Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Плебейский трибунат в системе смешанной конституции полибия и цицерона




страница1/3
Дата07.07.2017
Размер0.5 Mb.
  1   2   3

А.А. ПАВЛОВ*



ПЛЕБЕЙСКИЙ ТРИБУНАТ В СИСТЕМЕ СМЕШАННОЙ КОНСТИТУЦИИ ПОЛИБИЯ И ЦИЦЕРОНА
Одной из кардинальных проблем, ставшей оселком размежевания как римской, так и современной историографии, является проблема интерпретации института плебейского трибуната. Уже римская традиция, в силу политических пристрастий авторов, разделилась в оценке функций и характера трибуната на «демократическую» и «консервативную»1. Это размежевание, как не раз указывалось в современной историографии2, по-видимому произошло, в значительной степени, после движения братьев Гракхов, и было связано с различной оценкой последнего в среде «оптиматов» и «популяров», хотя предпосылки такого размежевания сложились несомненно гораздо раньше. Эта двойственность оценки плебейского трибуната сохранилась и в период нового обращения к анализу данного института, что происходило, как правило, во все переломные эпохи, начиная с Возрождения. В эпоху Просвещения выразителями этой двойственности явились провозвестники Французской революции Ш. Монтескьё и Ж.-Ж. Руссо3; в эпоху сложения буржуазного правового государства – немецкие романисты Т. Моммзен и Э. Герцог4. Тогда же вырабатывается и либеральная модель, сближающая позиции «демократов» и «консерваторов»5. Новый всплеск интереса к институту вновь проявился в 70-80-е годы XX в. в связи с подъемем интереса к теории политических систем и правам человека. Современные итальянские исследователи проблемы, указывая на недостатки современной буржуазной либеральной системы, предложили вновь обратиться к анализу римской государственной модели и трибуната, как ее составляющей, отбросив, однако, представления, сформировавшиеся под влиянием современного консервативного конституционализма6.

Осознавая важность этих дискуссий, в настоящей статье мы все же не намерены сколь-нибудь подробно останавливаться на них (этому много внимания уделено в современной итальянской романистике и, прежде всего, в работах Дж. Лобрано и П. Каталано7). Более важной нам представляется попытка вернуться к их истокам, которые, как говорилось выше, лежат в противостоянии внутри самой римской историографии.

Определяющую роль в этих дискуссиях, вплоть до начала (и даже дальше) XX в., играла апелляция к позиции Полибия и Цицерона, каждый из которых оставил свое систематическое изложение римской конституции, что предопределяло постоянное обращение к ним8. Однако комплексного анализа позиций этих двух авторов касательно трибуната до недавнего времени практически никто не делал9. Целью данной статьи и является попытка такого анализа. Важность обращения к этим двум авторам определяется не только их «систематичностью» и влиянием на новую историографию, но и тем, что это одни из самых ранних, авторитетных и довольно полно сохранившихся источников, оказавших влияние на саму последующую античную историографию. Они позволяют также проанализировать эволюцию отношения к трибунату внутри «консервативного» направления от предгракханской эпохи до эпохи гражданских войн.
I. «Всеобщая история» Полибия и трибунат
Мы точно не знаем ни времени жизни Полибия10 (в историографии по этому поводу называются датировки от 211/198 до 112 гг. до н.э.), ни времени написания им своего труда (мы не знаем был ли он написан в основном до 146 г. до н.э. — года, которым заканчивается повествование «Истории», или после этой даты)11. Вопрос о времени завершения труда немаловажен, поскольку точный ответ на него позволил бы нам говорить с уверенностью о том или ином влиянии событий предгракханской эпохи и самого движения Гракхов на оценку трибуната Полибием. Сейчас же мы можем лишь строить те или иные предположения на этот счет.

Труд Полибия охватывает период с 264 до 146 гг. до н.э., при этом события с 264 по 221 гг. описаны кратко в первых двух книгах, а основное внимание сосредоточено на периоде с 221 по 168 гг. до н.э., которому Полибий, отчасти, сам был современником и свидетелем. Его труд направлен, в первую очередь, греческому читателю и, охватывая события от первой Пунической войны до окончания третьей, посвящен истории превращения Рима в мировую державу. Свою теорию идеального государства, которое он склонен был видеть в смешанной конституции, Полибий оставил в шестой систематической книге своей «Всеобщей истории», книге, которая выбивается из общей канвы его исторического повествования. Именно на информации этой книги читатель и должен был, по его мнению, строить свои представления о римской конституции, а следовательно и о роли и месте трибуната в римском политическом устройстве. Однако некоторая прямая или косвенная информация о трибунате содержится и в других книгах «Истории».

Трибунат, точнее плебейские трибуны, которых он называет , упоминаются у Полибия чрезвычайно редко: три раза в рамках VI книги (12. 2; 16. 4; 16. 5) и три вне ее (III. 87. 8; XXVI. 1. 5; XXX. 4. 6)12. Кроме того, имеются три случая, в которых предполагается деятельность трибунов, но сам институт не назван (I. 52; II. 21; XXIII. 14). Во всех случаях упоминания о трибунах очень лаконичны, однако каждый из трех вычленяемых типов, имеет свои специфические черты. Рассмотрим их по порядку, начав с VI книги13, но прежде кратко представим концепцию смешанной конституции, что изложена Полибием здесь. Согласно Полибия (VI. 11. 1), «во всех частях завершенное устройство существовало у римлян во времена Ганнибала» (217–201 гг. до н.э.). Римляне достигли его в ходе эволюции (присущей и другим государствам), связанной с кругооборотом простых форм, страдающих неустойчивостью. Эта завершенность понимается как смешение трех лучших форм правления (царства, аристократии и демократии), ведущее к равновесию (VI. 10. 7). Применительно к Риму этими началами являются консулы, сенат и народ (VI. 11. 11)14. Смешанная конституция, позволяя выйти из круговращения простых форм, все же, подобно последним, подчиняется естественному закону и не является вечно неизменной15: так Ликург, благодаря ей, продлил свободу лакедемонян лишь на более-менее продолжительное время (VI. 10. 11), а Карфаген, чье устройство Полибий считает смешанным, в эпоху расцвета Рима вошел уже в стадию упадка (VI. 51. 5). Та же участь будет уготована и Риму16. Поскольку расцвет отнесен Полибием ко времени Ганнибала, время написания труда относится уже к фазе упадка. Причем, насколько можно судить из сопоставления автором карфагенской и римской конституций, упадок связывается с утратой равновесия системы, с преобладанием одного из элементов, каковым является народ, именуемый им тут же толпой (VI. 51). Это негативное отношение к толпе (народу), объясняемое недостатком ratio у толпы, в отличие от аристократии сената, мы встречаем у него и при разговоре об устройстве Афин и Фив, которое он считает недостойным (в отличие от других) рассмотрения, поскольку здесь «всеми делами по собственному капризу заправляет толпа...» (VI. 44. 9). Но что примечательно, в противоречие со схемой равновесия трех составляющих элементов, Полибий связывает расцвет Рима с доминированием сената, что несомненно указывает на социальные приоритеты греческого аристократа и его окружения.

