникает при отсутст­вии гипнотизера, не имеет места при настоящем гипнотическом состоянии. Таким образом, по мнению М. Гиллаи Г. Бренмана, непременным условием подлинного гипнотического состояния является гетерогенный перенос. 1 Шизофрения — эндогенное прогредиентное психическое заболевание, характеризующееся диссоциацией психических функций и протекающее с развитием дефекта в эмоционально-волевой сфере и разнообразными продук­тивными психопатологическими расстройствами (бредом, галлюцинациями, аффективной патологией и т. п.). На наш взгляд, разногласия между концепциями М. Гилла, Г. Бренмана и Л. Кьюби в конце концов сводятся к вопросу терминологии. Все три автора допускают, что гипнотическое состояние можно вызвать посредством сенсомоторных манипу­ляций. Но, по М. Гиллу и Г. Бренману, это состояние может быть названо гипнозом только в том случае, если в его воз­никновении играл роль перенос. А Л. Кьюби обозначает этим термином и состояния, в которых перенос отсутствует (вводя тем не менее понятие переноса «в чистом виде» — аутоперено-са). Он утверждает, что индукции можно достигнуть без живого участия другого человеческого существа. М. Гилл и Г. Бренман в таких случаях не считают возможным использовать термин «гипноз» (они говорят о пограничных состояниях), который, по их мнению, обязательно включает в себя межличностные отно­шения. Л. Кьюби же полагает, что межличностные отношения в гипнозе необязательны. По его мнению, существенным явля­ется то, что в гипнозе субъект «отказывается от использования врожденных механизмов, которые служат для самозащиты, что­бы отдать свою особу и свое чувство безопасности в руки другого» (будь то существо реальное или воображаемое). Как считают М. Гилл и Г. Бренман, в присутствии гипнотизера перенос включается автоматически. По мнению же Л. Кьюби, это необязательно. Гипнотизер может представлять собой лишь сен-сомоторное физическое поле без того, чтобы его присутствие непременно рождало гетеротрансферентные отношения. Согласно Л. Кьюби, совершенно не установлено, что архаи­ческие отношения неизменно сопровождаются процессом регрес­сии независимо от того, возникают они в стадии индукции или в самом гипнотическом состоянии, а также вне зависимости от форм гипноза и присутствия или отсутствия гипнотизера, ^то касается самой регрессии, Л. Кьюби видит в ней сопровождение гипноза, но сомневается в ее познавательной ценности; это «ме­тафора для описания результатов многих процессов». Л. Кьюбиг неоднократно подчеркивает опасность объяснения феномена его следствием. Для него перенос, контрперенос1 и различные регрес­сивные и прогрессивные явления — эпифеномены. Но прежде всего важно понять, посредством какого самоза­пускающего механизма (trigger-mechanism) происходит переход к особому состоянию сознания или выход из него. Л. Кыоби придает очень большое значение этим переходным процессам (transitional processes), так как наше понимание психики, нор­мальной и патологической, по.его мнению, во многом зависит от знания процессов, посредством которых человек переходит 1 Контрперенос — совокупность бессознательных реакций психотерапевта на личность пациента и особенно на его перенос. из одного психического состояния в другое. В данном отноше­нии особые состояния сознания представляются ему одной из наиболее благоприятных областей для Исследований, по-- скольку процессы, о которых идет речь, в них можно контро­лировать. Следовательно, необходимо определить, как осущест­вляются эти переходы; их разносторонняя физиологическая и психологическая обусловленность должна быть изучена со­вместно психологами, психоаналитиками, нейрофизиологами, нейробиохимиками, фармакологами и другими специалистами (интегративный подход). Если взаимоотношения между особыми состояниями созна­ния и переносом сложны, то не менее трудны для анализа и взаимоотношения между переносом и внушением. Концепция внушения никогда не была точно определена. Что же касается переноса, то И. Макалпин считает, что его механизм и процесс возникновения кажутся особенно малопо­нятными. Она констатирует, что психоаналитическая литерату­ра, затрагивающая эту проблему, весьма малочисленна; в труде О. Фенихеля «Психоаналитическая теория неврозов», где пред­ставлен библиографический список из 1640 названий, она об­наружила только одну работу по данному вопросу. И. Макалпин (1950) подчеркивает, что новая техника пси­хоанализа стремилась отвергнуть понятие внушения, но не­сколько позже 3. Фрейд снова ввел его, заявив во «Введении в психоанализ: «Мы должны отдать себе отчет, что если мы в своем методе отказались от гипноза, то это лишь затем, чтобы вновь открыть внушение в форме переноса». Он пишет также в книге «Моя жизнь и психоанализ»: «Нетрудно увидеть в нем (переносе) тот же динамический фактор, называемый гипноти­зерами внушаемостью, который является движущей силой гип­нотического раппорта...». И дальше: «Совершенно верно, что в психоанализе также применяется внушение, как и другие мето­ды психотерапии. Но разница в том, что терапевтический успех психоанализа не определяется внушением или переносом». Во «Введении в психоанализе 3. Фрейд употребляет термины «пе­ренос» и «внушение» как взаимозаменяемые, но подчеркивает, что от прямого внушения психоанализ отказался. 