Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Проблема идеала в философии




страница1/4
Дата01.07.2017
Размер0.69 Mb.
  1   2   3   4
Проблема идеала в философии

(Статья первая)

Проблема идеала сложна и многогранна И в первую очередь, естественно, возникает вопрос о том, какое место занимает понятие идеала в теории отражения, как оно может быть интерпретировано с точки зрения этой теории. В самом деле, теория отражения учит, что правильно и истинно лишь такое знание, которое отражает то, что есть в действительности. А в идеале выражается не то, что есть, а т.о, что должно быть, или то, что человек хочет видеть. Можно ли истолковать желаемое или должное с точки зрения теории отражения? Иными словами, может ли быть «истинным» идеал?

Философия давно усмотрела здесь трудность и давно же пыталась ее разрешить. Материалисты прошлых эпох упирались в эту проблему в ходе своей борьбы против церковно-идеалистических учений, против религиозного идеала и старались решить ее в согласии с теорией отражения, с одной стороны, и с требованиями реальной жизни — с другой. Но вплоть до Маркса и Энгельса идеал казался философам продуктом саморазвития человеческого самосознания, эволюции его нравственных, эстетических и научных принципов. В головах мыслителей домарксов-ского периода проблема рисовалась так.

Церковь всегда старалась внушить людям, что высшая цель и назначение человека на земле — это подготовка к жизни загробной, к вечной жизни в .небесном раю. Чтобы этой высшей цели достигнуть, человек должен вести себя соответствующим образом. В качестве средств и путей достижения вечного идеала церковь рекомендовала покорность судьбе и власть имущим, смирение плоти и ее желаний, отказ от «посюстороннего» счастья и тому подобных «греховных вожделений». Идеалом человека здесь оказывался монах-аскет, а опоэтизированное фантазией изображение этого идеала глядело на людей скорбными очами распятого на кресте «спасителя». Путь к нему — путь на Голгофу, к искупительному страданию, самоуничижению, самобичеванию, избавляющему дух от грязи и мерзости земного существования... И долгие столетия феодального средневековья принимал человек этот идеал за единственно верный и единственно возможный образ высшей сути жизни и мира. Почему? Потому, что лик «спасителя» был на самом деле зеркалом," отражавшим человеку его собственный, измученный и покрытый потом страдания и ужаса лик, лик «спасаемого».

Но вот забрезжила над Голгофой прекрасная зари Возрождения. В свете утреннего солнца люди совсем по-иному восприняли распятий «а деревянном сооружений восковой муляж, пропахший пылью и ладаном. Глаза их снова увидели зарозовевший мрамор Парфенона, вечно юную красоту Афродиты и Аполлона, Геракла и Дискобола, Прометея и Ники Самофракийской. Человек снова начал расправлять крылья своей мечты, крылья Дедала и Икара, чтобы взлететь к солнцу, парить над голубыми волнами Средиземного моря, вдыхать свежий ветер, наслаждаться могуществом своей мысли, своих рук, своей здоровой тюти.

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ФИЛОСОФИИ 119

Вдохновенный век Возрождения передал эстафету веку Просвещения, веку рационального обоснования прекрасной мечты о возрождении человека, и тот сформулировал свои четкие тезисы относительно идеала, выдвинул против средневекового спиритуалистического идеала свой, земной идеал.

Нет бога, мет рая! Есть только человек и природа. После смерти для людей вообще .ничего нет. Поэтому идеал должен быть найден и осуществлен здесь, «а земле. И материалисты сформулировали его так: земное полнокровное жизнеизъявление каждого живого человека. Пусть каждый делает то, .на что он способен от природы, и .наслаждается плодами своих деяний! Природа — единственная законодательница и авторитет, и от ее имени человеку возвещает идеал только наука, самостоятельное мышление, постигающее законы природы, а не откровение, вещающее с амвонов и со страниц священного писания.

Если идеал не праздная мечта и не бессильное пожелание, то он должен выражать и отражать 1нечто реальное, ощутимое и земное. Что?