Взглянем более пристально на положение трибунов в римской смешанной конституции Полибия. В системе Полибия (консулы-сенат-народ) трибуны не имеют собственного места, а информация, которую дает нам о них Полибий в VI книге, не носит систематического характера. Упоминания трибунов мы встречаем при рассмотрении роли консулов (VI. 12. 2)17, а также при обсуждении возможностей сдерживания одной властью другой, в пассаже об ограничении власти сената (VI. 16. 4)18. Полибий не противопоставляет трибунов консулам, хотя говорит о том, что они не подчинены им. При этом он отводит консулам сферу управления государством (на войне и в Риме), как соответственно и лицам им подчиненным. Обязанность же трибунов сообразовываться с волей народа, который, тем самым, противопоставляется консулам и сенату, как органам управления. Каким образом воля народа должна выражаться трибунами остается туманным. Единственным правом трибунов называется право трибунской интерцессии в отношении сената. Полибий ничего не говорит об интерцессии в отношении консулов, о законодательной, как и судебной деятельности трибунов.

Несмотря на то, что трибуны непосредственно связываются с народом в системе, при обсуждении полномочий народа Полибий не упоминает трибунов. К народным правам отнесено право «награждать и наказывать»; рассматривать дела, влекущие за собой денежную пеню, особенно если обвиняемыми являются высшие должностные лица; принимать решения по смертным приговорам; принимать или отвергать законы; решать вопросы о войне и мире, о заключении союзов и договоров (VI. 14). Говоря о народе, Полибий не называет характер собраний, и созывающих их магистратов, смешивая их различные типы в угоду схемы. Не употребляет он здесь и термина плебс, рассматривая народ в целом как суверена.

Итак, из VI книги можно заключить следующее: а) трибунат – орган воли народа, создан и существует для выражения его интересов; б) трибунат – орган противостоящий сенату, интересы которого могут не совпадать с интересами народа; в) трибуны – особые должностные лица, отличные от магистратуры, не подчиняющиеся консулам; г) полномочия трибунов прежде всего негативные (intercessio в отношении сената).

Полибий совершенно умалчивает о положительных полномочиях трибуната и, в первую очередь, о его роли в законодательной сфере. Кажется странным и его молчание об интерцессии в отношении магистратов (консулов), как и о судебных полномочиях, хотя упоминание об этом могло и должно было иметь место при показе возможностей сдерживания консульского деспотизма в угоду равновесия. Хотя в VI книге мы не встречаем оценочных суждений в отношении трибуната, однако некоторые умолчания побуждают усомниться в объективизме Полибия и видеть оценку в самом факте умолчания. В связи с чем встает вопрос о причинах подобного умолчания. С одной стороны, они могут быть объективны, если исходить из того, что информация, оставленная «за скобками», не являлась целью рассмотрения автора. С другой – не является ли эта «объективность» фактически обоснованием субъективизма автора? На это наводит и «попытка объясниться», сделанная автором19, из которой становится очевидным, что умолчания сделаны автором намеренно и с тою целью, чтобы сохранить истинность его системы. Автор отобрал для иллюстрации смешанной конституции только те факты, которые, по его мнению, подчеркивали истинность теории. Это видно не только из представления трибуната, но и консулата и сената, информация о которых также избирательна и кратка. Однако нельзя сказать при этом, что схема довлеет над Полибием, скорее автор вполне произвольно выражает через отбор материала свое отношение к трибунату.

Рассмотрим далее случаи, когда трибуны упоминаются вне схемы смешанной конституции. Впервые мы встречаем упоминание института в третьей книге (III. 87. 8) при описании событий, связанных с диктатурой Квинта Фабия Кунктатора 217 г. до н.э. Говоря об избрании диктатора народом, Полибий дает краткое разъяснение отличия диктатуры от консулата, завершая пассаж фразой, что при назначении диктатора «все должностные лица в Риме, за исключением народных трибунов, немедленно слагают с себя власть»20, а далее обещает вернуться подробнее к этому вопросу в другом месте с большими подробностями, имея, видимо, в виду VI книгу (где, однако, этой информации нет). Никаких конкретных трибунов этого года, как и их действий, Полибий не называет, в отличие, например, от Ливия21. Новое упоминание относится уже к XVI книге, повествующей о воцарении в Сирии в 175 г. до н.э. Антиоха Эпифана, бывшего до того заложником римлян со 189 года. Полибий обвиняет его в «беспутстве», в поведении, которое не пристало царской особе. Перечисляя беспутства Эпифана, он замечает: «Тоже нередко случалось, что он снимал с себя царское одеяние и в тоге соискателя на должность эдила или народного трибуна обходил рынок, пожимал руки одним, обнимал других, убеждая подавать голоса за него. По избрании на должность он, согласно обычаю римлян, садился в кресло из слоновой кости, выслушивал споры, какие происходили на рынке, и решал дела с большим вниманием и усердием»22. Третий эпизод относится к 167 г. до н.э., когда послы Родоса прибыли в Рим молить сенат о своей участи, в силу недовольства римлян их позицией во время войны Рима с македонским царем Персеем. Полибий сообщает, что некий претор, выступая перед народом, побуждал к войне с Родосом. А далее пишет, что «несколько дней спустя народный трибун Антоний ввел их в сенат» (XXX. 4. 6)23.

Итак, все, что мы непосредственно узнаем из этой информации – лишь то, что трибуны продолжали исполнять свою должность при назначении диктатора и имели право вводить послов в сенат, а также косвенно о характере соискательства должности и судебных полномочиях трибунов. Нигде прямо Полибий не дает оценки деятельности трибунов, однако через контекст становится очевидным его негативное отношение к «популярным» действиям царя и этот негативизм переносится и на деятельность трибунов – деятельность судебную, о которой мы узнаем здесь косвенно. Более того, в указании на то, что суд вершится на курульном кресле (что было истинно для курульных эдилов, но никак не для трибунов), можно видеть намек Полибия на тиранический характер судебной власти трибунов. Сопоставление информации с имеющейся в VI книге выявляет некоторые противоречия. Так сцена с Антиохом предполагает у трибунов наличие судебных полномочий, о которых речи в систематической части не было. Прерогатива введения послов в сенат в VI книге отдана консулам, здесь же это делается плебейским трибуном. Из сохранения должности трибунами во время назначения диктатора можно предположить, что они могли препятствовать действиям диктаторов, однако об интерцессии в отношении магистратуры в систематической части не упоминается24.

