Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Повесть временных лет




Скачать 221.25 Kb.
Дата03.07.2017
Размер221.25 Kb.
ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ

Одно из самых значительных произведений Киевской Руси — начальная русская летопись «Повесть временных лет». Патриотическая возвышенность рассказа, широта политического горизонта, живое чувство народа и единства Руси составляют исключительную особенность «Повести временных лет».

Сложилась «Повесть временных лет» далеко не сразу. Свой окончательный вид она приобрела в первой четверти XII в., но ей предшествовали другие летописи, которые она включила в свой состав.

По-видимому, первое историческое произведение по русской истории было составлено еще при Ярославе Мудром и касалось по преимуществу истории христианизации Руси. Постепенно оно стало дополняться сведениями по светской истории, разрастаться различными вставками и продолжаться в последующие годы. Могут быть отмечены два крупных этапа в развитии летописания XI в.: это летописный свод 1073 года, составленный монахом Киево-Печерского монастыря Никоном, и так называемый Начальный свод, составленный в 1093 году в том же Печерском монастыре. На основе этого Начального свода 1093 года и была создана в начале второго десятилетия XII в. «Повесть временных лет». По всем вероятности, составителем «Повести временных лет» явился монах Печерского монастыря Нестор. Однако труд Нестора сохранился лишь в переделках и доработках последующих редакторов-летописцев. Эти редакторы, принадлежавшие к другой политической ориентации и к другому, враждебному печерянам, монастырю, изъяли имя Нестора из заглавия летописи. Но в названии одного из списков — так называемом Хлебниковском — имя Нестора все-таки сохранилось: «Нестора, черноризца Федосьева монастыря Печерского». Можно думать, что это не позднейшая вставка, так как еще в XIII в. имя Нестора твердо связывали с созданием «Повести временных лет»: в своем послании к архимандриту Акиндину один из создателей «Киево-Печерского патерика» — Поликарп в числе прочих пострижеников Печерского монастыря упоминает и Нестора, «который написал Летописец». Правда, признание Нестора составителем «Повести временных лет» встречало в науке неоднократные возражения. Исследователи ссылались на противоречия, существующие между отдельными сведениями, читающимися и «Повести временных лет» о Киево-Печерском монастыре, я теми, которые даются о том же монастыре в достоверно принадлежащих Нестору произведениях, в частности — в Житии Феодосия. Однако противоречия эти отнюдь не могут свидетельствовать против авторства Нестора: «Повесть временных лет» была, по-видимому, составлена Нестором на двадцать пять лет позднее Жития Феодосия, и противоречащие в ней житию Феодосия места не принадлежат Нестору: они находятся в ней в составе той части, которая целиком была заимствована Нестором из предшествующего летописания. Первая редакция «Повести временных лет» до нас не дошла. Сохранилась только вторая редакция, представляющая собой некоторую переработку текста Нестора, сделанную в соседнем Выдубицком монастыре его игуменом Сильвестром. Эта редакция лучше всего сохранилась в Лаврентьевской летописи. Именно эта, вторая редакция Лаврентьевской летописи, легла в основу приводимого в данной книге текста «Повести временных лет». Третья редакция, 1118 года, была составлена для сына Владимира Мономаха — Мстислава, по мнению одних исследователей — в Печерском, а по мнению других — в Выдубицком монастыре.

ЖИТИЕ ФЕОДОСИЯ

Житие Феодосия — инока, а затем щ-умсна Киево-Печерского монастыря — написано в 80-х годах XI в. монахом той же обители — Нестором. Жизнеописание святого, как того требовал жанр произведения, должно было содержать ряд традиционных ситуаций: будущий святой рождается от благочестивых родителей, с детства отличается «прилежанием» к церкви, бежит от радостей и соблазнов «мирской» жизни, а, став монахом, являет собой образец аскета и подвижника, успешно борется с кознями дьявола, творит чудеса. Все это имеется и в Житии Феодосия. Но в то же время оно привлекает нас обилием ярких картин мирского и монастырского быта Киевской Руси. Сам Феодосии, в прошлом смиренный нравом отрок, терпеливо сносивший побои матери и издевательства сверстников, становится деловитым хозяином монастыря и политиком, смело вмешивающимся в княжеские распри. Мать Феодосия, вопреки христианскому благочестию, которым, по агиографическому канону, наделяет ее автор, упорно борется со стремлением сына «датися богу». Монахи Киево-Печерского монастыря, те, о ком летописец говорил, что они «сияют и по смерти яко светила», предстают перед нами вполне земными людьми: они с трудом примиряются с суровым монастырским уставом, далеко уступают своему игумену в трудолюбии, смирении и благочестии. Даже в описаниях чудес и видений Нестор, преодолевая агиографические штампы, умеет найти выразительные детали, создающие иллюзию достоверности изображаемого. Литературное мастерство Нестора снискало большую популярность Житию Феодосия.