«Естественные, то есть природой вложенные, потребности здорового и нормального тела человека»,— ответили материалисты. Идеал отражает естественные .потребности «природы человека», и потому на его стороне все могуч-ие. силы матери-природы. Изучайте природу, изучайте природу человека, и вы обретете истинный идеал человека и общественного строя, этой природе соответствующего! Этим ответом и удовлетворились французские материалисты XVIII века — Гельвеции, Гольбах, Дидро и их единомышленники. Ответ этот казался исчерпывающим для каждого их современника, придавленного тяжестью монархии и церкви. Ведь ради «извращенных», и «неестественных» удовольствий двора и церков.но-бюрократической клики у большинства нации отнимались все самые «естественные» права и ценности: и хлеб, и свобода распоряжаться своим телом и жизнью, и" даже свобода мысли... Если бы эти «естественные» права не попирались двором, бюрократией и церковью! Какой бы рай наступил на благодатной почше Франции!

И отлился этот новый идеал в энергичную формулу, в лозунг: «Свобода, равенство, братство!». Пусть каждый человек делает то, что он хочет и может, лишь бы он не приносил ущерба свободе другого человека, своего собрата по роду! Если этого еще нет, то это долж-н о быть! И свершилось чудо. Загремели над землей Франции могучие раскаты «Марсельезы» и пушечных залпов, рухнули стены бесчисленных бастилий, разбежалось во все стороны стадо попов и бюрократов, а народ поднял к небу трехцветное знамя Свободы, Равенства и Братства. Идеал — должное — оказался сильнее существующего, несмотря на то, что это существующее охранялось всей мощью государства и церкви, бастионами крепостей и канцелярий, штыками солдат и перьями официальных «ученых», цепями тысяч тысячелетних привычек и традиций, официально-церковной моралью, искусством и правом. Казалось, обрела свои законные права природа «человека вообще», каждого человека. И трудный опыт пришлось пережить и осмыслить людям, чтобы понять, что это не так, что в розовом тумане «всеобщих» идеалов завязалось сражение классов, наполняющих абстрактно-общие фразы своим, отнюдь не всеобщим, смыслом. Очень скоро эта истина стала выступать на свет в виде неожиданных поворотов событий.

Пришлось исследовать: почему же идеал, такой ясный, прекрасный, такой понятный для каждого живого человека, никак не удается реализовать до конца? Почему идеал, такой белоснежно-гуманный, шествует по земле через горы трупов, окутанный пороховым дымом? И почему вчерашние единомышленники и братья по идеалу вдруг становятся смертельными врагами и отправляют друг друга под нож гильотины? Многие удовлетворялись таким ответом: слишком сильно сопротивление старого, «извращенного» мира, слишком глубоко испорчены люди

тысячепстиями те тесного и ^ховиот рабства Испорчены таже те, которые казались и самим себе и др\гим кристально чистыми героями Свободы, Равенства и Братства,—и Дантон, и Робеспьер, и все их друзья

И чем дальше, тем коварнее и хитрее оборачивались события Знамя идеала, выпавшее из рук Робеспьера, подняла Директория и тоже оказалась бессильной его удержать Из ее рук вырвал знамя артиллерийский офицер Буонапарте Высоко поднял знамя, повел народ за собой в дым сражений, а в одно прекрасное утро люди с удивлением увидели, что пот плащом революционного офицера прятался старыи знакомый — монарх Увидели, что, прондя полмира, они вернулись туда же, откуда вышли в 1789 году, что опять окружают двор императора Наполеона I хищные чиновники, лживые попы, развратные дамы и что опять приходится отдавать им последний грош, последний кусок хлеба, последнего сына

Но и это было еще не все Трудящийся народ Франции все отчетливее чувствовал себя обманутым вдвоине Год от года жирел и становился все прожорливее новый хозяин жизни — промышленник капиталист, банкир, спекулянт Этот получил от ревотюции все, что ему было нужно,— полную свободу аеиствий И эту свободу он >мело использовал для того, чтобы перестроить жизнь страны согласно своему идеалу, сообразно откровению своего бога — денег, золота, чистогана, наживы