Если сопоставить информацию Полибия о трибунах с той, что известна нам по другим источникам25, то станет очевидным, что Полибий оставил в стороне практически все конкретные важные мероприятия трибунов в рассматриваемую эпоху (264-146 гг. до н.э.).

Имеется, впрочем, еще третья группа случаев у Полибия, где предполагается деятельность трибунов, но ни имени трибуна, ни сама должность не упомянуты, как в I. 52, где мы узнаем о том, что Публий Клавдий, консул 248 г. до н.э., командовавший римлянами в морском сражении против Атарбала у Дрепан, «спустя некоторое время был предан суду, наказан тяжелой пеней и ему угрожала еще большая опасность»; или, как в II. 21, где названо имя трибуна, без указания должности. Полибий сообщает здесь об аграрном законе Гая Фламиния 232 г. до н.э., согласно которого были разделены на участки земли в Пикентине (Галатия). Полибий дает ему следующую оценку: «Закон этот провел ради снискания себе народного расположения Гай Фламиний и тем, можно сказать, положил начало порче нравов у римлян и породил следовавшую за сим войну римлян с названными выше народами». Примечательно, что Полибий увязывает начало кризиса нравов с плебейским трибуном Фламинием, хотя это и противоречит хронологически его схеме26. Имеется и еще один важный отрывок. Речь идет об обвинениях, предъявленных Публию Корнелию Сципиону в сенате27 и суде28 над ним (XXIII. 14)29.

Все три случая выходят за схему Полибия, поскольку ни законодательная, ни судебная деятельность трибунов в ней не нашла отражения. Бросается в глаза, что в обоих случаях трибунского судопроизводства не названы ни имя, ни трибунская должность инициаторов процесса. Если можно допустить, что имя инициатора процесса против Публия Клавдия было не известно Полибию, то представить себе, что он не знал инициаторов процесса против Сципионов, довольно сложно. Последующая историография четко указывает на трибунский характер процессов и называет имена их инициаторов (Liv. XXXVIII. 50). Сторонники радикальной критики источников склонны предполагать в краткости Полибия и отсутствии имен истинное положение ранней анналистики, связанное с отсутствием трибунских фаст. Если и можно усомниться в истинности трибунских фаст эпохи Ранней республики, то вряд ли приходится сомневаться, что Полибий хорошо знал инициаторов процессов против Сципионов, в доме которых он прожил 17 лет, входил в кружок Сципионов и имел вероятно доступ к семейным архивам известной фамилии. Следовательно в его репрезентации материала, связанного с трибунской деятельностью в законодательной и судебной сфере, проявляется истинное отношение автора к институту. Позиция греческого аристократа в отношении трибуната во многом видимо сходилась с позицией римского аристократа Сципиона Эмилиана, выведенного Цицероном в качестве одного из участников диалога «О государстве». В том числе, на отношение к трибунату Полибия должны были наложиться как атмосфера кружка, так и личное отношение Эмилиана к трибунату и трибунским процессам против его деда (Публия Африканского) и его брата (Луция Сципиона).

В заключение попытаемся объединить имеющуюся информацию и зададимся вопросом, почему трибуны не находят достойного внимания Полибия ни в исторической, ни в систематической части. Что касается исторической части, то тому можно найти вполне логичное, на первый взгляд, объяснение. Одной из очевидных причин этого является цель работы автора. Его «Всеобщая история» действительно является всеобщей, а не историей Рима, более того, не внутренней историей Рима. Автор определяет свою задачу так: «узнать, как и какого рода государственным строем покоренное почти все в обитаемом мире очутилось в единой власти римлян в течение неполных 53 лет» (I. 1. 5). Позже он вновь возвращается к этому: «Каким образом, когда и почему вся известная часть ойкумены оказалась во власти римлян» (III. 1. 4; VIII. 4. 3). В центре внимания историка – факт установления мирового владычества Рима30. Как предполагает А.Я. Тыжов, Полибий «стремится доказать греческому читателю, что Рим — наилучшее из всех государств и что поэтому римское завоевание — благо», в силу чего «теория смешанного государственного устройства является для Полибия всего лишь одним из аргументов этого доказательства»31. Действительно, его описание политической системы в Риме носит явно подчиненный характер, и не имеет целью сколь-нибудь подробный анализ римской политической системы. Для него важно лишь доказательство его смешанного характера. Однако такое доказательство поставило бы его только в ряд Спарты и Карфагена. Поэтому, сравнивая эти три смешанные системы, Полибий находит ряд дополнительных причин возрастания величия Рима, среди которых римская военная организация, законы, система воспитания, религия. Примечательно, что Полибий большее внимание в VI книге уделяет не схеме смешанной римской конституции, а военной его организации, как реальной силе римского владычества. Этим может быть объяснено и доминирующее обращение в исторической части к магистратурам, связанным с ведением военных действий: консулату, диктатуре, проконсулату и др. В этой логике, трибуны не рассматриваются Полибием как сила, способствовавшая Римскому могуществу.

Однако эта причинность обманчива, а информативность (точнее неинформативность) исторической части находится в полном соответствии с таковой в систематической. Если систематическая часть соответствует периоду расцвета римской смешанной конституции, то историческая, несомненно, должна была бы показать сложение этой системы и роль трибуната в сложении этой смешанной конституции. Однако эта роль полностью игнорируется здесь с тем, чтоб иметь возможность затушевать ее и в систематической части. Это, в конечном итоге, приводит к тому, что не смешанная конституция, а факторы иного порядка (военная организация) становятся главными в успешной гегемонии Рима.

Соответственно в систематической части трибунат не рассматривается прямо как орган, способствовавший равновесию системы, а умалчивание законодательной и судебной его ролей может говорить об отрицательном отношении к таковым (примечательно, что, неоднократно упоминая о народных собраниях других народов и законотворчестве, Полибий ничего не говорит о римской законодательной практике и собраниях в исторической части, хотя сенат упоминается многократно).

