Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Полина Рейнер г. Санкт-Петербург




страница1/7
Дата29.06.2017
Размер1.35 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7




Полина Рейнер
г. Санкт-Петербург
22 несуразности или поиски…

Сумбурный женский романчик

  • Что бы ты дал человеку, у которого всё есть?

  • Я дал бы ему в челюсть.

Тибор Фишер
«В этом мире бывают лишь две трагедии. Одна –

не получить, чего хочешь. Вторая – получить это»


Оскар Уайльд

«Я примеряю истории, как одежду»



Макс Фриш

Начало из середины

Я думала, я одна такая. Нет, оказалось не одна. Сидят человек десять, шуршат бумажками, на стульях нервно ёрзают, некоторые вздыхают. Автобиографии пишут. Строчат, торопятся. Наверное, новички. Такого количества поступлений во всяческие учебные заведения, как я, не достигал никто. Биография у меня самая длинная, на пенсию пора, а я сижу и гляжу в потолок приёмной. Вспоминаю. Не спеша раздумываю, с чего бы начать.



  • А вы что же не пишете? – по-видимому, новый секретарь ректора. Она меня ещё не знает. Она не знает, что моя автобиография с каждым годом поступления пухнет всё больше и больше и для того, чтобы приступить к её изложению, надо снова собраться с силами и подготовиться, сосредоточиться, наконец. Однажды я предложила упростить процесс - достать прошлогоднюю и просто добавить к ней события настоящего года. Но меня заверили, энергично махая руками, что в этом году она вновь обрастёт новейшими подробностями, а новоиспечённый вариант автобиографии весь институт ждёт с большим нетерпением. Для того чтобы её написать требуется немало времени. Иногда я пишу несколько дней. И все терпеливо ждут окончания. Потом преподавательский состав с упоением её читает, передаёт из рук в руки, обсуждает в коридорах, но тем не менее, в институт меня опять не принимают.

Упорство, с которым я поступала, несомненно, заслуживало хотя бы некоторого вознаграждения. Но вознаграждения не последовало. Я была совершенно уверена, что поступлю. Но мне не везло.

Стало традицией, неким ритуалом каждый год готовиться и сдавать вступительные экзамены. Со временем профессоры ко мне привыкли, они встречали меня на порогах своих кабинетов и дружественными жестами зазывали меня, чтобы послушать накопленные за год знания. Это было приятно. Согласитесь, по сути дела, кем бы вы ни были, что бы вы собой не представляли, найдётся совсем немного людей, которых всегда радует ваш вид, которые приветствуют вас доброжелательным кивком и улыбаются вслед. Такое отношение всегда бодрит. Вся профессура знала меня во всех институтах.

Первый экзамен, на котором меня срезали, была химия. Слова, написанные в учебниках про этот величественный предмет, приводили меня в восхищение. Большинство этих слов были написаны по-русски, но я всё равно ничего не понимала. Мои извилины не принимали их, как если бы гладко укатанный асфальт засыпать отборными семенами в надежде, что они когда-нибудь взойдут. Тщетно.

Ни одного слова из этого уважаемого предмета, кроме глаголов «является», «растворяется», «переходит» и некоторых других, слегка напоминающих нормальную жизнь, я запомнить была не в состоянии и поэтому все вопросы и ответы на них вынесла в письменном виде на свои крупные нижние конечности. Благо места было достаточно, но всё же не слишком, а посему вопреки и, пожалуй, что и назло той моде, что диктовала и приказывала носить исключительно мини-юбки, я вырядилась на экзамен в макси. Это-то и насторожило чуткого профессора. Доставшийся билет очередной раз поразил меня скопищем удивительных, как заклинания шамана, слов, и я, удобно устроившись, начала усердные поиски похожих слов у себя на коленях. Там я ничего подходящего не нашла и продолжила уже слегка загнув подол. Но и выше меня ждало разочарование. Так я загибала и загибала всё выше и выше юбку, но ответа на билет не было. Буквы и формулы расплылись от жары на моей коже и напоминали нечто среднее между патологической склеродермией и рисунком каких-то океанских водорослей. Всё оставшееся до экзекуции время я взывала к своей памяти, но она держалась, что твой партизан на допросе.



