Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Prose contemporary Тони Ю. Джордан




страница9/19
Дата01.07.2017
Размер2.46 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19


Слышу.

– Не знаю, мам. Рекламу из почтового ящика? Журналы? Мистера Паркера?

– Очень смешно, дочка. Нет, наверняка цветные чернила вредны для почвы. Буду просто покупать газеты и не читать.

Проходит 19 минут.

– Привет, Грейси.

– Привет, Джил.

– Слушай, я вот что хотела сказать… Мы с Гарри едем в Китай. С детьми всё будет в порядке. С ними всё будет в порядке, как думаешь?

– Конечно.

– Они будут жить у друзей. И ходить в школу, как обычно. Для своего возраста они вполне серьезные дети. Всё с ними будет в порядке. И это всего на неделю.

Да, Джил. Ничего с ними не случится.

– И с мамой ничего не случится. Как думаешь, с ней всё будет в порядке?

Нет, Джил. Я думаю, прилетят пришельцы-человекоубийцы, приземлятся в вашем бассейне и всех их сожрут. Говорю ей, что мне пора. Я не могу говорить. Слишком много мыслей.

В понедельник идет дождь, 12 градусов. Не по сезону дождливо и холодно. Люблю Мельбурн, но это… В разгар лета льет как из ведра, и капли твердые, как град. Сотни, тысячи капель. Миллионы. Миллиарды. Дождь выбивает меня из колеи. Завтрак не жуется, и холод пробирает до костей. На завтрак я всегда ем 40 г свежих мюсли (содержание жира в обжаренных просто немыслимо), 200 г обезжиренного йогурта (тот йогурт, что стоит первым в холодильнике супермаркета и продается в упаковках по 2 штуки, ни в коем случае не по 6 – я беру 5 упаковок) и 1 банан, порезанный на 10 кусочков.

Когда идет дождь, хочется есть тосты, макая их в яйцо всмятку.

В прошлом году я купила лабораторные весы. Почти невозможно отмерить мюсли с точностью до грамма. Почти бесчеловечно есть одно и то же каждый день, без вариаций. Почти невозможно верно сосчитать шаги, когда идет дождь и очень хочется обойти лужу.

Меня тошнит от всего этого.

В понедельник мне не захотелось завтракать. Чуть не прогуляла кафе – куда приятнее сидеть дома рядом с обогревателем. Когда я всё же пришла, не захотелось апельсинового торта. Глазурь оплыла по краям, как будто торт простоял в витрине все выходные. Дома я посмотрела по телевизору старый фильм с Грир Гарсон и сделала 10 упражнений на пресс в первую рекламную паузу и 10 приседаний во вторую. Ужинать тоже не хотелось. Резать еду на кусочки казалось скучным и бессмысленным занятием, а ведь обычно меня успокаивает это ритмичное действие. И эта курица… Господи, как же она мне надоела! Хочу овощную лазанью – пышную, с золотисто-коричневой сырной корочкой. Запеченного лосося, посыпанного тертой лимонной цедрой, с каперсами, может быть, еще с веточкой укропа и картофельной запеканкой. Пирог с мясом и почками под толстым слоем теста высотой 10 сантиметров – и раскрошить корочку вилкой. Чили кон карне с привкусом тмина, остающимся на языке, тако, хлебный пудинг и арбуз. Только не вместе. По отдельности. Каждый день, с тех пор как я перестала ходить на работу, я ем мюсли, йогурт, бананы, сэндвичи с тунцом и яичным салатом (через день) и курицу с овощами. Уже 24 месяца одно и то же.

Вечер понедельника. Он не звонит.

Во вторник дождь усиливается. 18 градусов. Чищу пространство между компьютерными клавишами ушной палочкой, обмакнув ее в масло чайного дерева. Потом звоню Ларри. Джил говорит, она у подруги. Потом снова напоминает, что едет в Китай. Она не спрашивает, можно ли оставить мой номер телефона в школе, где учатся дети, на экстренный случай. Не просит звонить детям и проверять, как у них дела, навещать маму и поливать цветы.

Вечер вторника. Телефон молчит.