Странным может показаться сохранение в системе интерцессии против сената при отсутствии такового в отношении магистратуры. Причины этого не очевидны, особенно учитывая современную трактовку плебейского трибуната этого периода как института, стоящего на страже интересов сенатской аристократии32. Это возвращает к рассмотренному нами противоречию в концепции смешанной конституции Полибия, где основное противостояние состоит между народом и сенатом, а магистратура играет посредническую роль. Магистратура – лишь выразитель воли сената (она еще не превратилась в доминанту, какой будет у Цицерона). Это побуждает заметить, что троичная схема Полибия в определенной степени противоречит традиционной латинской системе оппозиций – patres et plebs, populus plebesque, populus senatusque, libertas populi et auctoritas senatum и др.33



Говоря об оценке трибуната Полибием, следует кратко остановиться и на эфорате. У Цицерона, а затем в новейшей литературе, они зачастую будут фигурировать вместе или один вместо другого, как институты негативной власти. При описании смешанной конституции Ликурга, Полибий вообще не упоминает об эфорах и соответственно об их месте в ней. В то же время, в сохранившейся части «Истории», мы встречаем упоминание эфоров (лакедемонских и мессенских) 26 раз, что выглядит несомненным диссонансом со схемой. Как полагают исследователи, поскольку в античности существовали две различные традиции создания эфората, относившие его как к Ликургу, так и к Феопомпу, то Полибий мог выбрать наиболее удобную для его схемы34. Не отвергая этого мнения, все же зададимся вопросом о естественном или намеренном характере этой информации. Нам представляется, что Полибий вполне осознанно не включил эфоров в систему, учитывая различный характер негативной власти эфоров и трибунов. Если эфоры противостояли царской власти, ограничивая ее, выражали интересы аристократии греческих полисов, то трибуны у Полибия являются выразителями воли народа и, как таковые, противостоят власти аристократии (сената). Это вполне может объяснить столь частое обращение к эфорам (положительным персонажам греческой конституции), и столь же редкое – к трибунам (отрицательным персонажам римской истории), ведущим, в конечном счете, к преобладанию народа в системе и упадку смешанной конституции.
III. Плебейский трибунат в концепции res publica Цицерона
Несмотря на значительный интерес к государственной теории Цицерона как в мировой35, так и в отечественной36 историографии, анализу оценки места и роли плебейского трибуната в концепции res publica Цицерона уделено немного внимания, при том, что сам Цицерон постоянно обращается в своих трудах как к оценке деятельности отдельных трибунов, так и института в целом. Более того, выражаясь фигурально, фантом трибуната преследует Цицерона на протяжении всей его жизни, и вовсе не фигурально, учитывая ту роль, которую сыграл в его жизни плебейский трибун Клодий и плебейские собрания по трибам, способствовавшие его изгнанию и распродаже собственности. Но именно плебейские трибуны во многом способствовали и его возвращению, и восстановлению в правах. Личные взаимоотношения с институтом, а также его реальная роль в политической жизни I в. до н.э., способствовали тому, что термины, связанные с трибунатом, стали наиболее цитируемыми Цицероном в различных его трудах и встречаются от первой работы (De inventione) до последней (Philippica XIV)37. Но именно это многообразие информации, которое дают нам труды Цицерона и, объять которое в рамках одной статьи невозможно, вынуждает нас, в отличие от труда Полибия, сосредоточить свое внимание только на диалогах «О государстве» (II. 57-59) и «О законах» (III. 9-11; 16-26), где автор постарался представить нам свою обобщенную оценку трибуната.

В целом, его оценка колеблется между оправданием трибуната как составной неотъемлемой части конституционного равновесия и приговором ему, как революционному учреждению, источнику мятежей и опасностей для власти principes и конституционного порядка38. Эта двойственность в основном ограничивается в «О государстве», в то время как в «О законах», превалирующей становится господствующая аристократическая традиция, делающая упор на инструментальные функции плебейского трибуната, направленные на стабилизацию конституционного порядка. Рассмотрим два диалога по порядку.



В диалоге «О государстве» (54 г. до н.э.) трибунату уделено очень мало места, как и в VI книге «Всеобщей истории» Полибия, послужившей, в значительной степени, его источником39. Однако это вовсе не указывает на его малозначимость в концепции res publica Цицерона, ибо без трибуната ее вообще невозможно представить. Впрочем сам этот факт косвенно указывает на позицию Цицерона. Чтобы лучше ее понять обратимся сначала к самому диалогу и основной его идее.

Первая книга диалога посвящена определению понятия государства как такового и идеального государства в частности. Согласно известного определения Цицерона, «государство есть достояние народа»40 (здесь и далее перевод В.О. Горенштейна). Идеальное же, к определению которого он неоднократно возвращается (I. 45; 54; 69; II. 41), то, что «образовано путем равномерного смешения трех наилучших видов государственного устройства»41 (т.е. regnum, civitas optimatium, civitas popularis – I. 42). Завершая теоретическую часть первой книги, Цицерон говорит, что лучшим из всех типов смешанных устройств является римское, «которое нам оставили наши отцы, получив его уже от предков» (I. 70). Действие диалога относится к 129 г. до н.э., что предполагает, что сложение смешанной конституции произошло задолго до этого времени, по крайней мере в эпоху классической Республики (287-133 гг. до н.э.), как полагал С. Л. Утченко42, но возможно, как следует из последующего исторического экскурса римской истории во второй книге «О государстве», и в еще более раннее время43. Отдаляя время сложения смешанного устройства, Цицерон отдаляет и время формирования единого populus, который, по его мнению, является не любым соединением людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединением многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов44. Ибо понять без этого его формулу res publica est res populi невозможно. Неслучайно одним из конституционных элементов Цицерона становится populus. И это не просто связано с калькированием греческого , как составной части Полибия, и не только потому, что понятия populus и plebs в эту эпоху нивелировались, на что часто указывают45, –Цицерон намеренно избегает употребления понятия plebs, используя его либо в разговоре о ранних временах (ante constitutionem mixtam), когда последний имел свои интересы отличные от populus, или говоря о современности, вкладывая в него зачастую негативный оттенок turba. Тем самым Цицерон намеренно подменяет интересы plebs интересами populus, при этом уподобляя интересы последнего интересам boni46, что, отчасти, исходит из его идеи concordia ordinum (базой единения здесь служат те же интересы boni, рассматриваемые как государственные). Цицерон, пишущий диалог в 54 г. до н.э., и неоднократно в 50-е годы указывавший на отсутствие в это время идеального государства в Риме, переносит это понимание и на время диалога («...в настоящее время его нет...», I. 71), датируя его утрату смертью Тиберия Гракха, стремления которого, как трибуна, вновь разделили единый римский народ на две части47. Здесь же он собственно указывает и на цель своей работы48: попытаться вернуться к mores maiorum и утраченному идеальному государству. Умаление интересов плебса весьма примечательно, поскольку сфера деятельности tribuni plebis автоматически переносится на populus, а учитывая определение, данное ему, и приписываемые интересы, трибунат оказывается (в подтексте) выразителем интересов boni.