ПОУЧЕНИЕ ВЛАДИМИРА МОНОМАХА

Автор «Поучения» князь Владимир Всеволодович Мономах (1053— 1125) — один из самых талантливых и образованных русских князей домонгольской поры. Он был князем черниговским, затем переяславским (Переяславля Южного), а о 1113 г.— киевским. Всю жизнь провел в борьбе с половцами, протии которых организовал несколько походов объединенных сил русских .князей. Законодательным путем несколько смягчил положение низов, покровительствовал духовенству, поощрял летописание и литературную деятельность.

«Поучение» Владимира Мономаха читается только в Лаврентьсвской летописи. В ней оно искусственно вставлено между рассуждением о происхождении половцев и рассказом о беседе летописца с новгородцем Гюрятой Роговичем. В других летописях (Ипатьевской, Радзивилловской и др.) текст, разделенный в Лаврентьевской летописи «Поучением», читается без всякого разрыва и «Поучение» отсутствует. «Поучение» — одно из выдающихся произведений древнерусской литературы. По поводу того, когда оно было написано, существует большая литература и большие расхождения во взглядах. Вероятнее всего, оно написано в 1117 г.

ДЕВГЕНИНВО ДЕЯНИЕ

«Деяние прежних времен храбрых человек» или, как принято его называть, «Девгениево деяние»,— древнерусский перевод византийской эпической поэмы X—XI вв. о подвигах богатыря Дигеииса, прозванного акритом. Акриты — воины-пограничники, охранявшие рубежи Византин от набегов соседних народов; и слово «акрпт» являлось в те времена символом могучего и безмерно храброго воина. Первоначальный текст византийской поэмы не сохранился: в списках XVI — XVII вв. дошли до нас лишь его поздние переделки. Русский же перевод был сделан, по-видимому, еще в Киевской Руси и восходит, таким образом, к древней версии поэмы. Но перевод этот сохранился только в поздних списках середины XVII — XVIII вв., из которых лишь один (Тихонравовский) отражает древнейшую русскую редакцию перевода.

СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ

«Слово» было открыто в начале 90-х гг. XVIII в. в составе рукописного сборника конца XV или XVI в., приобретенного известным коллекционером древнерусских рукописей А. И. Мусиным-Пушкиным в Ярославле. С этой рукописи был сделан список «Слова» для Екатерины II, а в 1800 г. появилось и издание «Слова», тщательно для своего времени подготовленное виднейшими архивистами своего времени: Н. Н. Бан-тыш-Каменским и тем же А. И. Мусиным-Пушкиным. В московском пожаре 1812 г. погиб дом А. И. Мусина-Пушкина со всем его ценнейшим собранием рукописей, в числе которых были и другие уникальные, как, например, знаменитая Троицкая летопись конца XIV в. Как и во всякой древнерусской рукописи, отстоящей от своего оригинала на несколько веков, в погибшей рукописи было много темных, неясных мест. Некоторые неясности внесены и самими издателями, которые, несмотря на вето свою . осторожность, не имели, по условиям своего времени, достаточно ясного представления о древнерусском языке, иногда путали князей и события. Поэтому филологи упорно трудятся в течение полутора веков над разъяснением темных мест «Слова» и восстановлением испорченных мест.

«Слово» написано в конце XII в.— вскоре после похода Игоря Святославича Новгород-Северского на половцев 1185 г. Большинство древнерусских исторических повестей писалось также вскоре после событий, а лотом только перерабатывались и вводились в таком переработанном виде в крупные исторические компиляции: летописи, хронографы, разного рода исторические сборники. «Слово» тоже носит следы свежего впечатления от событий. В числе живых в «Слове» упоминается галицкий князь Ярослав Владимирович («Осмомысл»), умерший 1 октября 1187 г.

Поход, о котором рассказывает «Слово», начался в конце апреля 1185 г. В нем приняли участие двоюродные братья киевского князя Святослава — новгород-северский князь Игорь Святославич с сыном и племянником и князь трубчевский и курский Всеволод Святославич («Буй Тур»). Закончился поход страшным поражением. Войско было почти все уничтожено, Игорь Святославич ранен и захвачен в плен. Такое поражение было первым. Русские князья еще никогда не попадали в плен.