  • Ну что, голубушка, нашли? – профессор подошёл ко мне вплотную.

  • Нет, - я медленно и задумчиво вернула юбку на место.

  • А на животе искали? – прищурившись, спросил он.

Вердикт, который был мне вынесен, означал только одно – профессор частенько практиковал мелкий бытовой садизм.
Работа
До следующего поступления оставался ровно год. Я была в том возрасте, когда не работать было нельзя. Работа – это настоящая кара для человека. Я уверена, человек совершенно точно предназначен для чего-то лучшего.

Я устроилась в библиотеку. Музыкальную. Скука там была неимоверная. Постоянно гнетущая тишина и полная неподвижность вокруг, как на кладбище. Обстановка не вдохновляла. Хмурые тётки, до невменяемости ушибленные своей биографией, пытались задавить во мне все признаки жизнелюбия и веселья. Даже маломинутный выход в курилку воспринимался, как ярый экстремизм во взглядах. Они всё время заставляли меня работать, то есть заниматься, на мой взгляд, редкостной чепухой. Наверное, такую работу надо просто любить. Или быть полным идиотом, чтобы даже не задумываться, на хрена она тебе сдалась. И сдалась она ещё кому-нибудь. Хмурые тётки, по-видимому, любили свою работу. И ни о чём не задумывались. Сослуживицы приходили на свою интересную работу раньше меня и уходили, естественно, позже. Наверное, потому что она была для них самым интересным занятием.

В мои обязанности входили тупость и примитивизм – надо было наклеивать на обратную сторону титульного листа каждого экземпляра маленький конвертик, на котором я писала циферки, по-видимому, порядковые. Но наличие циферок затмевало мне разум. Я их путала. И за это меня постоянно ругали. К тому же такая работа меня усыпляла и культивировала во мне чудовищную лень. Лень – это великая и непостижимая вещь. Её ненавидят все, кто является трудоголиком. Трудоголик даже не ненавидит её, он просто своим идиотским рвением пытается заглушить в себе не только её провокационный шёпот, но и любой изящный жест глухонемого. Все ругают лень и никто её не превозносит. Её почитатели до такой степени ленивы, что они ленятся даже сложить о ней панегирики. И чем же она так плоха?

Лень, как известно, - двигатель прогресса. И каких только великолепных штук не напридумывали великие лентяи! Один только пульт управления телевизором чего стоит! А готовые котлеты и супы, чай в пакетиках на верёвочках, черпалки и копалки, экскаваторы и эскалаторы, лифты и автомобили! А водопровод! Человеческая лень – это прекрасно! Господа ленивцы – продолжайте в том же духе!




Скрипка и гей
Я была рада закончившимся мытарствам в библиотеке и с новым воодушевлением начала готовиться к очередным вступительным экзаменам. Я вспомнила, что сто лет назад, в моем глубоком детстве пожилой скрипач с пятого этажа нашего дома обнаружил у меня абсолютный слух и посоветовал заняться музыкой. Кстати, он это сделал не напрасно. Я стала учиться играть на скрипке. И это был настоящий кошмар. Особенно в первые годы. Можно только поражаться чуткости и терпению наших соседей. Мне их было искренне жаль. Но больше всего я жалела себя и мою маму. И, можно сказать, только чтобы оправдать мамины надежды, я стала заниматься дальше. Худшее из состояний – это чувство ответственности. Надо было постоянно доказывать, что всё происходит не зря. А прикладывающиеся к этому неимоверные усилия и есть моё несомненно блестящее будущее. Я любила музыку, да и сейчас люблю, но играть было очень трудно, а иногда я не понимала даже, что от меня хотят. К тому же я с детства страдала идиосинкразией к цифрам в каком бы то ни было виде, а с этими проклятущими цифрами и в музыке всё время приходилось иметь дело. Надо было уметь считать. Я не умела. И сейчас не умею. Считать «на два», «на три четверти», «на шесть восьмых». Врубаться, сколько шестнадцатых в доле (до чего ж на «феню» похоже!). Постоянно держать ритм. Кризис прошёл на том этапе, когда я с великим трудом и ритмично осилила «Сурка» Бетховена, и почувствовала, что занимаюсь не впустую. Мне стало это всё больше и больше нравится и я вошла во вкус. Соседи, непрерывно нервничающие за тонкими стенами нашего дома, успокоились и, встречая меня в лифте, стали уважительно со мной здороваться.