О самом трибунате мы узнаем из уст Сципиона во второй книге De re publica, в историческом эскизе римской конституции, где Цицерон показывает процесс сложения идеального римского государства, которое было «создано умом не одного, а многих людей и не в течение одной человеческой жизни, а в течение нескольких веков и на протяжении жизни нескольких поколений»49. В этой связи трибунат – это одно из звеньев сложения идеального государства, поскольку способствует равновесию элементов. Его учреждение оправдывается суждением, что аристократия, после создания республики, предоставила слишком мало прав народу, когда природа государства побуждала к большему равновесию трех конституционных элементов. Цицерон утверждает, что стабильность государства может иметь место только в том случае, если существует безукоризненное конституционное равновесие: «Вы должны твердо помнить то, что я вам сказал вначале: если в государстве нет равномерного распределения прав, обязанностей и полномочий – с тем, чтобы достаточно власти было у магистратов, достаточно влияния у совета первенствующих людей и достаточно свободы у народа, то этот государственный строй не может сохраниться неизменным»50.

Из определения следует, что в то время как и магистратура, и сенат, в смешанной конституции, обладают potestas и auctoritas, т.е. реальной властью, за народом признается только право на libertas, термин, который в данном контексте в сущности звучит как личная свобода. Не будучи ничем защищенной, при переходе от regnum к власти сената и магистратов, она из-за вопроса долгов оказалась в опасности перед первой сецессией, поскольку несостоятельные должники арестовывались кредиторами и патрицианские магистраты признавали законность арестов (Cic. Rep. II. 58; ср. Liv. II. 28. 7; etc.)51. Таким образом, исходя из рассказа традиции, который указывает на то, что трибунат возник вследствие долгового вопроса, Цицерон косвенно вменяет плебейской магистратуре ius auxilium, право помощи гражданину от насилия со стороны магистратов и, вероятно, patres, которые не предприняли никаких действий для сохранения свободы. Как видим в системе senatus (auctoritas) – magistrates (potestates) – populus (libertas) трибуны не имеют отдельного места, однако они непосредственно связаны с populus, точнее с защитой libertas populi, и защищая таковую, способствуют сохранению системы в равновесии. Фактически, не обладая властью, народ оказывается пассивным элементом, основанием иерархической системы. Функция трибуна, обладающего potestas, сохраняя libertas populi, сохранять этот элемент системы в пассивном состоянии. Цицерон ничего не говорит здесь о законодательной власти трибунов. Вместе с тем, он приписывает трибунату функцию контрвласти: трибунат является не просто инструментом защиты личных прав граждан, но контрвластью, учрежденной для уравнения чрезмерной власти консулов, и право вето трибунов сравнивается с правом эфоров в Спарте и космов на Крите: «Ведь даже порядок, установленный Ликургом, не удержал греков в узде; ибо и в Спарте, в царствование Феопомпа, было назначено пятеро человек, которых греки называют эфорами, на Крите – десять космов, как их называют; как задачей плебейских трибунов было сдерживать консульский империй, так задачей тех должностных лиц было сдерживать царский произвол»52.

Та же концепция, в более полном и разработанном виде, содержится в диалоге «О законах» (III. 15-17), где целью трибуната провозглашается противодействие власти консулов, без чего она превратилась бы в деспотическую: «Поэтому Феопомп не без оснований противопоставил в Лакедемоне эфоров царям, а мы консулам – трибунов. Ведь консул обладает именно той властью, которая основана на праве: ему должны подчиняться все остальные магистраты за исключением трибуна, чья власть была учреждена позднее – для того, чтобы больше не могло совершаться то, что когда-то совершалось. Это прежде всего ограничило права консула, так как появился человек, на которого его власть не распространялась, и так как трибун мог оказать помощь другим людям – не только магистратам, но и частным лицам в случае их неповиновения консулу»53.

В этой перспективе, трибунат оказывается уже не демократическим завоеванием народа, стремящегося избежать насилия аристократии (как в «О государстве»), но институтом, созданным, чтоб избежать опасности regnum со стороны консульской власти54. Примечательно, что здесь он говорит об auxilium не только частным лицам, но и другим магистратам, чем косвенно заявляется, что трибунат должен служить интересам руководящей аристократии, и всегда препятствовать тому, чтобы кто-либо из этой группы не приобрел чрезмерной личной власти55. Примечательно также сравнение с эфорами Спарты, которые, согласно традиции, возникли как демократическое завоевание, но в реальности создали более сильный контроль аристократии над правительством, что замечал уже Плутарх в своей биографии Ликурга (29)56.

Действительно, это сравнение оказывается совершенно исторически не корректным. Эфорат и трибунат различались несомненно и по происхождению, и по своей изначальной функции. Однако это сравнение позволило Цицерону абстрагировать трибунов от plebs’а, включить в состав римской аристократии и сделать выразителями интересов civitas (=boni).

Общая двойственность оценки трибуната, которая присутствует у Цицерона, проявляется в «О государстве» в диллеме: либо должно считать трибунат необходимым завершением того естественного процесса, который привел к усилению демократического элемента и конституционному равновесию, а значит способствовал сложению идеального государства, либо злом, которого можно было бы избежать при более умном подходе patres к решению проблемы долгов. С одной стороны, Цицерон говорит о естественном законе (в De re publica это natura), которому подчиняется процесс сложения смешанного государства, и который выше любого человеческого закона, с другой, субъективно допускает возможность существования свободы народа, как составной части смешанной конституции, и без трибуната, если бы patres были более лояльны в отношении долгов. Цицерон указывает, что «разумного основания для этого (учреждения трибуната – А. П.), пожалуй, не было». В этой фразе и личный упрек трибунату, и упрек оптиматам, не способным повторить concordia ordinum, сложившуюся во время его консульства для борьбы с Катилиной. Распад concordia на partes, ведет Цицерона к подчинению требованиям natura, что мы встречаем уже у Лукреция Кара в его De rerum natura. Natura побуждает к равновесию и Цицерон оправдывает защиту трибунами libertas народа, но другие полномочия трибуната, в частности, его законодательную функцию, Цицерон здесь вовсе не рассматриват, как противоречащую этому равновесию. В других же работах – это опасный источник мятежей. Мы видели, что в реальности за народом в его идеальном государстве признается только право на libertas. При этом libertas Цицерон часто связывал с ius или lex57, поэтому в законах и в их соблюдении должна была состоять суть и защита libertas. Ассоциация между lex и libertas приобретает чисто консервативное значение, поскольку libertas строго связана с абсолютным соблюдением конституционного порядка. Консервативная традиция превозносит это значение libertas, а Цицерон всегда отстаивает ее юридидическое выражение: auxilium и intercessio трибунов, а также институт provocatio58.