3. Фрейд утверждает, что внушение (или перенос) в психо­анализе используется иначе, чем при других методах психоте­рапии. В психоанализе перенос постоянно анализируется и отвергается. Исключение внушения происходит, таким обра­зом, путем отрицания переноса. И. Макалпин считает, что все это верно, но не объясняет ни переноса, ни внушения. Она пишет: «Странно с научной точки зрения включать в понятие внушения последующие отношения между терапевтом и боль­ным; так же ненаучно определять «внушение» посредством его функции: в зависимости от того, какова цель внушения -утаить или обнаружить, внушение существует или отсутствует. Мы мало выиграем в методологическом плане если будем употреблять термин «внушение», учитывая эти соображения, и трактовать термины «внушение», «внушаемость», «перенос» как синонимы. Неудивительно, что понимание аналитического пе­реноса постоянно страдает от неточной и ненаучной формули­ровки». Затем автор дает свое определение: «Если человек, от природы обладающий некоторой внушаемостью, подвергается воздейст­вию стимула внушения и на него реагирует, можно сказать, что он находится под влиянием внушения. Чтобы дать определение аналитическому переносу, необходимо прежде ввести термин, аналогичный обозначению внушаемости в гипнозе, и говорить о способности или склонности человека к переносу. Эта склонность является точно таким же фактором, как внушаемость, и может так же определяться, а именно — как способность приспособ­ляться путем регрессии. Тогда как в гипнозе суггестивным стиму­лом является фактор внезапности, за которым следует внушение, в психоанализе адаптация индивидуума посредством регрессии включается внешним стимулом (или фактором внезапности), соз­дающим инфантильную ситуацию. В психоанализе регрессия — не следствие внушения психоаналитика, но результат длительно­го воздействия инфантильной ситуации анализа. Если субъект реагирует, он создает трансферентные отношения, то есть он регрессирует и формирует отношения (связи) с образами раннего детства. Таким образом перенос, происходящий в процессе пси­хоанализа, может быть определен как постепенная адаптация субъекта к инфантильной ситуации анализа, осуществляющаяся путем регрессии». Проблема взаимоотношений внушения, переноса и особых состояний сознания еще более усложняется, когда к этим поня­тиям, рассматривавшимся до сих пор в чисто психологическом, инстинктивном и мотивационном плане, добавляют психофизио­логические концепции. Попытка подобного синтеза была пред­принята, как мы видели, Л. Кьюби и С. Марголином, М. Гиллом и Г. Бренманом. Этими авторами введены новые параметры. Было установлено, что физические факторы типа сенсорного ограниче­ния и сами по себе, без участия переноса, способны вызвать регрессию — телесную и психическую. Важный вклад в психоаналитическую теорию особых состо­яний сознания внес Г. Стюарт (1963). Он видоизменил подход 3. Фрейда и Ш. Ференци, считавших, что гипнотическое отно­шение — это прежде всего мазохистическое и сексуальное подчинение гипнотизируемого субъекта гипнотизеру. Г. Стюарт развивает идеи М. Гилла и Г. Бренмана о том, что гипнотиче- ское отношение содержит не только вознаграждение инстинк­тивных потребностей, но и сложное уравновешивание влечений и защитных тенденций, в которых значительную роль играет враждебность. Иначе говоря, Г. Стюарт допускает, что гипно­тизируемый находится в амбивалентном1 положении по отно­шению к гипнотизеру, которого он любит и ненавидит одно­временно. Последний аспект ситуации автор считает наиболее важным. По наблюдениям Г. Стюарта, при интерпретации сексуальных влечений глубина гипноза не изменялась, но если внимание субъекта привлекали к его враждебным чувствам, транс уменьшался или даже исчезал. Это означает, что, если пациент загипнотизирован, его враждебные чувства в некото­ром роде интегрированы так, что он может их выдерживать. Автор спрашивает себя, как это происходит. Он предполагает, что когда гипнотизируемый чувствует и говорит, что он нахо­дится под контролем гипнотизера, то это только на уровне сознания. В бессознательном же происходит обратное: субъект сам