Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Персонологическая генристика Введение




Скачать 380.26 Kb.
страница1/2
Дата06.07.2017
Размер380.26 Kb.
  1   2
В.В. Дементьев

Персонологическая генристика

0. Введение

Персонологическая генристика – направление теории речевых жанров, которое естественным образом складывается на пересечении данной теории с теорией языковой личности / лингвоперсонологией, подобно тому как внутри общей теории дискурса естественным образом выделяется персонологическое направление (в любом тексте / дискурсе очень значимо авторское, личностное начало).

Когда М.М. Бахтин в своей широко известной статье «Проблема речевых жанров» дал определение речевого жанра и тем самым заложил основы будущей теории речевых жанров, в этой будущей теории им уже был намечен личностный аспект речевого жанра:

«Речевая воля говорящего осуществляется прежде всего в выборе определенного речевого жанра. Этот выбор определяется спецификой данной сферы речевого общения, предметно-смысловыми (тематическими) соображениями, конкретной ситуацией речевого общения, персональным составом его участников и т. п. И дальше речевой замысел говорящего со всей его индивидуальностью и субъективностью применяется и приспособляется к избранному жанру, складывается и развивается в определенной жанровой форме» [Бахтин 1996: 180-181].

Как представляется, главные жанрово-персонологические идеи Бахтина, содержащиеся в цитированной статье и в более ранних работах («Проблемы поэтики Достоевского», «Творчество Франсуа Рабле…», в вышедшей под именем В.Н. Волошинова книге «Марксизм и философия языка»), могут быть сведены к следующим: личность говорящего проявляет свою (относительную) свободу с формальной стороны – в варьировании формы высказываний в пределах, заданных жанром (Бахтин отмечал, что у разных жанров эти пределы разные, например у военной команды и непринужденной беседы); личность слушающего – с содержательной стороны: его свобода – это свобода интерпретации сказанного говорящим, и тоже в пределах, заданных жанром. Слушающий решает, когда говорящий уже раскрыл тему («тему речевого жанра», по Бахтину), а значит, «можно» отвечать (в этом смысле роль адресата в ситуации общения видится более важной, чем адресанта; отметим, что из этого исходят некоторые направления современной коммуникативной лингвистики, в частности «интеракционная модель коммуникации» [Schiffrin 1994; Sperber, Wilson 1995]).

Подобно языку [Жанры речи 2009], жанр выступает для личности в двоякой роли: с одной стороны, дает чрезвычайно богатые возможности для общения и самовыражения, с другой – неизбежно ограничивает индивидуальность, заставляет «говорить как все».

К сожалению, несмотря на то, что данный аспект периодически затрагивается в работах общежанроведческого характера [Балашова 1999; 2002; Баранов, Мирошниченко 2007; Бойко 2005; Гуц 1997; Леонтьев 1999; Орлова 1999; Сахарова 2009; Седов 1999a, 1999b, 2007] либо общеперсонологического характера [Аксиологическая линвистика 2005; Голев 2006; Иванчук 2005; Карасик 2002; 2004; Карасик, Дмитриева 2005; Карасик, Ярмахова 2006; Лемяскина 1999; Милёхина 2006; Парсамова 2003; 2004; 2005; Саломатина 2005; Личностные аспекты языкового общения 1989; Роль человеческого фактора в языке 1988; Человеческий фактор в языке 1991, 1992; Языковая личность 1996, 1998, 2001], задачи персонологической генристики как самостоятельного направления теории речевых жанров еще никем не были четко сформулированы.

По нашему мнению, к важнейшим следует отнести теоретическую задачу дискурсивного моделирования (персонологическая генристика вводит в обиход общей дискурсивной теории два основания дискурсивной типологии, соответствующие двум основным аспектам проблемы «жанр и языковая личность», – речевой жанр через призму языковой личности и языковая личность через призму речевого жанра) и практическую задачу описания речевого материала. (По всей видимости, сюда было бы правильно включить все случаи использования данной языковой личностью речежанрово оформленных высказываний – то есть фактически речи во всей полноте, поскольку и фактор адресата, и конкретное речежанровое оформление, безусловно, релевантны для любого типа речи.)

1. Теоретические проблемы персонологической генристики:

два основания дискурсивной типологии

В классификации, построенной на основании «речевой жанр через призму языковой личности», выделяются типы РЖ на основе того, чтó они, так сказать, дают языковой личности. С этой точки зрения важнейшими признаками РЖ будут, с одной стороны, степень предоставляемой данным жанром свободы / самовыражения, с другой стороны, наоборот, степень ограничения самовыражения, а также ограничения восприятия мира / ситуации общения / собеседника: «речежанровые картины мира», стоящие за разными жанрами, обусловливают разную аспектуацию, или число воспринимаемых аспектов мира [Слышкин 2004: 182-184].