В общем, я решила поступать, но не в пресловутый технический ВУЗ, а в музыкальное училище. Там было весело. И я туда поступила.

Писать статьи в газетах или брать интервью мне никогда не приходилось. Но невольный опыт, полученный в музыкальном училище имени Модеста Петровича Мусоргского, остался в моей памяти навсегда.

Конечно же, у нас была своя стенгазета. И всей своей четырёхватманской длиной она прикрывала какую-то ужасную, не поддающуюся ремонту дыру и занимала половину стены коридора, ведущего в учительскую. Настенная газета называлась «Комсомольский прожектор» или что-то в этом роде. Причём почти все статьи в газете писались студентами или дисциплинарно или политически неблагонадёжными. В то время было очень модно быть бунтарём и политически неблагонадёжным. Редактором и ведущим рубрику «Знаменитости в нашем городе» вёл всеми любимый, бесшабашный Женька Гаджиев. Еврейско-армянский темперамент кипел в нём везувием – когда он играл, казалось, что искры летят из-под смычка. Он был необыкновенно красив и абсолютно все девушки были в него серьёзно влюблены. Мы с ним учились у одного профессора, поэтому я встречалась с ним чаще всех и все влюблённые девушки мне завидовали. Я была отмечена Гаджиевским вниманием и ужасно этим гордилась.

Женька всегда был в курсе всех литературных новинок, в том числе и самиздатовских. Он смело посещал скандально известное кафе «Сайгон» и, кажется, его даже задерживала милиция за обмен каких-то редких пластинок. В общем, Женька был герой. Единственным его недостатком (если, конечно, считать это недостатком) была патологическая лень. Но от этого его меньше не любили. Вот и здесь можно в какой-то степени не то чтобы похвалить лень, но во всяком случае не поносить её. То есть я хочу сказать, что когда говорили о конкретно Женькиной лени, о ней говорили, улыбаясь во весь рот. Что, мол, Женька и так прелесть, а лень… ну, в принципе, от лени он хуже не играл. Он был вальяжен и нетороплив, как лев.

Как-то весной в наш прекрасный город приехал знаменитый дирижёр. Ученик фон Караяна. Молодой. Красивый. И дирижировать он собирался наизусть, без партитуры. Такое событие в нашей студенческой среде не могло быть незамечено. Чуть ли не всё наше учебное заведение собралось штурмовать Большой Зал Филармонии.



Накануне концерта ко мне подошёл Женька и заговорил со мной. Когда я находилась рядом с нашей местной звездой, то вид принимала жизнерадостно-кретинский и млела от счастья. Гаджиев вручил мне загадочный прибор под названием «диктофон», дал список вопросов на английском языке и, зная, какое ему удаётся производить впечатление на лиц женского пола, легко убедил меня, что я – его единственная надежда и поэтому он просит именно меня взять интервью у знаменитого дирижёра вместо себя. Теперь-то я знаю, - во всём училище только я одна могла согласиться на это интервью, потому что все отлично знали, какая я уникальная дура, и по этой причине не откажу ему.