контролирует ситуацию. Автор рассуждает следующим об­разом. Гипнотическое состояние базируется на фикции: гипно­тизер, если он хочет добиться гипнотического транса, должен делать вид, что он всемогущ. Но «бессознательное» пациента «знает», что гипнотизер делает вид, и компенсирует ситуацию ощущением, что он сам «принуждает гипнотизера своей вла­стью к этой фикции и сам контролирует гипнотическую ситуа­цию». Таким образом, отношения в трансе — это не только пассивная мазохистическая идентификация и подчинение гип­нотизируемого: «содержанием динамического бессознательного одновременно является агрессивная атака на гипнотизера... Гипнотический транс может быть понят как соучастие гипно­тизера и пациента, направленное на подавление агрессивной атаки последнего на гипнотизера, но одновременно это и про­явление атаки». Исходя из данных теоретических рассуждений, Г. Стюарт выдвигает новые гипотезы для объяснения феноменов особых состояний сознания. Он считает, что могут сложиться две си­туации: «В первой способность субъекта оценивать реальность (reality testing) достигает высокого уровня, поскольку тревога по отношению к гипнотизеру, рассматриваемому в качестве сопер­ника в данной области, может быть подавлена. Вторая ситуация противоположна первой, так как она характеризуется отказом от реальности, проявляющимся в таких, например, феноменах, как позитивные и негативные галлюцинации, анальгезии, афо- нии идр. Подобная ситуация может рассматриваться как внут­реннее нападение на самого себя (self), происходящее под давлением «принципа реальности»1 и обусловленное боязнью репрессий со стороны атакованного гипнотизера или связан­ным с этим бессознательным чувством вины». Г. Стюарт объясняет также возможность вызвать и оживить вытесненные воспоминания. Он пишет: «Фрейд (1921) внушил, что гипнотизер поставлен на место «идеала Я» (Сверх-Я) субъ­екта, но, по моему утверждению, «идеал Я» поставлен на место гипнотизера и это Сверх-Я спроектировано и проконтролиро­вано субъектом в соучастии с гипнотизером. Таким образом, субъект чувствует себя в значительной мере освобожденным от власти собственного Сверх-Я и может дать свободный выход воспоминаниям, до тех пор подавляемым»2. Говоря о психоаналитических объяснениях содержания осо­бых состояний сознания, было бы непростительно не упомянуть о разработках в этой области величайшего «отступника» от ортодоксальной фрейдовской теории — Карла Густава Юнга. По мнению многих компетентных специалистов в психотера­пии, хотя 3. Фрейд и некоторые его последователи и добились достаточно радикального пересмотра западной психологии и психотерапии, только К. Г. Юнг сумел бросить вызов самой ее сути и философским основаниям, в том числе и в том, что касалось особых состояний сознания. К. Г. Юнг уделял большое внимание бессознательному и его динамике, но его представления о нем разительно отличались от фрейдовских. Он рассматривал психику как комплементар­ное взаимодействие сознательных и бессознательных компо­нентов при непрерывном обмене между ними. Для него бессо­знательное не было психобиологической свалкой отторгнутых инстинктивных тенденций, вытесненных3 воспоминаний и под- 1 Амбивалентность — противоположность душевных склонностей, устано­вок и чувств, преимущественно любви и ненависти, направленных на один 1 Один из двух принципов, управляющих, по 3. Фрейду, функционирова­нием психики. Он образует пару с «принципом удовольствия» и видоизменяет его действие: как только «принцип реальности» утверждает свое господство, поиск прямых и непосредственных удовлетворений прекращается и удовлетво­рение ищется на обходных путях, а достижение результата может быть отсро­чено в зависимости от внешних условий. 2 Подавление — в широком смысле слова психическая операция, направ­ленная на устранение из сознания неприятного или неуместного содержания идеи, аффекта и т. п. 3 Вытеснение — особый вид подавления. Универсальный психический процесс, лежащий в основе становления бессознательного как отдельной об­ласти психики: действие, посредством которого субъект старается устранить или удержать в бессознательном представления, связанные с влечениями (мы­сли, образы, воспоминания). Возникает в тех случаях, когда удовлетворение влечения само по себе приятно, но может стать неприятным при учете других требований. сознательно ассимилированных запретов. Он считал его твор­ческим, разумным принципом, связующим индивида со всем человечеством, природой, космосом. Согласно его взглядам, бессознательное не только подвластно историческому детерми­низму (переносу) — у него есть и проективная, телеологическая функция1. Изучая специфическую динамику бессознательного, К. Г. Юнг открыл функциональные