Данное основание классификации РЖ – разграничение стандартизированных жанров типа приветствия и поздравления, где говорящий очень мало что может привнести от себя, и более «свободных» жанров – предложено М.М. Бахтиным [Бахтин 1996: 181-182], но осталось почти незамеченным широкой лингвистической общественностью. (Во всяком случае, даже один из наиболее тонких исследователей речежанровых идей Бахтина В.М. Алпатов назвал данную идею «скорее относительной, чем абсолютной» [Алпатов 2005: 322]). Возможно, это связано с тем, что данная идея высказывается Бахтиным непосредственно после идеи о первичных и вторичных РЖ, как бы вскользь, и больше Бахтин к ней никогда не возвращался, тогда как проблема вторичных РЖ частично затрагивается в статье «Проблема речевых жанров» и в архивных записях к ней.

В то же время ряд работ в современной лингвистике посвящен творческому развитию данной идеи, хотя и не все исследователи при этом упоминают М.М. Бахтина и даже используют термин речевой жанр.

Так, в лингвистике текста эта степень жесткости, или структурированности, понимается как элементы собственно текстовой системности. Современная лингвистика текста располагает разработанной методикой для выявления и описания таких моментов [Кожевникова 1979: 53-54; Сиротинина 1994: 106-122].

Идея о существовании разных типов жанров / текстов, различающихся степенью своей жесткости / свободы, получила некоторое развитие в современной теории дисурса – как степень формализации дискурса, особенно при изучении ритуального дискурса, где моменты формализации наиболее очевидны. Так, В.И. Карасик [2002: 400] разграничивает мягкую и жесткую формализацию ритуального действия в зависимости от того, насколько жестко фиксированы те или иные параметры ситуации ритуального взаимодействия. В кандидатской диссертации аспирантки В.И. Карасика М.Г. Извековой показывается, что наивысшей степенью ритуализации (и, соответственно, наиболее жесткой формализацией) обладают такие жанры педагогического и медицинского дискурса, как экзамен и операция; меньшей степенью ритуализации (мягкой формализацией) – занятие, консультация/прием [Извекова 2006: 173].

Одним из наиболее принципиальных моментов названных моделей, восходящих к сформулированной М.М. Бахтиным идее о существовании типов жанров / текстов, различающихся степенью своей жесткости / свободы, является представление о том, что степень жесткости речи / текста прямо связана с особенностями интерпретативной деятельности адресата речи – точнее, интенсивность интерпретативной деятельности адресата речи обратно пропорциональна этой степени жесткости. Именно эта идея лежит в основе классификаций «текстовых смыслов», предлагаемых, например, И.Р. Гальпериным [1981], М.Ю. Федосюком [1988: 12-13], К.Ф. Седовым [1993: 5-15], В.В. Дементьевым [2006: 78-99] и др.

В настоящем сборнике данная проблема решается, например, в статье Т. Е. Водоватовой и О.В. Мурдускиной на материале аномальных английских высказываний, специфика которых, по мнению авторов, состоит именно в расширенной интерпретации.

Следует отметить, что жанрово-дискурсивная классификация, основанная на общей степени жесткости жанровой модели, очевидным образом пересекается с другими классификациями РЖ – например, такими широко известными, детально разработанными в современном жанроведении классификациями, как деление речевых жанров на первичные и вторичные (в разных пониманиях «вторичности»), прямые и косвенные (о них можно сказать то же самое) либо деление коммуникативно-речевых единиц по степени абстракции на речевые жанры, стратегии, тактики и т. п. Конечно, через посредство коммуникативно-речевых стратегий и тактик тоже выражается языковая личность, более того – (внутрижанровые) стратегии и тактики, как единицы меньшего уровня абстракции, чем жанры, более непосредственно связаны с состояниями и интенциями языковой личности. Наконец, целый ряд стратегий, выделяемых исследователями (например, [Иссерс 1999; Олянич 2004; Паршина 2005]), непосредственно соотносится с коммуникативными целями самопрезентации и самовыражения языковой личности (стратегии самопрезентации).

В классификации, построенной на основании «языковая личность через призму речевого жанра», выделяются типы языковых личностей в зависимости от умений / способностей / предпочтений / репертуара используемых РЖ. На первый план выходят объем и более детальные характеристики речежанровой коммуникативной компетенции языковой личности:

«Отличия в целях и задачах коммуникации, с одной стороны, в индивидуальном речевом опыте и речевой компетенции – с другой, требуют от говорящего изменений в стратегиях речевого поведения и речевой деятельности. Порождение и смысловое восприятие речевых произведений (дискурсов) в разных коммуникативных условиях опирается на неодинаковые речемыслительные механизмы» [Седов 2002: 40]; «Такие жанровые предпочтения в речевом поведении мотивируются чувством речежанровой идентичности, т. е. определением своего/чужого по жанровому признаку. Степень владения/невладения личностью нормами речежанрового поведения, тяготение к тем или иным жанрам могут стать основой для типологии проявлений коммуникативной компетенции» [Седов 2010: 187].

Безусловно, Константину Федоровичу Седову принадлежит пальма первенства в комплексном изучении речежанровой компетенции языковой личности лингвистическими, психолингвистическими и онтолингвистическими методами. Жанроведы хорошо знакомы с его трудами, начиная от первых опытов психолингвистического анализа жанров речи [Седов 1999a, 2002] до развернутой типологии коммуникативной компетенции в рамках разрабатываемого им дискурсивного подхода к языковой личности, «лингвистики индивидуальных различий» [Седов 2007, 2010]. Своеобразным итогом многолетних исследований ученого стала обобщающая статья «Речежанровая идентичность как компонент коммуникативной компетенции личности», вошедшая в настоящий сборник.