Поражение 1185 г. и послужило автору «Слова» для горьких раздумий о судьбах Русской земли и для страстного призыва к князьям объединиться и защитить Русскую землю.

Об идейной стороне «Слова» и о его художественной форме накопилась огромная литература. В этом произведении очень сильна фольклорная основа и, вмести с тем, оно тесно связано с книжностью своего времени. Это произведение лирическое и эпическое одновременно. В нем еще чувствуется та неопределенность в жанре, которая была типична для XI и X II вв., когда жанровая система русской литературы не успела отстояться. Поэтичность «Слова» захватила многих русских поэтов. Переводы «Слова» делали виднейшие поэты. В русской поэзии неоднократны отражения образов «Слова», его мотивов, типичных для «Слова» метафор, приемов речи и т. п. «Слово» вошло не только в литературу,—оно послужило темой музыкальных произведений, живописных композиций и т. д.

Художественная высота «Слова» соответствует художественной высоте русской живописи того же времени (иконы ХП в., фрески в храмах Киева, Новгорода, Владимиро-Суздальской Руси, Пскова и пр.), архитектуры (Покров на Нерли, Георгиевский собор Юрьева монастыря в Новгороде, собор в Юрьеве Польском и мн. др.). Замечательные ораторские произведения Кирилла Туровского (конец XII в.) также свидетельствуют о высоте русской культуры перед нашествием татаро-монголов.

«Слово» в сильнейшей степени повлияло на памятник XV в. «Задонщину». Через «Задонщпну» оно повлияло и на многие другие памятники XV—XVII вв., но само «Слово» было слишком трудно для понимания и мало интересовало уже по своей теме, так как поражение 1185г. не казалось событием, достойным читательского внимания. Поэтому-то оно и сохранилось в одном единственном списке. Впрочем, в единственном списке сохранилось не только «Слово о полку Игореве»,— так же дошли до нас «Поучение» Владимира Мономаха, «Повесть о Горе-Злочастии» и мн. др.

ДРЕВНЕРУССКИЕ С БСРНИКИ АФОРИЗМОВ

Начиная с XI в. в составе переводной литературы русская книжность получила подборки изречений из различных источников — от библейских книг до сочинений античных ученых, философов, поэтов и христианских богословов и проповедников. Такие подборки вошли уже п Изборник Святослава 1076 г.; в конце XI в. сборником афоризмов, известным под именем «Стословец» Геннадия, воспользовался Владимир Мономах в своем «Поучении». Изречения, приписанные Менандру, Исихии, Варнаве, бытовали и в отдельных списках, вошли и в состав самого популярного обширного сборника изречений — «Пчелы», переведенной с греческого оригинала XI в., видимо, еще в Киевской Руси, но дошедшей в списках XIV — XV вв. Русский читатель знакомился через «Пчелу» с изречениями Плутарха, Сократа, Еврипида, Демокрита, Эпиктета, Платона, Аристотеля, Демосфена и других античных философов и писателей. И летопись, и исторические повести, и публицистика нередко прибегали к этим афоризмам. Через литературу они входили в устную речь, где встречались с русскими народными пословицами, и тогда начиналась как бы вторая жизнь книжного изречения, если оно по самому своему миропониманию чем-то сближалось с мыслями, закрепленными в устных пословицах, или вообще соответствовало продиктованной русской действительностью оценке тех или иных явлений общественной и частной жизни, их моральным нормам. В таких случаях самая форма книжного изречения, постепенно шлифуясь, приобретала характерный для народной пословицы мерный склад речи, становилась лаконичной, иногда ритм ее подчеркивался рифмой. Так, например, из «Пчелы» заимствованное изречение — «Иже хощет над пнем княжити, да учится первие сам собою владети» — в устной передаче звучит то совсем кратко: «Не управишь собою, не управишь и другим», то ритмично: «Кто сам собою не управит, тот и других не наставит» (В. Дал ь, Пословицы русского народа, М. 1957, стр. 125). Или библейское изречение, также включенное в «Пчелу»,— «Копаяи яму под ближним своим въпадеться в ню» в устной речи сохраняется в виде пословицы: «Не копай другу ямы: сам в нее ввалишься» или «Не рой под людьми яму, сам ввалишься» (т а м ж е, стр. 194, 657).