единицы, для которых подобрал назва­ние комплексов. Комплексы — это констелляция (лат. сои — вместе с, Stella — звезда; в астрологии — взаимное расположение звезд на небосводе) психических элементов — идей, мнений, отношений и убеждений, — объединяющихся возле какого-то тематического ядра и ассоциирующихся с определенными чувст­вами. Ему удалось проследить комплексы от биологически детер­минированных областей индивидуального бессознательного до изначальных мифопорождающих паттернов, внутренних сил, ко­торые он назвал архетипами. Так, архетип матери определяет отношение к материальному женскому принципу (мать-семья — племя — реальный мир), архетип отца — к духовному мужскому принципу (отец-закон — общество мужчин — Бог и религия), архетип Я — к принципам порядка и объединения. Юнг открыл, что в ядре каждого комплекса архетипическис элементы тесно переплетаются с различными аспектами физи­ческой среды. Сначала он посчитал это знаком того, что прояв­ляющийся архетип создает предрасположенность к поведению определенного типа. Позже, исследуя случаи необыкновенных совпадений, синхронностей2, которые сопровождают этот про­цесс, он пришел к выводу, что архетипы должны каким-то обра­зом влиять на саму ткань феноменального мира. Поскольку они представлялись связующим звеном между материей и психикой, он называл их психоидами. Тщательно проанализировав свои собственные особые со­стояния сознания и такие же феномены у своих пациентов (сновидения, фантазии, иллюзии, галлюцинации у психоти­ков), К. Г. Юнг выяснил, что в них обычно содержатся образы и мотивы, характерные не только для мест, разделенных боль­шими расстояниями по всему миру, но и для различных пери­одов истории человечества. Он пришел к выводу, что, помимо индивидуального бессознательного, существует коллективное, расовое бессознательное, общее для всего человечества и яв- 1 Детерминизм — представление, согласно которому в основе определен­ных событий (следствий) лежат какие-то другие события (причины). С точ­ки же зрения телеологии, события-следствия определяются не причинами, а изначально заданной целью. 2 Синхронность — акаузальный связующий принцип, обозначающий ос­мысленные совпадения событий, разделенных во времени ипли пространстве. ляюшееся проявлением созидательной космической силы. Срав­нительную религию и всемирную мифологию можно поэтому рассматривать как уникальный источник информации о кол­лективных аспектах бессознательного. Таким образом, пережи­вания индивида в особых состояниях сознания можно считать индивидуальными мифами, а мифы — продукцией особых состояний сознания коллектива! Юнг писал: «Архетипы возникают из глубинного источника, не сотворенного сознанием и не находящегося под его контро­лем. В древней мифологии эти силы именовались мана или духи, демоны и боги. Сегодня они так же активны, как и когда-либо прежде. Если они соответствуют нашим желаниям, мы называем их счастливыми предзнаменованиями или пред­чувствиями, импульсами — «что-то как бы кольнуло» — и полностью на них полагаемся, будучи весьма сообразительны­ми. Если же они направлены против нас, то мы говорим, что это просто несчастливая звезда, или неудача, или что какие-то люди настроены против нас, или же, что причина наших несчастий лежит, должно быть, в какой-то патологии... Един­ственная вещь, которую мы упорно не хотим признавать, — это то, что мы зависим от «сил», которые находятся вне нашего контроля» (1997). В связи с этим К. Г. Юнг иначе, чем 3. Фрейд, относился к основному понятию психоанализа — к либидо. Он видел в нем не строго биологическую силу, направленную к механической разрядке, но созидательную силу природы — космический принцип, сравнимый с жизненным порывом. Истинная оценка духовности и понимание либидо как космической силы нашли свое отражение в уникальной концепции К. Г. Юнга о функции символов. Для 3. Фрейда символ был аналогом чего-то уже известного, или аллюзией. В психоанализе один образ исполь­зуется вместо какого-то другого, обычно имеющего запрещен­ное сексуальное или агрессивное значение. К. Г. Юнг называл это знаками. По его мнению, настоящий символ указывает вне себя, на более высокий уровень сознания. Это лучший из возможных способов обозначения того, что неизвестно, некоего архетипа, который нельзя выразить яснее или точнее. Еще одной интересной и важной системой психотерапии, вышедшей из психоанализа и рассматривающей особые состоя­ния сознания, был психосинтез итальянского психиатра Робер-то Ассаджиоли (1976), Его концептуальная система основана на предположении, что индивид пребывает в постоянном процессе роста, актуализируя свой непроявленный потенциал. Главное внимание в ней уделяется положительным, творческим