Что же случилось^ Неужели прекрасный идеал Просвещения оказался лишь призраком сказкой не осуществимой на земле мечтой' Не->желн жизнь, практика, действительность подтвердили и подтверждают истину церкви^ И на почве этого разочарования, на почве чувства полного бессития лют.еи перед ими же самими созданным миром снова, как встарь, расцвети яювитые цветы религии, снова загнусавили с амвонов попы о несбыточности надежд на земное счастье

У немногих хвати по тогт,а интеллектуального и морального мужества, чтобы не па(!ть в раскаянии к подножию креста, сохранить вер--ность пачке и идеалу этой наукой сформулированному Осыпаемые пре зрительными насмешками сытых обывателей и «здравомыслящих» апологетов действительности жили и мыслили в эти годы 4нри де Сен Симон и Шарль Фурье Оставаясь верными главным принципам научного мышления просветителей, эти упрямые и благородные умы старались найти и указать человечеству выход из обнаружившегося мбрального и интеллектуального кризиса

Вывод, к которому приштн в результате анализа сложившейся ситуации эти два подлинных наследника передовой философии Франции, совпадал с решением англичанина Роберта Оуэна Если права пачка, а не церковь, и если Раз\м и Справедливость не пустые ело ва, то единственным спасением человечества от угрожающей ему фи зической и моратьнои деградации оказывается социализм Человечество поставлено историей перед неумолимон альтернативой либо полнее госпот.ство ретигиозного невежества нравственного и умственного одичания под гнетом золотого тельца, либо расцвет умственных и физи ческих способностей каждого четовека в условиях общественно!! соб ственности на средства производства на основе правильного разумного ведения общественных дел Третьего не дано Свобода, Равенство и Братство реальны лишь в сочетании с рационально организованным Трудом всех людей, добровольно объединившихся в доужныи коллектив

Фурье и Сен Си\юн самоотверженно пропагандировали свои идечл, ппелтмрчя к «разум\» и ч\вств> «справедливости» современников Но их (енна 1ьные идеи м по кою ув юкли в то время Ушей народа их го •юс не достнгат, а у «просвещеннон» публики утопии Сен Симона и Ф\рье пьптати тишь раздражение и насмешки Трагещя социалистов



утопистов быта типичной трагедиен юроев пришедших в мир стишком рано И не случайно идеалы Сен Симона и Ф\рье в головач и\ учеников и последователей оиень скоро приобрети чарпкагр>ы формы стати слишком ситьно напоминать идеалы <ристиансгва а организации сен сиуюнистов и фурьеристов — религиозные секты

Но жизнь идеала просветнтетей не была закончена Правда ему пришлось на некоторое время переселиться с земли Франц,п^ в сумрач ное небо немецкой философии, чтобы, отдышавшись в горнем воздухе спекулятивных высот вновь вернуться на землю, хотя и в ином облике

Пока французы делали свое дето, немцы внимательно следити за ними и философствовали Идеал французов они сразу же ириня ш близко к сердцу — свобода, равенство, братство, единство нации — что может быть желаннее и лучше' Насчет идеата, то есть конечной цети, немцы были согласны с французами Но вот средства, использованные в Париже Средства немцам не нравились, и подражать ну! они не от важивались Секрет здесь был нехитр Немецкая буржуазия попросту не успела накопить сил для сражения за свои интересы и права Но свое реальное бессилие она принимала за добродетель за про явление истинно неУ1ецкои «порядочности», высокой «нравственности» И это сильно повлияло на мышление ее идеологов, ее философов тео ретиков

В Кенигсбергском университете над ситуацией упорно и с чисто не мецкои систематичностью размышлял старый Кант Его так же восхи шал французский идеал И так же не устраивали средства, испотьзован ные в Париже Не только из гуманных соображении, не только из от вращения к гильотине, к крови и к борьбе человека с человеком У него на этот счет были и более веские основания Ход событий как потагат Кант, сам по себе доказывает, что революционные средства «противоре »|3т» той самой цели, которая провозглашена идеатом а потому и н<_ могут привести к ней Свободу Равенство и Братство невозможно учре дить силон посредством отрублния голов и пушечных залпов Противо речит принципу равенства и «узурпация» власти узк!М кругом лиц, хотя бы эти лица и именовапи себя «революционным правительством» орга ном воли нации Это уничтожает ту самую «свободу», во имя которой все и делается