Часто книжный афоризм лишь перекликается с народной пословицей, сложившейся независимо от него, и эта общность идеи способствовала усвоению переводного изречения. Так параллельны по мысли, хотя и не связаны по происхождению, следующие, например, пары: «Не остави друга древняго, новый бо не будеть ему подобен» — «Старый друг лучше новых двух»; «Ни птици упущены скоро можеши опять яти, ни слова из уст вылетевша възвратити можеши и яти» — «Слово не воробей: вылетит — не поймаешь» и т. д. Во второй половине XII в. яркий пример и встречи книжных афоризмов с «мирскими притчами» — народными пословицами — дало «Слово» Даниила Заточника. С конца XVII в. многие книжные афоризмы сборников изречений, образцы которых идут с XI в., уже были записаны под названием «повести или пословицы всенароднейшие», которые «в народе издавна словом употреблялися».

СЛОВО ДАНИИЛА ЗАТОЧНИКА

К числу наиболее интересных и вместе с тем наиболее загадочных литературных произведений древней Руси принадлежит памятник, в первой своей редакции обычно называемый «Словом» Даниила Заточника, а во второй — «Молением» Даниила Заточника. Неясен прежде всего адресат этого произведения: ученые относят отдельные его редакции то к сыновьям Владимира Мономаха — Юрию Долгорукому или Андрею Владимировичу Доброму, то к сыну Всеволода Большое Гнездо — Ярославу Всеволодовичу, и т. д. Неясна также и сама личность Даниила: одни из исследователей считают его дворянином, другие — дружинником князя, третьи — холопом, четвертые — ремесленником. Говорилось и о том, что Даниил вообще не имел устойчивого социального положения. Не решен вопрос и о том, был ли Даниил заключен, был ли Даниил один или было двое Даниилов; наконец есть и. такая точка зрения, что за произведением этим вообще нет какой-либо реальной основы, что Даниил — это чисто литературный образ.

Каковы бы ни были споры по поводу этого произведения, ясно следующее: «Слово» или «Моление» — памятник исключительно своеобразный, свидетельствующий о высокой литературной культуре домонгольской Руси.

Основная часть «Слова» или «Моления» состоит из своеобразных, ритмически организованных строф, с ассонансами и общим повторяющимся обращением в начале: «княже мой, господине». Строфы распадаются на излюбленные в средневековой литературе афористические изречения, пословицы и небольшие рассуждения. В подборе книжного материала автор выказывает себя широко образованным писателем, человеком из утонченной литературной среды, который не боялся остаться непонятым,— следовательно, имел образованных, начитанных читателей.

В своей образной системе «Слово» или «Моление» Даниила Заточника больше, чем какое-либо другое произведение русской литературы XI — XIII вв., опирается на явления русского быта. Даниил как бы щеголяет своей грубостью, нарочитой сниженностью стиля, не стесняясь бытового словаря, и, не задумываясь, пародирует даже Священное писание, переделывая цитаты из псалмов, п вольно обращается с летописным материалом. Порой перед нами явно проступают скоморошьи приемы.

Юмор Даниила — это скоморошье балагурство. Он пересыпает свою речь различными небылицами, рисует бытовые сценки; есть у него и сатирические выпады против бояр, против богатых вообще.

Книжные элементы у Даниила занимают очень солидное место. Он не чуждается книжных образов, книжных тем. Произведение Даниила, безусловно, книжное, хотя и возникшее на началах народного творчества.

Кем бы Даниил ни был — холопом или «дворянином» (в значении, свойственном XII — XIII вв.,— то есть членом княжеского «двора»), он, во всяком случае, вышел из низших слоев общества, принадлежа к тем его представителям, которые назывались княжескими «милостниками» и которые энергично поддерживали в это время сильную княжескую власть в ее борьбе с боярством.

ПОВЕСТЬ О ВЗЯТИИ ЦАРЬГРАДА КРЕСТОНОСЦАМИ В 1204 ГОДУ

Двенадцатого апреля 1204 г. крестоносцы штурмом овладели столицей Византийской империи — Константинополем и подвергли город жестокому разграблению. Ярким рассказом и ценным историческим источником, повествующим об этом событии, и является русская повесть, написанная современником, а возможно, и очевидцем событий. Ее древнейший список находится в составе Синодального списка Новгородской первой летописи.