и радост­ным элементам человеческой природы, при этом подчеркивается значимость волевой функции. Картография личности, по Р. Ас- саджиоли, имеет некоторое сходство с моделью К. Г. Юнга, так как включает духовные области и коллективные элементы пси­хики. Система эта сложна и складывается из семи динамичес­ких составляющих. Низшее бессознательное управляет базовыми психологическими активностями, например примитивными ин­стинктивными потребностями и эмоциональными комплексами. Среднее бессознательное, ассимилирующее опыт, прежде чем он достигнет сознания, соответствует в общих чертах представлениям о подсознании 3. Фрейда. Сфера сверхсознания — местонахож­дение высших чувств и способностей, таких, как интуиция и вдохновение. Поле сознания включает анализируемые чувства, мысли и побуждения. О точке ясного осознавания говорится как о сознательной Самости, а высшая Самость — тот аспект инди­видуальности, который существует отдельно от сознания, ума и тела. Все эти компоненты входят в коллективное бессознательное. Важным элементом психосинтеза является понятие сублично­стей — динамических подструктур личности, которые обладают относительно независимым существованием. Самые привычные субличности — те, что связаны с ролями, которые мы играем в жизни1. Важно, что терапевтический процесс психосинтеза включает четыре последовательные стадии. На первой стадии пациент узнает о различных элементах своей личности. Следующим шагом будет отказ от отождествления себя с этими элементами и приобретение способности их контролировать. После того, как пациент постепенно открывает свой объединяющий психо­логический центр, можно достичь психосинтеза, для которого характерна кульминация процесса самореализации и интегра­ция всех субличностей вокруг нового центра. Подобное творческое развитие психоаналитических идей привело к тому, что стали предприниматься попытки построить новую или альтернативную картину психотерапевтического ви­дения мира. СТРУКТУРНО-СЕМИОТИЧЕСКИЙ-ПОДХОД Последующая разработка психоаналитических идей приоб­рела оригинальное направление во Франции, где возникла струк­турно-семиотическая интерпретация особых состояний созна­ния. Она базировалась на общеметодологических принципах 1 Опрос психологами американских актеров показал, что свыше 70 пз них «переносят» кякпе-то черты своих сценических образов на реальную жизнь (И. С. Кон, 1964). научных течений структурализма1 и семиотики2, трактующих человека и мир как тексты3, а точнее, суммы текстов. Их новый принцип понимания человеческой природы состоит в следую­щем: из существа, преобразовавшего мир природных объектов в сферу вещей культуры, homo faber — человек работающий, — превращается в homo signum symbolicum — человека, создаю- щего и использующего символы, живущего в мире знаков, значений и смыслов. Как и любые другие явления человеческой жизни, тексты существуют не изолированно, они непрерывно пересекаются, усиливают или компенсируют друг друга, а процесс их создания и функционирования в любом обществе подчинен правилам и установлениям. Хорошо известно, что говорить или писать можно не обо всем, не при любых обстоятельствах, наконец, не всякому можно говорить о чем угодно. Иллюзию о том, что в определенных ситуациях люди говорят «как попало», не сооб­разуясь с принятыми нормами и не регулируя свою речь, начал рассеивать еще 3. Фрейд. Окончательно развеяли ее структура­листы, в особенности Ж. Лакан и М. Фуко, показав, насколько сильно общество управляет речевыми практиками своих чле­нов, а отдельные личности при этом все равно пытаются сделать текст формой проявления собственной индивидуальности. С этой точки зрения особые состояния сознания как семио­тический феномен принадлежат к числу специфических семио-логических объектов, символика которых часто выходит за пределы обмена знаков, поэтому их символическая природа не исключает, а предполагает лингвистическую парадигму анализа. Структурно-семиотический подход к особым состояниям сознания рассматривает их образы как специфический язык, соотносящийся с внеязыковой реальностью — бессознатель- 1 Структурализм — философское течение, исходящее из представления о преобладании, преимуществе структурного измерения в любых явлениях окру­жающего мира (то есть совокупности отношений между элементами целого, сохраняющими устойчивость при различных изменениях и трансформациях) и, следовательно, из примата структурного анализа как метода познания при­роды и общества. Первоначально оформился в лингвистике в 20—30-е годы XX века (Парижский лингвистический кружок. Копенгагенская тлоссематика и Иельский дискриптивизм). Наиболее известные представители — Ж. Лакан, К. Леви-Строс, Р. О. Якобсон. 