Строго говоря, политическая libertas должна состоять в праве голосования, но здесь Цицерон выдвигает оговорки и ограничения, не признавая принцип равного голосования, предпочитая центуриатное цензовое собрание (Resp. II. 40). Он исключает из понятия libertas право народа участвовать в управлении государством. Это связывается с отрицательной, в основном, оценкой законодательных инициатив трибунов, определяемых как мятежные, нарушающие согласие и социальный порядок. Отрицательное суждение о законодательной власти трибунов, мы встречаем уже в его трех консульских речах об аграрном законе (De lege agraria. I-III). Трибунские аграрные законы рассматриваются им всегда как неприемлемые для boni (De off. II. 78-79). Во многом отрицательная оценка трибунских инициатив связана и с его собственным изгнанием, посредством решения, принятого собранием триб под руководством плебейского трибуна Клодия. Равно отрицательное суждение высказывается о власти трибунов предпринимать судебные процессы против boni. Инициативы трибунов законодательного плана и судебного обычно определяются им как furor tribunicius (трибунское бешенство, ярость)59.

В отличие от Полибия, Цицерон умалчивает об интерцессии трибунов против постановлений сената и делает это вполне осознанно, что будет лучше видно в De legibus, где от умолчания он перейдет к фактическому «реформированию» отношений между сенатом и трибунатом. Это умолчание многозначно и навеяно, в значительной мере, политической практикой 60-х годов: оно предполагает обязательность постановлений сената, a priori рассматриваемых за «истинные», а также более «близкие» отношения того и другого, в отличие, например, от консулата, отдельные члены которого могут стремиться к regnum и должны поэтому (в духе сенатской политики) встречать intercessio трибунов. Это новаторство заранее оправдывается Цицероном в первой книге, где автор выражает недоверие ко всем «умозрительным» теориям греков (e.g. I. 36).

Диалог «О законах» (52 г. до н.э.), к которому Цицерон обратился по примеру Платона (I. 15), должен был по замыслу автора дополнить De re publica. Если в последнем он показал, что составляет структурную основу смешанного государства, то в первом он определяет те обычаи и законы, которые лежали в основе этого идеального государства и позволяли ему быть таковым. Цицерон включает в них ряд традиционных норм, присущих религиозному и государственному строю республиканского Рима. В то же время он прибегает к новшествам, которые не остаются незамеченными участниками диалога (III. 12), и признаются самим автором (Марком), одним из участников диалога (Ibid). Он подчеркивает, что именно такие законы соответствуют наилучшему государственному устройству, как и приведенное им распределение прав магистратов и тех «кто ведает делами» (magistratibus iisque qui praesint. – Ibid). Поэтому обратимся к анализу государственных законов. Уже в первой книге De legibus Цицерон предупреждает, что его понимание закона отклоняется от понимания толпы (I. 19). Он дает закону ряд взаимосвязанных определений. Все они трактуют его как естественный закон, как высший разум, как волю божества, как меру справедливости60. Тем самым закон и право сакрализуются Цицероном. Общность интересов, которая была провозглашена в De re publica, необходимая для создания и функционирования civitas, дополняется теперь им общностью закона и права, связывающих ее с богами (I. 23). Все отношения в идеальной общине поэтому должны следовать этим божественным законам, а все человеческие установления должны сообразовываться с ними. Те же, что отходят от них, не могут рассматриваться ни как справедливые, ни считаться законами – к этому числу могут относиться как законопроекты отдельных магистратов, так и решения, принятые народным собранием61. В этом можно видеть намек Цицерона на несправедливые, с его точки зрения, законы, проводившиеся плебейскими трибунами. Впрочем он не отказывает трибунату в праве на существование, напротив, он перечисляет трибунов, с указанием их функций, при перечислении должностных лиц идеального государства: «Те, кого плебс изберет, числом десять, в свою защиту – ради оказания помощи против самоуправства, да будут трибунами плебса и, если они наложат запрет на чье-либо решение или предложат плебсу вынести какое-нибудь постановление, то да имеет это силу; да будут трибуны неприкосновенны и да не оставляют они плебса без своей помощи»62.

Тем самым Цицерон признает здесь ius auxilii и ius prohibendi трибунов, их неприкосновенность и право принимать законы — права и полномочия, полученные ими еще в эпоху сословного противостояния. Сам язык его законодательства довольно архаичен и близок к языку архаического законодательства, что приводит к тому, что он здесь, в согласии с историческими реалиями, говорит о plebs, а не populus.

Вслед за тем он дополняет полномочия трибунов: «...трибуны, которых плебс изберет для себя, да будут вправе обращаться к «отцам»; они же да вносят на рассмотрение плебса то, что будет полезным. Те предложения, которые будут обсуждаться перед народом или перед «отцами», да отличаются умеренностью»63.

Признавая очевидный факт законодательства трибунов, Цицерон, вместе с тем, оговаривает его характер – законы, вносимые трибунами и принимаемые плебсом должны быть полезны и умеренны (что несомненно он сам относит к сфере новшеств). Естественно, что полезность эта определяется не пользой плебса (собственные интересы которого, как мы видели выше, Цицероном отрицаются), а стабильностью civitas, стабильностью сложившегося status quo, то есть, прежде всего, пользой boni. Об этом же говорит и его апелляция к умеренности. К «новшествам» можно отнести и последующий пассаж Цицерона: «Если во время обсуждения вопроса возникнут беспорядки, то да будет это поставлено в вину тому, кто произносил речь. Совершивший интерцессию по пагубному делу да считается гражданином, принесшим спасение»64. Хотя действующее лицо и не указано в обоих случаях, но оно очевидно. Оба тезиса имеют в виду трибунов и направлены против их «furor»; их неотвечающие usus решения объявляются «rei malae», а трибун, выступивший на стороне boni, объявляется salutaris civis (ниже Цицерон раскроет это на примере Тиберия Гракха и Марка Октавия – III. 24). Не безосновательна также гипотеза Томаса Яна, который, рассматривая фразу Цицерона «Eius (senatus – А. П.) decreta rata sunto» (III. 10), и сопоставляя ее содержание с историческими реалиями первой половины I в. до н.э., предположил, что она направлена на умаление интерцессии трибуна65 в отношении сената. Все это говорит о том, что ряд новшеств Цицерона коснулся именно трибуната, и все они направлены на его подчинение сенату, в чем, отчасти, проявляется общее для мировоззрения Цицерона стремление вернуться к практике классической Республики, ко времени, когда смешанная конституция существовала, а трибуны не выступали против сената, выражая волю нобилитета66.