Правда, сам Кант не довел этих мыслей до потной остроты и кон кретности выражения Он предпочитал изъясняться в отвлеченно ака демической терминологии Но это быстро продела ти хорошо понимавшие его талантливые ученики Фихте, Шеллинг, а затем и Гегель Приве денные выше выражения — почти дословный пересказ рассуждении из гегелевской «Феноменологии духа» (в главах «Борьба просвещения с суеверием» и «Абсолютная свобода и ужас»)

Вся беда, рассуждал Кант, получилась оттого что французские философы неправильно истолковали «природу четовека» Они были абсолютно правы, когда стали рассматривать человека как с а м о ц е т ь а не как «средство» дтя кого то или для чего то существующего вне человека Человек не дотжен рассматриваться как «орудие» внешнею на небесах восседающего бога Но материалисты рассуди ж плохо когда па место авторитета бога отца они водрузили авторитет матери прироты Одного идола пупо заменять другим Природа не мо/кет задпвтть четовеку цети его жизнедеятельности, ибо прироаа стма по себе не знает целен Она действует лишь согласно слепой необходимости II ести сводить идса 1 к удовлетворению «естественно природных по требностеи» то четовек окажется лишь рабом своих органических вте ченин и поб\/нтении, рабом и инструментом степон приоотлюи необ ходимости А это ничуть не достоинее чем быть рабом бога Раз мща в этоУ! случае бы 1а бы тотько в названии «внешнею юсночип 1 > II в там и в другом с|учае человек оказывается раГом б т/к 1 I п к «внешних»

1-'-' ^ и илы.ш<ои

обстоятельств, а непосредственно — рабом а орудием другого человека— его «средством»

Так что идеал невозможно вывести из исследования «природы», и на место авторитета папы римскою нелепо ставить авторитет естествоиспытателя. Физик, анатом и физиолог могут сказать о «подлинной природе человека» так же мало верного, как и провинциальный поп. Из физики, анатомии и физиологии невозможно вывести представление о «цели» жизнедеятельности людей на земле.

Человек, продолжает Кант, «свободен» лишь в том случае, если он действует по цели, положенной им самим, актом свободного же самоопределения Только тогда он Человек, а не пассивное орудие внешних обстоятельств или воли другого человека. Но что же такое «свобода»? Это действие в согласии с универсальной необходимостью, то есть вопреки давлению ближайших эмпирических обстоятельств. Не г этого — нет и свободы, нет и отличия от животного. Животное заботится только об удовлетворении своих органических потребностей, о своем самосохранении, интересы и «цели» вида осуществляются при этом лишь как непредвиденный и непреднамеренный «побочный продукт», как слепая необходимость. Человек же тем от животного и отличается, что он сознательно (то есть «свободно») осуществляет необходимость совершенствования своего собственного—человеческого — рода. Ради этого он постоянно вынужден подавлять в себе животное, то есть свое корыстно-эгоистическое Я, и даже действовать против интересов этого Я- Так действовали Сократ, Джордано Бр>но, которые добровольно предпочли смерть измене своему идеалу, своему л\чшему Я. Именно такие люди только и соответствовали гордому имени Человека с большой буквы. Индивид же, пекущийся лишь о своей персоне, не по праву носит и это имя.

А отсюда прямо вытекал идеал Канта4 нравственное и интеллектуальное самоусовершенствование рода человеческого. В этом плане он переосмыслил и идеал Просвещения. Когда каждый человек на земле (а на первых порах хотя бы в Германии) поймет, что человек человеку— брат, райный ему и такой же свободный в отношении своих поступков и мыслей, тогда идеал Просвещения восторжествует на земле и без помощи пушек, гильотин и комитетов общественного спасения И не раньше

В благородстве умонастроения Канту отказать, конечно, было нельзя. Но...