2 Семиотика (семиология) — наука о знаках и знаковых системах. Современная семиотика, представленная работами Р. Барта, Э. Бенвениста, 10. М Лотмана, А М^ Пятигорского, Б. А. Успенского, — одно из наиболее разработанных направ­лений методологии гуманитарного знания. 3 Текст — осмысленная последовательность знаков (символов), любая форма коммуникации (танец, письмо, ритуал). Критерии текстуальности — связность, осмысленность, возможность восприятия и интерпретации. Струк­турно-семиотическая парадигма рассматривает 8 качестве текстов практически любые объекты реальности. ным. Правомерность такого подхода обусловливается внележа-щим характером бессознательного по отношению к сознанию — бессознательные содержания доступны сознанию, только буду­чи выражены особым образом (в гипнотическом отреагирова-нии, сновидениях, фантазиях и т. п.). Такая дихотомия «содер­жание-выражение» является центральной для любого языка и фактически составляет его систему как семантика (отношение знаков к реальности), синтаксис (отношения между знаками) и прагматика (отношение знаков к их пользователям). Исходя из этого центральным вопросом толкования особых состояний сознания является вопрос перевода бессознательных содержаний (внутренней реальности) на внележащий, запре­дельный для них язык сознания. Следствием этого, как указы­вает известнейший представитель тартусско-московской семио-логической школы Ю. М. Лотман, становится «необходимость более чем одного (минимально двух) языков для отражения запредельной реальности и неизбежность того, чтобы простран­ство реальности не охватывалось ни одним языком в отдельнос­ти, а только их совокупностью... Минимальной работающей структурой является наличие двух языков, и их неспособность, каждого в отдельности, охватить внешний мир. Сама эта неспо­собность есть не недостаток, а условие существования, ибо именно она диктует необходимость другого (другой личности, другого языка, другой культуры)». В структурном психоанализе Ж. Лакана эта проблема реша­ется положениями о том, что «бессознательное структурировано как язык, а бессознательное субъекта — это речь Другого». По его мнению, чистое, доязыковое бессознательное — это фик­ция, поскольку еще до рождения ребенок попадает под влияние речевого поля других людей и все его потребности, влечения, желания вписываются в уже существующие символические системы. Человеческую психику, по Лакану, составляют явления ре­ального, воображаемого и символического порядка (по анало­гии с триадой фрейдовской первой топики: бессознательное — предсознание — сознание). Реальное — это самая сокровенная часть психики, всегда ускользающая от наглядного представления, описания и пони­мания, это хаос, недоступный именованию. Реальное психики настолько непостижимо,-что, характеризуя его, Лакан постоян­но употребляет кантовскии термин вещъ-в-себе. Воображаемое есть индивидуальный вариант восприятия сим­волического порядка, субъективное представление человека о мире и прежде всего о себе самом. Это то, что роднит нашу психику с психикой животных, поведение которых регулируется целостными образами (гештальтами). Человек в своем отногенезе1 также попадает под власть образов. Это происходит в возрасте между лестью и восемнад­цатью месяцами в так называемой «стадии зеркала» (stade de miroir), когда ребенок начинает узнавать себя в зеркале и откликаться на свое имя2. В это время ребенок ощущает себя внутри распадающимся на части, неравным себе в разные моменты времени, а окружающие его люди предлагают ему соблазнительный единый и «объективный» образ его Я, образ, накрепко привязанный к его телу. И окружающие, «другие», убеждают ребенка согласиться с ними, поощряют его принять это представление о целостности Я и о его тождественности самому себе во все моменты жизни. Яркой иллюстрацией этого процесса может явиться узнавание себя в зеркале, идентифика­ция со своим отражением в стекле. «Беспомощный младенец, не способный к координации движений, предвосхищает в своем воображении целостное восприятие своего тела и овладение им. Этот единый образ достигается посредством отождествления с образом себе подобного как целостной формой; конкретный опыт такого построения единого образа — восприятие ребенком своего отражения в зеркале» (Ж. Лакан, 1948). Но этот момент радостного узнавания себя в зеркале (assumption jubilatoire) или откликания на свое имя является также и моментом отчужде­ния, ибо субъект навсегда остается очарованным своим «зер­кальным Я», вечно тянется к нему, как к недосягаемому идеалу цельности. «Чем иным является Я, — пишет Лакан, — как ни чем-то, что первоначально переживалось субъектом как нечто ему чуждое, но тем не менее внутреннее... субъект