  • Женя, но я не умею брать интервью… к тому же я очень плохо знаю английский.

  • Ну, ты же учила там что-то в школе?

  • Что-то учила, но я не смогу, правда… - мне очень хотелось оправдать Женькино доверие, но я чувствовала, что мне это не по зубам.

  • А что тут не смочь? Смогёшь! - уверенно-легкомысленно воскликнул Гаджиев. – Прочтёшь вопросы. Прочесть-то ты сможешь?

Я неопределённо пожала плечами, чувствуя, что он уже своим обаянием меня уговорил.

  • Ну вот. Когда будешь выслушивать ответы, не перебивай, дай ему высказаться, не делай круглые глаза, даже если что-нибудь поймёшь. Почаще кивай с умным видом. Скажешь ему напоследок «сенькью» и уйдёшь. Вот и всё. Чего тут бояться? Между прочим, - сказал он важно, - такое дело я только тебе и мог доверить.

Краска ошпарила мне лицо.

  • А что тут за вопросы?

  • Ну, что там могут быть за вопросы? Ничего особенного… - как-то странно замялся он. - Да не боись ты! – И Женька научил меня обращаться с диктофоном. – Только диктофон спрячь.

  • Зачем?

  • Так надо.

  • С ума что ли сошёл? Это же подлость! – возмутилась я.

  • Никуда я не сошёл! Ничего не подлость! – Из Женькиного везувия начало выкипать содержимое. Но он взял себя в руки и спокойно продолжил: - Это специальное, подпольное и революционное задание.

Повисла пауза. Приблизительно на четыре такта.

  • Ну ладно, только ради тебя… - Несмотря на безграничную любовь к Гаджиеву и немедленную готовность совершить ради него любой подвиг, я всё-таки смутно почувствовала за его предложением какой-то подвох.

  • Женя, ты же прекрасно говоришь по-английски, почему ты не пойдёшь сам?

  • Скажу тебе по секрету, - и он наклонился к моему уху, - когда-то у этого заморского парня я увёл девушку.

  • Да ну? - Я выпучила глаза. - Правда?

  • Истинная правда. И если я к нему явлюсь, он меня непременно вспомнит, узнает и зарежет.

Оказывается от моего решения взять или не взять интервью зависело лишать или не лишать мир блистательного присутствия в нём Гаджиева Евгения.

  • Конечно я согласна!

  • Ты – золото! – кричал Женька уж на ходу и послал мне воздушный поцелуй на глазах у изумлённого студенчества. Я представляю, как они мне в этот момент завидовали.

Боже мой! Как же я справлюсь? Не ожидала от себя подобного авантюризма, как похмелья от «Боржоми». Но ради душки-Гаджиева я была способна на любой подвиг, не говоря о каком-то несчастном интервью. Кроме о своевременно напомненном Женей «сенькью» и на всю жизнь вбитом в мозг «гудбай» ничего неожиданного из моего рта вылететь не могло, так что ошибиться было невозможно. Ну, если только не перепутать их местами или воткнуть в неподходящий момент. Прочесть вопросы на английском языке я тоже, пожалуй, могла бы, скрадывая недостатки знаний под кокетливым мычанием или, на худой конец, игрой глазами.

Основная трудность была только пробиться сквозь осаждавших далёкую звезду поклонников.

Концерт был действительно ошеломляющим. «Фантастическая» Берлиоза! А что вы думали! Тот, кто сумел прорваться, стоял толпой в проходах, свисал виноградными гроздьями с хоров. Зрительный зал взрывался, переполненный эмоциями. Публика визжала от восторга. Поучаствовать в выражении эмоций мне не удалось, а все визги, овации и крики я слушала в пол-уха. Пришлось заранее проталкиваться через леса цветов и волны возбуждённых масс и выполнить Женькино секретное и важное задание.