Нравственное самоусовершенствование? Но ведь его тысячелетиями проповедовала церковь, та самая церковь, которая способствовала нравственной порче людей, превращая человека в аскетически покорную скотину светских и духовных князей, в раба небесных и земных богов! Да, однако, это значит лишь, рассудил Кант, что сама церковь «исказила» подлинный смысл — моральный смысл — своего учения Надо ее поправить, реформировать, продолжить дело Лютера. Тогда сама церковь возвестит людям со своих амвонов идеал «свободы, равенства, братства». Но не в этой — французской — форме (ведь такую форму идеала люлн могут принять и за призыв к революции, к осуществлению идеала с помощью насилия над ближними), а как высший принцип нравственности, как моральный постулат, схожий с тем, который можно (при желании, разумеется) вычитать и в библии В ней же сказано: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки» (От Матф , VII, 12)

Таким ходом мысли Кант и «примирил» идеал Просвещения с идеалом христианства, принцип Конституции 1793 года — с заветом Нагорной проповеди, а Робеспьера—с Христом Так родился всесветно знаменитый «категорический императив» «Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда \:опа быть имеете <. гс-м и причинном (кеобикю »а-

конодательства» (И Кант «Критика иракт 1'к.^1 > ' п\^и> СПБ 1897, стр 38) По своему реальному содержанию ою ' I гот же еамыч принцип, который лежал в основе революционного 5аконот,агельотва 1789—1793 юдов, а по форме — х.орально-эти 1ескии посгулл в высоком стиле евангелии. Эта «форма», с одной стороны, позволяла открыто пропагандировать французский идеал в условиях полного юсподства церкви над умами и душами людей, а с дриои -- пре шола! ала не рево люцию, а реформу в сфере гос\дарственного права как единственно ^соответствующее» идеалу средство.

В итоге у принципа «свободы, равенства и братства > было обло мано его непосредственно политическое и атеистическое острие Ло зунг, поднявший парижан на штурм Бастилии, был благополучно пре вращен в прекраснодушное, но — увы— бессильное благое пожелание, в принцип «доброй воли» . Так выразилась земная слабость немецком буржуазной демократии в небе ее философии, ее теоретическою -аамо сознания».

И все же идеал Просвещения, сбросив с себя окровавленною юг\ римского республиканца-тираноубийцы и нарядившись в сюртук про тестантского пастора, остался жив. Поэтому все передовые люди Гер мании увидели в «Критике практического разчма» евангелие новой ве ры — веры в человека, как единственного бога на земле Так поняли Канта и Фихте, и Шеллинг, и Гельдерлчн, и Шиллер, и Гегель, и Бетховен, и Гете.

«Я думаю,— писал Гегель,— нет тучшего знамения времени, чем тот факт, что человечество начинает самому себе представляться достои ным уважения. Это доказывает, что рассеивается ореол вокруг голов угнетателей и земных богов. Теперь философы доказывают это достоинство, а скоро и народы научатся чувствовать ею и не только потребуют но и возьмут свои права, затоптанные в пыль Религия была заодно с политикой. Она учила тому, чего деспотизм хоте г. презрению к роду человеческому, неспособному-де к добру, неспособному стать чем-либо благодаря самому себе. С распространением идеи того, каким все должно быть, испарится инертность степенных людей, вечно принимающих то, что есть» (из письма Гегеля к Шеллингу в апреле 1795 года).

Но ученики очень скоро пошли дальше учителя Кантианец Фихте допускал в качестве «законного» средства и насилие не следует до жидаться, пока идеал этики примут последний князек и попик Доста точно, если его приняло большинство нации, а упрямых ортодоксов старой веры можно и силой принудить и научить подчиняться воле нации. Шеллинг и Гегель тоже не отвергали революционного насилия, только без якобинских крайностей, без кровавых ужасов диктатуры Ро беспьера. Земным воплощением идеала для молодою Ге1еля стал На полеон — «мировой дух, который правит миром, сидя верхом на коне»— главнокомандующий армиями революции, герои Третьей бетховенскои симфонии. Иными словами, ученики стали развивать учение Канта, ста раясь преодолеть его слабости и приумножить силу идеала Гельдерлин, Шиллер и Шеллинг возложили свои главные надежды на силу искус ства Фихте—на силу нравственного примера, на пафос своих речей к немецкой нации. Холодная, как сталь, рассудочность кантовских постро енни казалась уже пройденным этапом, поэгы и философы стали все чаще впадать в поэтически-пророческий тон Однако совершенствовались способы пропаганды идеала, но не он сам