первоначаль­но видит себя в другом, более развитом и совершенном, чем он сам». Лакан доводит свои мысли до радикального вывода: «Либидозное напряжение, вынуждающее субъекта к постоян­ному поиску иллюзорного единства, постоянно выманивающее его выйти из себя, несомненно связано с той агонией покину­тости (dereliction), которая и составляет особенную и трагичес­кую судьбу человека» (Ж. Лакан, 1953). Кроме того, в этом зеркальном двойнике находится источник не только желания, но и завистливой агрессии3. Но субъект является пленником не только своего зеркаль­ного образа. Еще до своего рождения человек попадает под 1 Онтогенез (от греч. он, род. падеж ontos — сущее, genesis — рождение, происшждение) — в психологии понимается как формирование основных структур и проявлений психики в течение жизненных циклов. 2 Этот возраст совпадает с первой субфазой стадии сепарации-шщивп-Дуации. 3 Здесь Ж. Лакан во многом опирается на сделанное 3. Фрейдом описание Того жуткого впечатления, которое подчас производит на человека вид его собстгзенного отражения в зеркале. влияние речевого поля других людей, которые как-то выражают свое отношение к его появлению на свет и чего-то ждут от него. Эта речь других людей (по лакановской терминологии — речь Другого) и формирует символическое субъекта. Исходя из этого символическое есть априорный социальный порядок, система языка и вообще любая семиотическая система. Для маленького ребенка знакомство с миром и с речью Другого начинается с фрустрации первичного нарциссизма (то есть в невозможности поддержания адекватного внутриутроб­ного единства с телом матери из-за неизбежных упущений самой заботливой матери). Ради чего мать время от времени покидает ребенка По множеству причин, ребенку неясных, но, в общем, повинуясь правилам культурного мира, не позволяю­щих современной женщине постоянно держать ребенка рядом с телом. Разлуки с матерью представляются ребенку мучитель­ством, капризом до тех пор, пока он не овладеет речью и не узнает об анатомической разнице полов. Лакан последовательнее всех прочих психоаналитиков под­черкивал необычайную важность для человеческого бессозна­тельного комплекса кастрации и того отречения (Verleugmmg) или незнания (meconnaissance), которым люди с самого детства защищаются от факта: у Женщины, у всемогущей матери, нет фаллоса! Доводя эту идею до логического конца, Лакан указы­вает, в каком положении оказывается такая женщина и ее ребенок: «Если желание матери составляет фаллос, ребенок захочет стать фаллосом, чтобы удовлетворить это желание» (Ж. Лакан, 1958). Такое открытие дает наконец объяснение, че­го же ради мать покидала ребенка: она покидала его в поисках недостающего ей фаллоса, который она могла получить только у фаллического отца. Овладение человеческой речью позволяет понять, что же именно говорила мать, оставляя ребенка: она называла Имя отца. Итак, во всех межличностных контактах, для которых отно­шения между матерью и ребенком становятся первой моделью 1 В психоанализе комплекс, основанный на фантазме кастрации как ответе ребенка на загадку анатомического различия полов; это различие приписыва­ется усечению фаллоса у девочки. Тесно связан с комплексом Эдипа (особенно в его функции нормирования и запрета) и поэтому структура этого комплекса различна для мальчика и для девочки. Мальчик боится кастрации как осущест­вления отцовской угрозы в ответ на свою сексуальную активность. Девочка же ощущает отсутствие фаллоса как несправедливость и склонна отрицать эту нехватку или стремиться к ее возмещению. Специфический женский аспект комплекса кастрации — зависть к пенису (фаллосу); и еще 3. Фрейд указывал на то, какие символические последствия имеет этот комплекс для отношений женщины со своим будущим ребен­ком; «Она соскальзывает — благодаря символическому уравнению, можно сказать, — с фаллоса па ребенка» (3. Фрейд, 1933). (в том числе и в отношениях между психотерапевтом и паци­ентом), фаллос навсегда остается символом, означающим же­лание, которое, по определению, никогда не может быть удов­летворено (П. В. Качалов, 1992). Лакан подчеркивает: то, что мы желаем — не сам объект, не Другой, а желание Другого, то есть мы желаем, чтобы нас желали. Поэтому в психоанализе Ж. Лакана «субъекта побуждают заново родиться, чтобы узнать, хочет ли он того, чего желает». Таким образом, Имя отца становится первым словом, возвещающим закон и символичес­кий порядок мира нашей патриархальной культуры. Мало того, Имя отца разрывает телесную инцестуозную1 связь ребенка со своей матерью и устанавливает символический принцип член­ства в человеческих сообществах2. Но, помимо комплекса кастрации, еще одно открытие сва­ливается на человека по мере