Я втиснулась в небольшую комнату и включила диктофон. Звезда меня заметила. Когда я робко и неуверенно произнесла наизусть выученное приветствие и первый вопрос, молодой знаменитый артист как-то странно на меня посмотрел и нетерпеливыми жестами удалил экзальтированных девиц и каких-то женоподобных мальчиков из артистической. Дирижёр достался мне, можно сказать, без борьбы.

Отвечал он серьёзно, под конец не на шутку распалился, отчаянно жестикулировал. Я смотрела, не отрываясь, ему в рот, словно он говорил по-марсиански, радостно кивала, восторженно ахала, интуитивно пытаясь догадаться, о чём он с таким жаром говорит. Неожиданно он задал мне какой-то вопрос. Что говорить? Само собой, меня тут же разбил умственный паралич. Я открыла рот, пытаясь что-то пролепетать, но заморский красавец вдруг вскочил, сердечно затряс мне руку и с гордостью на меня посмотрел. Я смутилась, поспешно поблагодарила и с дрожью в коленках удалилась.

На следующий день Женька сам меня нашёл, буквально вырвал из рук диктофон и пытался сбежать, но я потребовала немедленных объяснений. Тогда Гаджиев взял с меня страшную клятву, что никогда и никому не растреплю то, о чём спрашивала дирижёра и что записывала. Естественно я с легкостью поклялась, учитывая, что ничего не поняла.

В маленькую комнатку, где частенько собиралась редколлегия газеты, набилось довольно много народа. Включили диктофон. В пыльной комнате без окон стало душно и тесно. Неблагонадёжные студенты слушали, не двигаясь и затаив дыхание. Постепенно на напряжённых лицах, словно чернильные пятна, стали расползаться блудливо-циничные улыбочки, а кое-где всплёскивали смешки. В самом конце интервью я безошибочно узнала свой последний вопрос, на который, ясное дело, не смогла ответить. Внезапно цвет нашего музыкального студенчества дружно и громогласно заржал. Я затеребила Женьку за рукав:


  • Ну, что, что?

  • Катька, - вытирая слёзы, хохотал Женька, - ты что, правда, не знала, что дирижёр Н. – «голубой»?

В то далёкое время такое слово, как «голубой», а уж тем более «секс», вообще отсутствовало в нашем обществе, и воспринималось, как антиобщественное. К тому же я на тот момент была несовершеннолетней и свято-девственной, а потому не имела никакого понятия, о чём речь. И вообще почему прослушивание интервью проводится в строгой секретности. Но я забыла, что находилась в обществе антисоциальных личностей. Разумеется, у нашей продвинутой молодёжи слово «гей» не вызывало никаких сомнений в том, что оно значит. А мне было всё едино, что «гей», что «воробей».

Так как я героически и очень ответственно справилась с Женькиным заданием, меня быстренько посвятили в значение многих слов, понятий и анатомических деталей. Я была крайне поражена.



  • Так он всё-таки … м-м… - мне было ещё трудно свыкнуться с новой лексикой, - …«голубой»? – изумлённо спросила я.

Громогласный гогот.

  • Ну, ты гад! И ты знал об этом? Что же там были за вопросы?

  • Ты спрашивала его, не притесняют ли педиков на Западе и, в частности, его самого. - Все падали от смеха, глядя на меня. Мне тоже стало смешно.

  • А всё-таки - почему же ты сам не пошёл?

  • Я же мужик, к тому же красивый - гордо ответил Гаджиев, - боялся гнусных приставаний. А ты ничем не рисковала. Ну, спасибо, Катерина, - и он крепко пожал мне руку, - порадовала нас, старых развратников.

  • А о чём же он спросил меня?

  • Ты что, правда не поняла или прикидываешься? – я кивнула. – Ха-ха-ха… - гомерический хохот. Гаджиев по-отечески обнял меня, – ну какая ж ты дурочка, Катька, он спросил, не принадлежишь ли и ты к сексуальным меньшинствам…



  1   2   3   4   5   6   7

  • Оскар Уайльд