Я могла бы и сама позвонить, между прочим. На дворе не 1950-е всё-таки. И я не одна из тех, кто играет в игры, – я просто не могу решить, когда именно это сделать. Вечер воскресенья? Слишком рано. Вечер понедельника? Как будто мне нечем было заняться. Позвони я во вторник вечером, и он решил бы, что я нарочно выбрала вторник вместо понедельника, чтобы он не подумал, что я слишком уж заинтересовалась. Когда и во вторник вечером телефон не звонит, я начинаю задумываться – почему? Может, я ему не понравилась? Что, если я шокировала его в постели – вела себя как шлюха? Или не как шлюха? Слишком быстро согласилась на секс? Или у меня слишком волосатые ноги? Наверное, это потому, что с утра мы не занялись сексом. Ему это не понравилось. Или он из тех, кому нужно просто добиться своего один раз? Или он думает, что я такая?

Среда. Переставляю книги на полке, нарушая алфавитный порядок в пользу тематического. Сперва биографии, затем романы, книги по истории, математике и медицине. Естественные науки – в последнюю очередь. На улице хорошая погода. 32 градуса. Чищу жалюзи губкой с горячей мыльной водой. Каждую планку протираю 10 раз. Вечер среды. Он так и не позвонил. В четверг натираюсь губкой, 10 раз провожу по руке до локтя, затем выше локтя, по ноге до колена и выше колена и так далее. Отшелушиваю лицо. Вокруг левого глаза 7 морщинок, вокруг правого – 8. Не так давно было всего по 6 вокруг каждого. Неужели нельзя сделать так, чтобы они появлялись симметрично? Гаденыши прямо-таки плодятся. В отличие от меня.

Может, устроить еще одну генеральную уборку, как мама раньше делала? Хотя я только недавно убиралась.

Я провожу уборку дважды в год: первого января в честь Нового года и первого сентября в честь начала весны. Конечно, было бы лучше, если бы между этими двумя датами был промежуток ровно в полгода, но тут уж ничего не поделаешь.

Несмотря на то что я убираюсь совсем не так, как мама, что-то в моем поведении, несомненно, напоминает ее. Когда я протираю каждый дюйм поверхности от верхней части картинных рамок до нижней части стены, я закрываю глаза, и мне словно снова девять. Помню, в тот день было невыносимо холодно – когда я думаю о детстве, мне всегда помнится холод. Мама бросала мусор в печь, и тепло шло во все стороны. По двору клубился дым, разъедающий глаза, как кислота, и подбирался к простыням на веревке. Я знала, что, когда мама их снимет, они будут вонять гарью, и ей придется стирать их снова. Но она не убирала простыни и не дожидалась, пока прогорит печка, прежде чем их развесить. Обрывки бумаги – листки из детских раскрасок, оберточная бумага из мясной лавки – и даже нитки от одежды воронкой кружились вокруг мангового дерева. Я ворошила пепел палкой и находила обуглившиеся куски пластика и металла – оловянных солдатиков и игрушечную железную дорогу.

В доме все вещи перестали быть устойчивыми и приняли текущее состояние. Раньше они стояли на своих местах и были сухими, а теперь всё – мебель, подушки, шторы – перетекало из комнаты в комнату и с места на место, а мама терла полы и ждала, пока они высохнут, и всё было мокрым. По ее приказу мы с Джил доставали из шкафов белье, старые лекарства и свитера и рождественскую елку из пластмассы. Мама чистила даже тот маленький уголок, где мы хранили льняные салфетки, которыми никогда не пользовались. Моя рука забиралась в те места, куда не проходила пухленькая ручка Джил. Все простыни и одеяла стирались и развешивались на веревку. Они были тяжелые, и с них капала вода. Вытряхивались шкафчики в ванной, проверялись каждый тюбик и каждая коробочка. Выворачивались кухонные ящики, мылись и застилались свежей бумагой. Все пластиковые контейнеры вымачивались, оттирались и потом сушились на солнце. Вооружившись ведром и губкой, мы с Джил промывали москитные сетки, которые мама снимала с высоких окон, балансируя на табурете. Стоя на том же табурете, она мыла лампы, расплескивая повсюду мыльную воду.

Уборка начиналась с самого рассвета, и весь день мы ели только яблоки, потому что для них не нужна была посуда и приборы. В конце концов поздно вечером голая – ведь наша одежда еще не высохла – мама мыла полы шваброй, начиная с дальнего угла и кончая у кровати, куда мы все трое впоследствии падали и где спали без простыней и наволочек. Папа интуитивно предчувствовал начало маминой чистящей лихорадки, как животные чувствуют начало грозы. За день до ее начала он складывал в машину рыболовные снасти и палатку. Если кто-нибудь спрашивал, куда он едет, я отвечала: с друзьями на природу. А сейчас я уверена, что ездил он один.