КИЕВОПЕЧЕРСКИИ ПАТЕРИК

Киево-Печерский патерик — сборник рассказов о жизни и подвигах монахов древнейшего на Руси монастыря (основан в 1051 г.). Сборник складывался постепенно и прошел длительную литературную историю. Основой Киево-Печерского патерика (патериками назывались сборники рассказов о жизни и деяниях святых и отцов церкви) послужили написанные в 20-х гг. XIII в. послание владимирскою епископа Симона, бывшего монаха Киево-Печорской лавры, к нноку этого монастыря Поликарпу, его же повесть о истории построения Печерской Успенской церкви и послание Поликарпа к игумену монастыря Акиидину. Поликарп, неудовлетворенный участью рядового монаха, добивался епископского места. Симон, осуждая честолюбивые стремления Поликарпа, написал ему укоризненное послание, говоря о необходимости монашеского смирения. Свое послание он сопроводил девятью рассказами о подвигах иноков и рассказом о чудесах, связанных с историей построения церкви в монастыре. Позже к этому посланию Симона было присоединено послание Поликарпа (возможно, самим автором), в котором также приводилось 11 историй из монастырской жизни.. Источниками рассказов и Симона и Поликарпа послужили устные легенды, монастырские записи XI в., жития основателей монастыря Антония и Феодосия. В XIII же веке >к посланиям Симона и Поликарпа было присоединено «Слово о первых черноризцах печерских» (Демьяне, Иеремии, Матвее и Исакии) из «Повести временных лет». В 1462 г. в Твери была создана так называемая Арсеньевская редакция патерика, а в М02 г. в самом монастыре составлена редакция, получившая название Кассиановской.

В основе многих рассказов патерика лежат широко распространенные в церковно-повествовательной литературе сюжеты о подвигах святых. Но в Киево-Печерском патерике эти традиционные мотивы тесно переплетены с фактами реального быта монастыря, с реальными историческими событиями. Эта реалистическая окраска сказочно-легендарных историй, их ярко выраженная демократичность дали основание А. С. Пушкину сказать, что рассказы Киево-Печерского патерика отличает «прелесть простоты и вымысла».

СЛОВО О ПОГИБЕЛИ РУССКОЙ 3ЕМЛИ

Это отрывок из не дошедшего до нас произведения о судьбах Руси. Начальный фрагмент сохранился благодаря тому, что псковский книжник в середине XV в. использовал часть «Слова» как предисловие к одному из списков «Жития Александра Невского». В последних строках памятника звучит скорбь по поводу «беды христианам» после смерти Ярослава Мудрого. Вероятно, не дошедшая до нас заключительная часть «Слова» рассказывала о «погибели» Северо-Восточной Руси от татаро-монгольского нашествия. «Погибель» представлялась автору следствием княжеских раздоров и усобиц от Ярослава Мудрого (ум. в 1054 г.) до Ярослава Всеволодовича (ум. в 1246 г.). «Слово», видимо, было написано во Владимире между 1238 и 1246 гг. Отдельные образы и стилистические приемы «Слова», напоминающего «плачи» и «славы» народной поэзии, близки «Слову о полку Игореве».

ЖИТИЕ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО

«Житие князя Александра Ярославича» создано в начало 80-х гг. XIII в. в стенах Владимирского Рождественского монастыря, где князь Александр был похоронен.

Отобранные автором факты из жизни князя искусно объединены с помощью приемов, характерных для литературной юго-западной, галицкой школы, хотя сам автор был, скорее всего, владимирским: монахом, ранее принадлежавшим к числу домашних слуг князя.

В настоящее время известно 13 списков XIV— XVII вв. «Жития Александра Невского» первой редакции.

ПОВЕСТЬ О РАЗОРЕНИИ РЯЗАНИ БАТЫЕМ

От рязанской литературы сохранился один-единственный памятник — это своеобразный «свод» различных произведений, составленный и разновременно пополнявшийся при церкви Николы в небольшом рязанском городе Заразске (ныне Зарайск). В составе этого «свода», многократно переписывавшегося в течение столетий и расходившегося по всей Руси во множестве списков, дошла до нас и «Повесть о разорении Рязани Батыем». Составлена «Повесть» была не сразу после нашествия Батыя. Это видно из того, что многие детали этого нашествия стерлись и как бы восстановлены по памяти. Всеволод Происки!, умерший еще в 1208 г., представлен участником обороны Рязани; с другой стороны, Олег Красный, умерший только в 1258 г., гибнет и «Повести» в той же обороне. Упрощены и сближены родственные отношения рязанских князей. Вместе с тем «Повесть о разорении Рязани» не могла возникнуть и позднее середины XIV в. За это говорит и самая острота переживания событий Батыева нашествия, не сглаженная и не смягченная еще временем, и ряд характерных деталей, которые могли быть памятны только ближайшим поколениям. Не забыты еще «честь и слава» рязанских князей, аманаты, которых брали рязанские князья у половцев, родственные отношения рязанских князей с черниговскими. Коломна еще выступает как рязанский город (Глеб Коломенский сражается вместе с рязанскими князьями). Но самое главное — Старая Рязань не пришла еще во время составления этой «Повести» к своему окончательному уничтожению, к которому она пришла только в конце XIV в., когда и самая столица Рязанского княжества была перенесена в Переяславль Рязанский, названный впоследствии Рязанью.