Единственным, кто сохранил в это время уважение к математнче скои строгости кантовскнх доказательств, был Гегель В своей «Фено менологин духа» он старался строго осмыслить, логически упорядочить образы мировых событии, прочертить их основные схемы, отделить не обходимое от случайного, суть дела от пестрой шелухи явлении, понять те ;1,.гп, по которым идеал сходит ча темно Цо 1ь была ясна, I



14 Э. В. ИЛЬЕНКОВ

мысль Гегеля погрузилась в исследование путей и средств ее достижения.

Нравственное самоусовершенствование? Но события показывали, что на чаши весов судьбы мира «прекрасная душа» весит очень мало, гораздо меньше, чем брошенные на другую чашу «страсти и сила обстоятельств, воспитания, примера и правительств». Нравственная проповедь никого еще не сделала добрым, если он и до этого не был добр... Плохи были бы дела идеала, если бы его единственным оружием в мире были прекраснодушные фразы и увещевания. Слишком долго пришлось бы ждать, не останется ли кантовский идеал таким же «потусторонним^, таким же загробным, как и идеал церкви.

У Канта и Фихте так и получалось. Абсолютное единство и согласие всех людей на земле, полное тождество их взглядов, умонастроении и желаний — все это должно наступить. Вернее, наступать, но никогда не наступить, ибо идеал — это бесконечное задание, направление движения, указываемое перстом «категорического императива», и не больше. Поэтому идеал всегда впереди, сколько бы ни двигались к нему. По Канту и Фихте, он абсолютно подобен горизонту — воображаемой линии пересечения грешной земли с небесами истины,— который отодвигается ровно в той мере, в какой к нему приближаются. А посему человек не в состоянии даже представить себе этог идеал в виде образа «теоретического» или «практического» совершенства. Он может знать только направление на истину, но самую истину — никогда. Поэтому-то идеал и задается ему не в виде образа результата действий, а только как «регулятивный принцип» этих действий. Единственно, где «высшее совершенство» человека предстает в виде образа,— это в искусстве, в художественном воображении гения, говорит Кант в «Критике способности суждения».

Но не слишком ли все это похоже на «ортодоксию», на религиозный идеал? И тут и там идеал запределен. Соблазнишь ли таким живого, реального человека, деятельно стремящегося к счастью и справедливости здесь, на земле? Живой человек справедливо полагает, что синица в руке лучше журавля в небе.

И на чем держится оптимизм Фихте, этого последовательнейшего героя «категорического императива»? Уповая на по.бе'доносную силу идеала, он восклицает в своей речи «О достоинстве человека»: «Стесняйте, расстраивайте его планы! Вы можете задержать их, но что значит тысяча и паки тысяча лет в летописи человечества? То же, что легкий утренний сон при пробуждении!»

В «летописи человечества»? Возможно. Но пока человечество наслаждается этим сном, десятки живых поколений окутает сон смерти, от которого — увы — пробуждения уже не будет. Для человека — а не для «человечества» — разница между утренним сном и сном смерти весьма существенна, и тут играет р-оль не «тысячелетие», а десятилетие и паки десятилетие... Потому живой человек и не идет за Фихте.

Этика Канта уходит своими корнями в толщу «Критики чистого разума» — в систему логических основоположений, постулатов и запретов, излагаемых в этом компендиуме «правил» мышления. А правильны ли сами эти правила? Почему Я, мыслящий человек, должен принимать их «априори», до и независимо от опыта реального мышления, как откровение?

Так силой революционной логики вещей Гегель был подведен к необходимости совершить революцию в логике как науке. Эта революция, хотя и окакьтась единственной, на которую в то время смогли отважиться немцы, зсс же дала плод, не менее ценный «для совершснствовг-лин рода человеческого», чем псе победы Наполеона.—диалектику как логику и теорию нотация, т есть iv форму мышления, с пп-ющыо ко-

  1   2   3   4

  • ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ФИЛОСОФИИ 119
  • 14 Э. В. ИЛЬЕНКОВ