Даже в детстве я догадывалась, что было что-то, что моей матери очень хотелось смыть, что-то, что нужно было сжечь, выполоскать, оттереть любой ценой. Она не замечала, что всё и так чистое, потому что эти приступы случались с ней слишком часто. При этом в ее действиях были порядок и четкость. Теперь ее энергия куда-то подевалась, и всё, что осталось, – это умение говорить без остановки, не думая и не переводя дыхания. В детстве я не спала по ночам и мастерила ей подарки: обклеивала рамку для фотографий ракушками, раскрашивала обычную кофейную кружку, купленную в магазине. Однажды я вышила на наволочке слово «мама» розовыми наклонными буквами. Я мастерила эти вещи, чтобы увидеть любовь на ее лице, когда потом она их будет чистить или стирать.

Я убираюсь не так. Я делю работу на множество маленьких заданий и записываю их в маленьком блокнотике.

. Убрать вещи со стола. 10 вещей.

. Протереть стол.

. Побрызгать стол чистящим средством и отполировать.

. Поставить вещи обратно, все 10.

Лучше всего поделить работу так, чтобы можно было выполнять ее между делом, – например, прочитать 10 страниц из книжки и сделать пункт 1, прочитать еще 10 страниц и сделать пункт 2. Потом перейти к другой комнате. Обычно я люблю убираться, но на этой неделе даже уборка не давалась, за исключением жалюзи. Я никак не могла решить, когда и с чего начать.

Четверг, 15.40, погода нормальная, 36 градусов. Звонит телефон.

Пялюсь на него целую минуту. Или мама умерла, или это Шеймус.

– Алло?

– Э-э-э… алло, Грейс? Это Шеймус.

– Шеймус, Шеймус… А… вспомнила: Шеймус с кухонного пола.

– А какой еще может быть Шеймус? С заднего сиденья машины? С кухонного стола? Ты не даешь мне почувствовать себя особенным, Грейс.

– Твои проблемы. У нас тут Шеймусов, знаешь ли, как на параде в честь Дня святого Патрика.

– Ясно. И что я могу сделать, чтобы хоть как-то выделиться из этих остальных Шеймусов?

– Предложи что-нибудь.

– Минутку. – Он закрывает трубку. – Друг, мы такие фильмы не показываем. Нет. Нет у нас говорящих рыб, машин и крыс. У нас тут зона, свободная от антропоморфных существ. Иди-ка лучше в мультиплекс на Свонстон-стрит.

– Ты на работе?

– Ага. Сегодня вообще никого. А жаль. Мы думали, на ретроспективу Пола Кокса[12] народ валом повалит.

– Действительно странно. Родители предпочитают, чтобы их дети смотрели кино про говорящих рыб, а не про вуайеризм и прокаженных.

– Именно. Минутку. – И снова его голос доносится словно издалека: – Приятель, в любом кинотеатре города с тебя возьмут столько же. Я же эти деньги не в карман себе кладу. Ну и не покупай. Взял бы бутерброд из дома.

– Есть чем возмущаться. Небось маленькая кола у вас тридцать восемь долларов стоит.

– Тебе бы у нас понравилось. Если хочешь…

– Спасибо, но я сегодня дома убираюсь. В костюме французской горничной и туфлях на высоких каблуках.

– Больше ни слова, – говорит он. – В воскресенье в одиннадцать свободна?

– Возможно.

– Хорошо. Я за тобой заеду.

– И куда мы пойдем?

– Есть китайскую еду.

Воскресенье, 24 градуса. 10.30 утра, но я готова, потому что всегда выхожу из дома в это время. На мне черная вязаная блузка из хлопка и оливково-зеленая юбка в крестьянском стиле с поясом на резинке. Сандалии с черными каблуками. Мысленно я заменила прогулку в кафе на поход в китайский ресторан. Сидя в китайском ресторане, я даже готова представлять, будто это моя обычная трапеза в кафе – вот я прихожу, делаю заказ и ем апельсиновый торт.