Как сложилась «Повесть о разорении Рязани Батыем», откуда черпал автор свои сведения? Вопрос этот не может быть разрешен во всех деталях, но в основном ответить на него нетрудно. Автор имел в своем распоряжении рязанскую летопись, современную событиям, весьма, вероятно, краткую, без упоминания имен защитников Рязани. Впоследствии она как целое была утрачена (отрывки дошли до нас в составе Новгородской первой летописи). Кроме того, автор имел в своем распоряжении княжеский рязанский поминальник, где были перечислены умершие рязанские князья, но без указаний, где и когда умер каждый из них. Отсюда-то и дополнил автор рассказ рязанской летописи именами рязанских князей. Вот почему в «Повести» такое большое внимание уделено похоронам князей, тем более что могилы рязанских князей были перед глазами у автора повести. Вот почему в древнейшем варианте повести ничего не говорится о похоронах Евпатия: его имя и весь рассказ о нем были взяты из другого источника. Этот другой источник, самый главный,— народные сказания. Именно они-то не только дали автору «Повести» основные сведения, но в значительной степени определили и ее идейное содержание, и художественную форму, сообщив ей и местный колорит и настроение, отобрав и художественные средства. Конечно, автор составлял не былину и не историческую песнь, но в своем книжном произведении он прибег только к тем книжным художественным средствам, которые не противоречили его собственным народным вкусам, и к тем средствам народной поэзии, которые можно было ввести в книжность без решительной ломки всей книжной системы творчества средневековья.

СКАЗАНИЕ ОБ ИНДИЙСКОМ ЦАРСТВЕ

Греческое литературное произведение (XII в.) «Послание» мифического индийского царя-христианина Иоанна византийскому императору Мануилу попало на Русь в XIII или в XIV в. На русской почве, видоиз^ меняясь и переплетаясь с другими произведениями, оно зажило собствен» ной жизнью. В числе других произведений испытала влияние «Сказания» и былина о Дюке Степановиче.  Для читателей русского средневековья «Сказание об Индийском царстве», очевидно, играло ту же роль, какую в современной нам литературе играет научная фантастика. Отрывок первой русской редакции «Сказания» сохранился в составе сербской «Александрии». Два самых ранних списка «Сказания» (второй половины XV в.) дают уже вторую его редакцию. Во всех списках «Сказания», за исключением положенного в основу Кирилло-Белозерского, текст речи царя Ивана обрамлен предисловием и заключением. Вот перевод на современный язык предисловия и заключения по Волоколамскому списку: «Царь греческой земли Мануил послал своего посла к индийскому царю Ивану, и послал к нему много даров и повелел послу расспросить о величество его силы и о всех чудесах Индийской земли. Дойдя до Индийской земли и отдав дары царю Ивану, посол попросил его начать говорить. Царь же Иван принял дары с великою любовью, дал в ответ многие дары и сказал: «Передайте царю своему Мануилу: если хочешь узнать мою силу и все чудеса моей земли, продай всю свою греческую землю и приходи ко мне сам послужить у меня; я сделаю тебя вторым или третьим слугой; а затем ты вернешься в свою землю. Будь ты и в десять раз выше, не описать тебе на харатье со всеми книжниками твоими царства моего даже до исхода души твоей. А цены твоего царства не хватит тебе па харатью, потому что невозможно тебе описать моего царства и всех чудес, моих». Заключение: «И отпустил посла греческого с великою честью и со многими дарами к царю Мануилу. И после этого других послов не было в Индийской земле. Богу нашему слава. Аминь».

СКАЗАНИЕ О СОЛОМОНЕ И КИТОВРАСЕ

Сказание о мудром иудейском царе Соломоне и о служившем ему «дивием звере» Китоврасе принадлежит к числу «апокрифических» сочинений — произведений, написанных на библейские темы, но не включенных в Священное писание, «скровных» (тайных) и запретных. Уже с XIV в. на Руси имели хождение специальные индексы «отреченных» книг; в индексах этих значились «О Соломоне цари басни и кощюны и о Китоврасе». Происхождение и время проникновения па Русь сказаний о Соломоне и Китоврасе (как и других, апокрифических легенд о Соломоне) не установлено. Сходство этих сказаний со средневековой еврейской (талмудической) литературой и некоторые особенности их языка позволяют видеть в них перевод с еврейского оригинала, но был ли этот перевод сделан в Киевской Руси или в южнославянских землях (также знавших «кощюны» о Китоврасе), неизвестно. Во всяком случае, уже в XIV в. сказания о Соломоне и Китоврасе были известны в северо-восточной Руси. Они входили обычно в состав более широкого комплекса сказаний о царе Соломоне (суды Соломона, Сояомон и Южицкая царица) в «Толковой Палое» (книги, излагающей и толкующей библейские сюжеты).