того, как он попадает в речевое поле Другого — открытие смертности всех живущих. Человек, который желает, чтобы его желали, неизбежно сталкивается с нарциссической травмой собственной нежелательности, что вынуждает его перекраивать себя по чужой мерке и, соперничая с друими, ожидать признания Другого. Эти переживания не­избежно ведут к зависти, злобе, агрессии и смертельной обиде на мир и на самого себя. Отчуждение человека от своей подлинной сущности, начав­шееся с идентификации с зеркальным двойником в стадии воображаемого, усугубляется в стадии символического по мере вхождения субъекта в поле речи Другого. Это вызывает запоз­далый протест (rapprochement), но он изначально безнадежен: положение ребенка перед лицом ожидания Других Лакан опре­деляет выражением «жизнь или кошелек» (Ж. Лакан, 1960). Это ситуация вынужденного выбора: субъект либо откажется от удовлетворения своих сокровенных желаний (отдаст «коше­лек») и тогда он сможет продолжить жизнь как член культурного общества, либо не отдаст «кошелька», но тогда он будет исторг­нут из жизни и его желания все равно останутся неудовлетво­ренными (как, например, в случае детского аутизма3). Отдавая 1 Инцест (лат. in — отрицание, eastiis — чистый) — сексуальные отношения между кровными родственниками (кровосмешение); степень запретности таких отношений определяется либо религиозным каноном, либо светским законом. 2 Можно легко вспомнить о том, что условно-культурным обращением к человеку в нашей стране является обращение по отчеству и что русский эквивалент греческого слова «фаллос» слышен на каждом углу и написан на каждом заборе. Кроме того, в широко известном романе Ч. Айтматова «И доль­ше века длится день» мифический манкурт — человек, лишенный памяти предков, описывается как «забывший имя отца своего». 3 Аутизм (от греч. autos — сам) — состояние, характеризующееся наруше­нием способности устанавливать отношения с людьми, крайней отгороженнос­тью от внешнего мира с игнорированием раздражителей до тех пор, пока они «кошелек», субъект отдается на милость Другого, а именно он вынужден принять тот смысл, который другие люди припишут его призывам (например, плач у мальчика будет скорее припи­сан его «злобе», а у девочки — ее «испугу»). Только Другой своим ответом (речь господина) властен превратить призыв ребенка в осмысленный запрос (то есть означающее i, иначе — означающее господина). Покорствуя речи Другого, принимая чуждую интерпретацию своего запроса, ребенок в следующий раз уже выразит свой запрос в подсказанных словах (означаю­щее 2), все более удаляясь от своего единого, единственно подлинного желания. Таким образом у человека появляются новые желания, подсказанные культурой, но в его Я навсегда залегает глубокая трещина, заставляющая его вечно метаться от означающего I к означающему 2 («Не угодно ли тебе этого» — «Да, именно этого мне и хотелось!»). Такого окультуренного человека Ж. Лакан называет «кроссированным субъектом». Исходя из этого, по мере взросления мы все меньше знаем о том, что мы говорим и что мы хотим сказать другим людям. Речь же других людей, окружавших нас в детстве, навсегда входит в нашу психику и становится ее важнейшей, бессозна­тельной частью. Лакан заимствовал у Ф. Соссюра и впоследствии значитель­но изменил формулу знака, используемого в лингвистике, — отношение между означающим и означаемым, между матери­альным компонентом знака и компонентом, который только обозначен, выступает лишь как намек и может отсутствовать вообще. У Соссюра эта формула выглядела как Ss, где S — означающее, as — означаемое. Для Ж. Лакана эта формула соответствовала формуле вытеснения: черта, разделяющая две части знака, является выражением барьера вытеснения. Сле­довательно, означаемое уподобляется вытесненному, всегда отсутствующему, ускользающему от обычного сознания и вы­ражаемому при помощи означающего, которое отражает струк­турированность языка. Таким образом, символическое объек­тивно и представлено в формах языка, в означающем, которое главенствует над означаемым — психическими содержаниями субъекта, его опытом. Однако Лакан подчеркивал отсутствие постоянной, устойчивой связи означаемого с означающим, так что символическое в его концепции нельзя строго определить, равно как и найти его точный смысл. не становятся болезненными, недостаточностью коммуникативного использо­вания речи, буквальностью в употреблении слов, извращенным употреблением личных местоимений, однообразием спонтанной активности. Наблюдается, главным образом, при психических раесфойствах (шизофрении, истероидной психопатии), однако встречается и у здоровых людей п периоды жизни, когда логическое
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41