Следует заметить также, что трибуны, как нам представляется, не включаются Цицероном в число магистратур, ибо перечисление магистратов (III. 6-9) – консулы, младшие магистраты, эдилы, цензоры, преторы – завершается диктатором, после чего следует фраза: «Других магистратов да не будет» (III. 9). Плебейские трибуны названы уже после этой фразы. Исключение трибунов из числа магистратов весьма примечательно. Оно отражает сложившуюся традицию разделения магистратов на plebis и patricii, и умаление патрицианской традицией первых67. Такой расклад позволяет Цицерону, с одной стороны, в очередной раз умалить трибунат и показать его особость, а с другой, сохранить логичность его трехчленной системы идеального государства (сенат-магистратуры-народ), где трибунат, следуя словоупотреблению Герцога68, есть орган «народной» власти, охранитель libertas populi.

Более же явно отношение Цицерона к трибунату проявляется в дискуссии, которая разворачивается между братьями Квинтом и Марком после представления последним своих законов. Фактически она ставится во главу всего последующего разговора.

В отрывке De leg. III, 16, цитированном выше, первоначальная функция трибуната, auxilium против произвола консулов, представлена не столько как защита интересов и libertas плебса, сколько как инструмент препятствования избытку власти отдельного магистрата в руках правительства оптиматов. Собственно в этом пункте разворачивается дискуссия двух братьев: либо должно рассматривать трибунат как вредный для власти оптиматов, как полагал Квинт, определивший его как «великое зло» (III. 17), либо скорее как полезный, как полагал Марк (III. 23). Тема конституционного равновесия здесь совершенно отбрасывается и оба брата соглашаются в оценке трибуната как института вредного, хотя для Квинта он есть абсолютное зло, в то время как для Марка — меньшее зло, которое было сохранено, поскольку позволяет избежать еще большего зла. Основой суждения для каждого является стабильность правительства оптиматов.

Квинт, выступая против власти трибунов, намекает на ее незаконность («возникла во время мятежа и для мятежа» – III. 19)69 и высказывает в адрес трибунов обычные обвинения, из набора аристократической пропаганды: стремление аннулировать общественные различия, ставя ничтожных в один ряд с principes; предложения аграрных законов, наносящих ущерб boni viri, подобные законам Гая Фламиния или Тиберия Гракха; опасности для clarissimi viri, исходящие из раздоров и мятежей (III. 19-20)70. Квинт завершает речь похвалой в адрес Суллы, так как тот вернул власть трибунов к первоначальному ius auxilii, отобрав у них способность законодательствовать и организовывать судебные процессы против магистратов, и порицает Помпея, который в 70 г. до н.э. восстановил древние полномочия трибуната (III. 22).

Критическое восприятие Квинтом трибуната полностью разделяется Марком. Но в то же время Марк говорит о необходимости диалектически подходить к оценке трибуната, помня наряду с его отрицательными чертами и о положительных. По его мнению, важной чертой трибуната является то, что он позволяет сдерживать жестокость народа. Этот тезис оказывается фактически подменой высказанного ранее, что трибунат противостоит самоуправству магистратов. Таким образом, трибунат защищается Цицероном не потому, что тот защищает народ от произвола аристократии, но потому что если бы он не находился во главе vis populi, то она была бы гораздо более дика и необузданна. Цицерон добавляет, что «когда у народа есть вожак, то она иногда бывает более мягкой, чем при отсутствии вожака». Поэтому трибунат и полезен, поскольку сдерживает темперамент народа: «вожак помнит, что он действует на свою ответственность, народ же, в порыве своем, опасности не сознает»71.

Трибунат, появляющийся в «О государстве» как зло, которого ratio могло избежать, но не избежало, в «О законах» напротив становится плодом ratio политиков, sapientia maiorum: «...но оцени проявившуюся в этом мудрость наших предков: после того, как «отцы» предоставили плебсу власть, он сложил оружие, мятеж прекратился, и было найдено разумное решение, благодаря которому простые люди могли считать себя равными первенствующим, а в этом одном было спасение государства»72.

То, что пугало Цицерона в «О государстве» и вело к умолчанию, краткости и противоречивости изложения, в «О законах» более ничуть не пугает, ибо найден теоретический выход из тупика. Учреждение трибуната оказывается средством сдерживания народного стремления к достижению равенства: получив трибунат, низы были фактически обмануты в своем стремлении уравняться политически с верхами, имея конституционный орган, который теоретически представлял их интересы, но в реальности положение вещей осталось прежним, и государство было прочно сохранено в руках principes.

Цицерон добавляет, что principes имеют средство удобное и простое, чтоб нейтрализовать революционные действия трибуната — вето одного члена коллегии может парализовать любую инициативу коллег; не было трудно поэтому найти среди 10 трибунов одного sana mente, способного погасить опасный пожар (III. 24). Термин sana mente или sanus использовался часто Цицероном в качестве эквивалента bonus, в противопоставление к furiosus (классическим примером того и другого здесь служат Октавий и Тиберий Гракх).