Сказания о Китоврасе недаром включались и церконмыс индексы. Они принадлежали к народной «смеховой» литературе средневековья, которая, в отличие от церковно-учительной литературы, не разделяла своих героев на «белых» и «черных» — положительных пли резко отрицательных. «Дивий зверь» Китоврас (его имя происходит от названия сказочного существа греческой мифологии кентавра или от индийского духа гандарва) дает Соломону полезные наставления, и он же забрасывает царя на край света, .где его приходится разыскивать, мудрецам и книжникам. Глаиное в Китоврасе — не доброта и не злодейство, а проницательность и остроумие.

Сказание о Соломоне и Китоврасе печатается по тексту одного из сборников Кирилло-Белозерского монастыря, составленных книгописцем XV в.

НАСТАВЛЕНИЕ ТВЕРСКОГО ЕПИСКОПА СЕМЕНА

Памятник XIII — XIV в. Епископ Семен умер в 1283 г. Его «Наставление» включено в состав «Мерила праведного», сохранившегося в рукописях середины XIV — XVI вв.

3АДОНЩИНА

В 1.380 г. на Куликовом ноле произошло грандиозное сражение русских и татар, получившее название Куликовской битвы или Мамаева побоища. Это важное для исторической судьбы Русского государства событие, принесшее, с одной стороны, много горя русскому народу, ибо на Куликовом поле погибло огромное число русских воинов, с другой,— вселившее уверенность в силу, превосходство русских над татарским завоевателями, надежду на освобождение от татарского ига, вызвало к жизни несколько литературных произведений. О битве на Куликовом поле рассказывают «Летописная повесть», «Сказание о Мамаевом побоище» и «Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче...», чаще называемое «Задонщииой» (так оно озаглавлено в одном из списков). «Сказание о Мамаевом побоище» — подробный рассказ о всех перипетиях Куликовской битвы. «Задонщина» — не столько повествование об обстоятельствах Мамаева побоища, сколько поэтическое выражение эмоционально-лирических чувств по поводу события. Сам автор «Задонщины» Софоний (кроме имени и того, что Софоний иерей и рязанец, об авторе более ничего неизвестно) характеризует свое произведение как «жалость и похвалу». Это жалость, плач по погибшим — и похвала, слава мужеству и воинской доблести русских.

«Задонщина» — подражание «Слову о полку Игореве». Софоний хорошо почувствовал основной идейный смысл «Слова» — призыв к единению русских князей перед опасностью со стороны внешнего врага. Взяв за образец для своего произведения «Слово о полку Игореве», он тем самым сопоставлял воспеваемое им событие с событием, описанным в «Слове»: если ;князья будут действовать розно, то Русь будет терпеть поражения от врагов, но если они объединятся, то даже такой враг, как татары, не страшен. Как произведение подражательное «Задонщипа» отличается пестротой стиля: поэтические части памятника тесно переплетаются с частями, носящими ярко выраженный прозаический, иногда даже деловой характер. В памятнике много повторений не стилистического характера. Все это создает своеобразную бессюжетность произведения, стилистическую и логическую неравномерность, непоследовательность. Однако это объясняется не только подражательным характером памятника, но и лирической эмоциональностью самой «Задонщины». О многом автор говорит иносказательно, намеками.

«Задонщина» была написана вскоре после Куликовской битвы — в 80-х — 90-х гг. XIV в. До нас дошло 6 списков произведения, самый ранний из которых датируется 1470-ми годами (текст в этом, так называемом Кирилло-Белозерском, списке сильно сокращен и переработан), а самый поздний — концом XVII в. Во всех списках текст памятника читается в искаженном виде.

ПИСЬМО ЕПИФАНИЯ ПРЕМУДРОГО К КИРИЛЛУ ТВЕРСКОМУ

Это редкий литературный памятник начала XV в. (после 1413 г.), раскрывающий взгляды современников на изобразительное искусство. Автор письма — Епифаний Премудрый — выдающийся писатель конца XIV — начала XV в., возможно, владевший и искусством живописца. Его адресат — Кирилл Тверской,— видимо, предоставлял Епифанию Премудрому убежище во время набега хана Едигея на Москву и Троице-Серги-ев монастырь (1408 г.). В письме содержатся ценные сведения о творческой биографии и художественной манере византийского живописца Феофана Грека, работавшего па Руси и XIV - начале XV в. и бывшего старшим современником знаменитого русского художника Андрея Рублева.