Открываю дверь и вижу на пороге Шеймуса Джозефа О’Рейлли. На нем гавайская рубашка и светло-голубые джинсы. Тряпочные мокасины. (Видимо, решил одеться в стиле 1980-х.) Он выглядит потрясающе. Он даже пахнет потрясающе. Мне хочется наплевать на ресторан и пригласить его домой, хотя по расписанию давно пора выходить. Но он чмокает меня в щеку, и уже в следующую минуту мы садимся в белый «коммодор» с номером MDS 938 и срываемся с места.

В ресторане – столики, люди, тележки. Панно на стенах. Носятся дети. Столько всего нужно сосчитать. Пытаюсь отвлечься, думая о том, каково это – быть китайцем. Мне нравится всё китайское. Фейерверки, лапша. Великая Китайская стена. Мне нравится, что китайцы не воспринимают цифры как нечто отдельно существующее: для них цифры являются частью повседневной жизни. В китайском языке из всех чисел у ноля самый сложный иероглиф. Большой толстый круглик, который используем мы, не способен отразить всей безграничности понятия «ноль».

Люблю счастливые числа. В Китае счастливыми считаются 6, 8 и 9 – видимо, из-за того, как они звучат. Шестерка – луи – созвучна выражению «идти как по маслу». Восьмерка произносится как фа – «большая удача в скором будущем». Девятка – дзиу – совпадает по звучанию со словом «долговечный» – его обычно употребляют в отношении брака или дружбы. Я как-то читала об одном гонконгском миллионере, который выложил кругленькую сумму за автомобильный номер, начинающийся с цифр 888. Такие номера порождают обратную реакцию: все знают, сколько они стоят, и начинают относиться к их владельцам с большим уважением. А чем больше людей перед обладателями таких номеров преклоняется, тем счастливее (и богаче) они становятся.

Правда ли, что больше всего этнических китайцев проживает в городке Монтерей-Парк в США, потому что код этого города 818? И что ни один китаец никогда не поселится в доме с номером 14, потому что это означает неминуемую гибель?

Сидя в ресторане и глядя на серебристую тележку, уставленную бамбуковыми мини-пароварками, я чувствую себя жутко невезучей. Наверное, надо купить рубашку с цифрой 8. Всё утро Шеймус вел себя как джентльмен и теперь ждет, когда я сделаю заказ. Я знаю, что должна это сделать. Но мне нужна какая-нибудь система. Порядок. И если выйдет так, что надо будет съесть куриные лапки, я это сделаю.

Но я в полном смятении – бамбуковых контейнеров слишком много.

– Что мне взять?

Он наклоняется и показывает палочками на несколько блюд. Официантка, улыбаясь, ставит на наш стол три пароварки. Шеймус не улыбается в ответ. Он смотрит в контейнер и берет зеленую пельмешку. Кажется, с начинкой из креветок и зеленого лука. Съедает ее. За 2 укуса.

Подходит официантка, неся в каждой руке по белому чайничку.

– Чаю?

Тут что же, нет меню с напитками? А что у них есть еще? Неужели придется решать вот так, с ходу?

– Грейс, чаю?

– Мне?

– Да, – отвечает он, пожалуй, слишком жестким голосом. – Да, нам чаю. Нам обоим.

Официантка разливает чай. И когда можно сделать глоток? Прямо сейчас? Или попеременно откусывать пельмень и делать глотки? А кстати, сколько раз нужно откусить от пельменя, чтобы его съесть? 10 – слишком уж маленькие получатся кусочки. Даже 5 выглядят как-то странно. Шеймус умял пельмень с 2 укусов, но у него рот побольше моего.

– Ну так… надеюсь, я не отвлек тебя от важных дел, когда позвонил в четверг.

– Нет-нет. Я занималась расщеплением атома на кухне, только и всего.

– Ты сейчас… не работаешь?

– Нет. В данный момент нет.

– Не можешь найти подходящее место? Или решила устроить себе отпуск?

Я молчу. Не могу ответить на этот вопрос. Потому что чувствую, к чему он клонит. О Господи! Зачем я только пришла.

– Тебе не нравится китайская кухня?

– Ммм… нравится. Всё такое вкусное. Не могу решить, что попробовать в первую очередь.

Сижу молча, а он тем временем поддевает второй пельмень. Но не ест, а кладет себе на тарелку.

– Грейс, нам надо поговорить.

Почему когда мужчины решают говорить откровенно, то всегда прибегают к клише?