Из речи Марка следует вывод, что трибунат не представляет опасности господству сената и principes, но напротив служит препятствием любому опасному движению со стороны плебса. На возможное возражение Квинта, Марк отвечает, что Гракхов было только двое. Центральное ядро его аргументации сконцентрировано во фразе: «если высшее сословие не навлекает на себя ненависти, то и плебс не вступает в опасную борьбу за свои права». По мнению Цицерона, нивелирующего интересы plebs’а (populus) и boni, плебс получил формальное признание собственных прав в ходе сословной борьбы, доволен этим и теперь подчиняется власти оптиматов добровольно. Он заключает свою аргументацию, настаивая на политической необходимости предоставить народу орган для защиты libertas. Однако исходит при этом вовсе не из интересов плебса – оказывается предоставление libertas плебсу способствовало тому, что народ сам уступил свою власть аристократии. Получив в лице трибунов то, что желал (libertas), plebs утратил необходимость стремиться к чему-то еще. А трибуны, времени Цицерона, такие как Клодий, уже не отражают интересы народа, и поддерживаются лишь бандой рабов и наемников. В силу этой логики, Помпей поступил мудро, восстановив трибунат и его начальные полномочия, потому что народ не мог отказаться от права, которым долго пользовался (III. 26) – согласно Цицерона, опасно и напрасно отменять уступку, сделанную народу, которая касалась его libertas. Но при этом важно сделать так, чтобы народные завоевания были частными и не затрагивали auctoritas bonorum. Цицерон поддерживает здесь Помпея за то, что тот, возвратив полномочия трибунату, изъял инициативу из рук опасных демагогов.

Как видим, трибунат более не рассматривается здесь Цицероном как элемент необходимый для конституционного равновесия, не говориться о его функции балансира с целью ограничить возможности аристократии, как было высказано в «О государстве», ничего не говорится и о полезности трибунского законодательства. Трибунат здесь — лишь удобный инструмент для того, чтобы обеспечить монополию власти boni, дав народу лишь иллюзию libertas, которая в политическом отношении не имеет какой-либо реальной сущности.

Это суждение Цицерона имеет свое историческое оправдание в эволюции функций и характера плебейского трибуната73, который будучи в эпоху Ранней республики оружием сословной борьбы патрициев и плебеев, после образования нового патрицианско-плебейского нобилитета, превращается все более в выразителя воли сенатской аристократии и защитника незыблемости конституции, затем, в период от Гракхов до Суллы, вновь частично приобретает характер революционного органа, но после восстановления полномочий по lex Pompeia 70 г. до н.э., становится инструментом борьбы оппозиционных группировок, стремящихся к политической гегемонии.


***

Подведем некоторые итоги. В трехчленной смешанной конституции Полибия и Цицерона несомненно имеется значительное сходство; его можно найти и в общей (явной или нет) негативной оценке института плебейского трибуната, хотя роль, отводимая в конституции трибунату, как и способы ее репрезентации, значительно разнятся.

Несмотря на различный жанровый характер трудов, трибунат для авторов не предмет исторического анализа (в том числе и для знаменитого историка), а политический институт, вырванный ими из контекста реальной жизни и выполняющий двойственную инструментальную функцию – с одной стороны, инструмента реального политического действия, с другой, инструмента выражения авторского мировоззрения, инструмента политической борьбы, выражения идеологии определенного социального слоя. Поэтому из характеристики института, представленной Полибием и Цицероном, можно не столько узнать о самом институте (хотя и о нем несомненно тоже), сколько о том, что хотели бы видеть в нем авторы (в большей мере это относится, пожалуй, к Цицерону).

Заслугой Полибия можно считать перенос греческой трехчленной модели смешанной конституции на римскую реальность. Учитывая новаторство этой идеи, следует полагать, что Полибий первым был вынужден определять место римского института трибуната в греческой схеме, в чем грек несомненно должен был опереться на мнение, выработанное в среде кружка Сципионов. Позиция Эмилиана едва ли была однозначной. Именно трибуны инициировали процессы против его предков, но они же, в лице Семпрония Гракха, способствовали и их защите (Liv. XXXVIII. 50-60). Следует видимо принять за истину высказывания, приписываемые Цицероном Эмилиану в его диалоге «О государстве», где последний рассматривает трибунат как меру вынужденную, но способствовавшую равновесию смешанной конституции. При этом должно помнить, что расхождение в позициях (в частности, в сфере аграрного законодательства) привело к охлаждению отношений между Тиберием Гракхом и Сципионом, а впоследствии, не демократическая позиция, занятая Сципионом в 129 г. до н.э. и приведшая к ограничению деятельности аграрной комиссии, поспособствовала его смерти74.

Для Полибия трибунат — орган, способствовавший равновесию, прежде всего, посредством intercessio против решений сената. Он отвергает его роль в законодательной и судебной сфере, что несомненно подчеркивает отношение к нему как к вынужденной необходимости для сохранения баланса интересов между сенатом и народом (подобный подход способствовал развитию в дальнейшей историографии идеи «негативной» трибунской власти). Полибий выражает свое неприятие института прежде всего через лаконичность информации о нем, замалчивание позитивных актов и полномочий. Важной в концепции Полибия является констатация народного характера трибунской власти, что, впрочем, умаляется сепаратным рассмотрением полномочий народа и трибунов, а также ликвидацией понятия plebs, как особой части populus, и, в связи с этим, утратой особого характера трибунов как tribunus plebis. Несмотря на трехчленную схему, трибунат фактически выступает инструментом сдерживания только сената, что может быть выражением традиционной дихотомии (senatus populusque), личной практики взаимоотношений магистратов семьи Сципионов с трибунами, но, прежде всего, реальной практики, когда противостояние отдельных представителей высшей магистратуры не стало определяющим во взаимоотношениях с сенатом. В конечном итоге, трибунат, как орган народной власти, способствовавший выражению его воли, делается Полибием ответственным за упадок равновесия в смешанной конституции за счет усиления доминирования народа, власть которого признавалась и Сципионом, и Полибием наихудшей75.

Двойственность в оценке плебейского трибуната присуща и Цицерону. Однако, в его позиции, проявляется ряд черт, связанных с изменением политической ситуации в Риме к сер. I в. до н.э., усугубляются негативные характеристики института, значительно развиваются политические и риторические спекуляции в его репрезентации. Кроме этого, можно говорить и о дальнейшей консервативной эволюции взглядов на трибунат.

Трибунат для него – институт, выросший из мятежа и для мятежа; институт вынужденный, но необходимый, прежде всего, для противостояния произволу консулов, а не сената. Основная идея Цицерона – подчинить инструментальные функции трибуната сенату, который в связи с кризисом, в значительной мере утратил свое влияние. В этой связи, от практики умолчания Полибия, Цицерон переходит к практике переопределения его полномочий и функций, благодаря чему трибунат из органа защиты свободы плебса превращается в орган защиты интересов civitas в целом, понимаемых как интересы boni, а затем и вовсе в орган защиты аристократии от произвола народа.

A. A. PAVLOV



Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
  1   2   3

  • I. «Всеобщая история» Полибия и трибунат
  • III. Плебейский трибунат в концепции res publica Цицерона