ПОВЕСТЬ О ПУТЕШЕСТВИИ ИОАННА НОВГОРОДСКОГО НА БЕСЕ

Иоанн — первый новгородский архиепископ (1163—1180 гг.). В первой половине XV в. при новгородском архиепископе Евфимии II в Новгороде создается ряд литературных произведений, в которых воскрешается история Новгорода Великого. В частности, литературно оформляются легендарные предания об Иоанне. Три легенды о первом новгородском архиепископе составляют основу «Жития Иоанна Новгородского» , написанного, по-видимому, известным агиографом XVстолетия Пахомием Логофетом. Наиболее интересен в «Житии» рассказ о путешествии Иоанна на бесе в Иерусалим, носящий сказочно-фантастический характер.

ЖИТИЕ МИХАИЛА КЛОПСКОГО

«Житие Михаила Клопского» — памятник новгородской литературы конца 70-х гг. XV в. В основе «Жития» лежат предания о юродивом Михаиле, подвизавшемся в Клопском Троицком монастыре под Новгородом с 10-х по конец 50-х гг. XV в. Созданное в годы подчинения Новгорода Москве, это «Житие», имеющее ярко выраженную антибоярскую окраску, отражает тенденции сторонников подчинения Новгородской боярской республики власти великого князя Московского. Это произведение ко столько житие святого, сколько собранные воедино краткие, увлекательные рассказы о достопримечательных случаях из жизни необычного человека. Динамичность, занимательность повествования усиливаются ярким, сочным языком, который и по строю своему, и мо лексике близок к живой разговорной речи новгородце» той поры. В своем первоначальном виде «Житие», созданное и стенах Клопского монастыря, не соответствовало церковно-служебному, назидательному назначению житийного жанра. Поэтому естественно, что последующие редакции памятника (вторая, созданная в конце XV — начале XVI в., и третья, Тучковская, написанная сыном боярским Василием Михайловичем Тучковым в 1537 г.) перерабатывали первоначальный текст в сторону усиления его риторичности, церковной назидательности.

Первая редакция «Жития» дошла до нас в двух вариантах — оба они дают уже измененный, по сравнению с первоначальным, текст произведения.

СКАЗАНИЕ О ДРАКУЛЕ ВОЕВОДЕ



«Сказание о Дракуле» состоит из ряда эпизодов-анекдотов о «мунтьянском» (румынском) князе Владе, известном под прозвищами Цепеша (то есть «Сажателя на кол», «Прокалывателя») и Дракулы («Дракона»). Анекдоты стали известны русскому автору во время его пребывания в соседних с Румынией землях. О своем пребывании в Венгрии с какими-то спутниками автор сам упоминает в повести (мы «видехом», «при нас умре»), судя по сообщенным им сведениям, он был там в 80-х гг. XV в. (после смерти Дракулы). Эти указания позволяют прийти к выводу, что автором повести был русский посол в Венгрии и Молдавии — скорее всего дьяк Ивана III Федор Курицын, возглавлявший в 1482—1484гг. русское посольство к венгерскому королю Матвею Корвину и молдавскому господарю Стефану Великому. Анекдоты, которые он положил в основу своей повести, записывали в те годы и другие писатели: авторы анонимных немецких брошюр «О великом изверге Дракола Вайда», поэт-мейстерзингер Михаэль Бехайм и итальянский гуманист Антонио Бонфини, создавший «Венгерскую хронику». Русский автор рассказывал о многочисленных жестокостях Дракулы, сравнивал его с дьяволом, но одновременно сообщал и о справедливости Дракулы, беспощадно каравшего всякое преступление, кто бы его ни совершил. Этим его повесть отличалась от немецких сказаний о Дракуле, где описывались только жестокости «великого изверга», и сходилась с «Хроникой» Бонфини, автор которой считал соединение жестокости и справедливости обязательным свойством государя. Так считал и русский публицист XVI в. Иван Пересветов. Но, в отличие от Бонфини или Пересветова, автор «Повести о Дракуле» создал не публицистический трактат, а художественное произведение. Рассказав о жестокости и справедливости Дракулы, он предоставил самим читателям вынести приговор герою.

Библиотека всемирной литература т. 17 М. 1969 г.