– Погоди-ка, это я – девчонка. Это мои слова.

Он кладет на стол палочки для еды. Его ноздри раздуваются, он делает глубокий вдох и выдох.

Под столом сжимаю руки в кулаки.

– Грейс, ты мне очень нравишься. У тебя отличное чувство юмора, ты сексуальная и… классная. Ты классная. – Он замолкает и отпивает чай.

Ну вот. Надо было догадаться. Мужчины любят сообщать о разрыве в общественных местах, чтобы не было возможности устроить истерику. А что может быть общественнее китайского ресторана?

– Грейс, можно задать личный вопрос?

– Ответ «да». Я всегда была женщиной. Наверное, следует почаще делать эпиляцию.

Нельзя расстраиваться ни в коем случае. Мужчина, которого я знаю 23 дня, попросту не может иметь надо мной такой власти.

Он не улыбается. Пробую другой подход:

– У меня никого не было, клянусь. Ты первый.

Никакой реакции.

– Только разок, но я не затягивалась.

Тяжелый случай.

– Грейс, можешь хоть на минуту прекратить свои шуточки? Я хочу знать, что с тобой происходит. – Морщинки вокруг его глаз превращаются в борозды. Он покусывает нижнюю губу.

Моя шея и лицо заливаются краской.

– Не понимаю, о чем ты.

Опускаю глаза. Он взял одну порцию пельменей с креветками, одну – вонтонов и одну – с редисом. Бамбуковые пароварки стоят треугольником, и я не знаю, с какого конца начать. Был бы это круг, я бы мысленно нарисовала часы и взяла то, что после двенадцати. Но треугольник в мой распорядок никак не укладывается. Поэтому я лишь делаю глоток чая.

– Послушай, Грейс, я понимаю, что это не мое дело, но… Почему тогда, в супермаркете, ты взяла тот банан? У тебя и так их было много.

Я молчу. Не могу ему ничего ответить.

– Грейс, когда мы держимся за руки, у тебя дергаются пальцы. Когда шагаем, двигаются губы.

– Про пальцы не знала. Это просто привычка. Если бы ты обратил внимание, я бы перестала.

Его голос опускается почти до шепота, и он наклоняется вперед:

– Дело не только в этом. Почему ты сама не заказываешь еду? Почему сейчас ни к чему не притронулась и не можешь сказать, хочешь ли чаю? Почему у тебя нет работы? Видно же, что ты умна и способна. В чем дело?

На минутку закрываю глаза. Я не волнуюсь. Мне нельзя волноваться.

Он откидывается на спинку стула:

– Послушай… тебе необязательно отвечать, ладно? Забудь, что я сказал.

Оживленная болтовня посетителей ресторана превратилась в фоновый шум. За столиком рядом с нами 5 человек держат в 5 руках 10 палочек. На столе перед ними 14 бамбуковых контейнеров, что совершенно глупо, потому что выходит по 2,8 контейнера на каждого, и, пока они всё попробуют, некоторые блюда непременно остынут. И зачем заказывать столько? Ведь в ресторане 4 тележки, которые каждую пару минут проезжают мимо, а это даже слишком часто, пожалуй. Как можно сосредоточиться на еде, если каждые две минуты приходится говорить «нет, спасибо»? На каждой тележке контейнеры стоят в 7 рядов; на той, что ближе всего к нам, в первых 4 рядах по 4 контейнера, в пятом 3 и в двух последних по 4. Некоторые контейнеры стоят стопками по 3 и 5, некоторые по одному. На ближней к нам тележке всего 87 контейнеров, другие загорожены посетителями, и точно я сказать не могу. И всё же нельзя брать по 14 контейнеров на столик. Ведь даже если это твое любимое блюдо, например запеченные устрицы с сырным соусом, всегда можно попросить еще.

– А это так важно? – спрашиваю я. – Работаю я или нет?

– Может быть, и нет. Может, и неважно. Но… черт, Грейс, я в прошлую субботу заглянул к тебе в холодильник. Что это за мешочки с едой? В жизни не видел холодильника, где всё – всё без исключения – было бы переложено из оригинальной упаковки. Холодильник, полный пакетиков с луком, бобами и черт знает чем еще, и всё в отдельных герметичных упаковках. Даже йогурт. А на всех твоих стаканах разметка, как в барах.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19