Является значимой связь данной классификации с существующими горизонтальными / вертикальными классификациями языковых личностей.

Горизонтальная модель в лингвоперсонологии предполагает фиксацию набора используемых, известных и предпочитаемых данной языковой личностью жанров, реконструкцию данного набора в виде поля с центром и периферией, соотнесение с другими лингвоперсонологически значимыми полями. На этом основании языковая личность относится к определенному типу – социальной группе (возраст, профессия), собственно лингвистической группе (идиолект, лексикон, грамматикон). Следует отметить, что такая фиксация – обязательная составляющая речевого портретирования.

Говоря о данном направлении, нельзя не отметить еще одну группу исследований в отечественной лингвистике, пока не очень многочисленную, но, думается, перспективную, – изучение диалектологами феномена «диалектной языковой личности». Этой проблемой активно занимаются сибирские ученые (Томск, Хабаровск, Кемерово), например, ей посвящены докторская диссертация Е.В. Иванцовой [2002], кандидатская диссертация О.А. Казаковой [2005]. В настоящий сборник вошла статья Е.В. Иванцовой о жанре потчевания в традиционной народной культуре, развивающая идеи Томской диалектологической школы.



Вертикальная модель в лингвоперсонологии предполагает не «простую» фиксацию, а определение уровня культуры, владения языком / речью (объем языковой и коммуникативно-речевой компетенции), а также нравственного развития данной языковой личности. Это в большей степени аксиологическая / оценочная, стадиальная или онтологическая классификация, где за выделением разных типов языковых личностей стоит идея «роста», совершенствования – ср. такие типы, как элитарная – среднелитературная языковая личность; кооперативная – конфликтная; эгоцентрик – конформист – актуализатор; наконец, типов, выделяемых на основе склонности данной языковой личности к креативности / кооперации / инициативности (здесь оценочность видна уже из названий типов личностей). Многие классификации и выделяемые в них типы личностей естественным образом имеют речежанровое выражение: креативные личности владеют «творческими жанрами», такими как жанры художественной речи, занимательный рассказ, изощренный тост, и способны к творческому переосмыслению жанров, кооперативные – используют жанры кооперативного, гармоничного взаимодействия, инициативные – используют большое число жанров и способны быстро переходить от жанра к жанру и т. п.1

Сам факт владения / невладения теми или иными жанрами иногда может свидетельствовать об уровне развития языковой личности. В отличие от классификаций горизонтального типа, речь идет о неповседневных, выучиваемых жанрах (жанры научного, официально-делового, художественного общения, тост, светская беседа).

Вертикальная модель в целом тоже представляется полезной для задач речевого портретирования, хотя, конечно, характеристики такого рода следует давать очень осторожно.

В некоторых случаях оценочность, присущая той или иной классификации, выступает как вполне объективный критерий. Так, «элитарная языковая личность» выделяется на основе объективной полнофункциональности, то есть степени владения типами и стилями речи в разных функциях и сферах [Гольдин, Сиротинина 1993]. Следует признать объективными критерии, используемые в онтолингвистике для выявления уровня овладения родным языком [Петрова 2000; Гуц 2005; Цейтлин 2009]. Столь же, по-видимому, объективный критерий лежит в основе анализа текстов, порождаемых языковой личностью на чужом языке, – выделяются типы языковых личностей по уровню овладения иностранным языком [Даштоян 2005; Смирнова 2010]. В то же время довольно трудно согласиться, например, с общим и однозначным определением русского коммуникативного поведения как менее правдивого и менее толерантного по сравнению с американским [Стернин, Стернина 2001: 98-99].

В некоторых исследованиях рассматриваются речевые жанры в аспекте авторской индивидуальности, например, в кандидатской диссертации И.В. Самойловой – речевые жанры научного дискурса [2009].

В настоящем сборнике данный аспект рассматривается в статье Н.В. Орловой, посвященной жанровой идентификации языковой личностью необычной коммуникативной ситуации. Автор анализирует тексты записанных ею «необычных интервью» с информантами-нефилологами, которых с автором связывают родственные или дружеские отношения. Целью работы является выяснение того, какими свойствами языковой личности обусловлен выбор того или иного речевого жанра.

Наконец, говоря о проблеме «языковая личность через призму речевого жанра», нельзя не сказать об особом типе жанров речи, суть которых состоит в характеристике человека, – таких как стремящиеся к объективности портретирование, характеристика (официальная и неофициальная) и выраженно оценочные комплимент, лесть, сплетня, насмешка [Никитина 2005; Седова 1999].

В настоящем сборнике эта проблема развивается в статьях В.И. Жельвиса (посвященной жанру обзывания как своеобразной характеристике человека: это «различные эпитеты, которыми награждают друг друга люди, критикуя деятельность, характер и внешний облик оппонента») и Л.В. Балашовой (посвященной вокативам-метафорам в речи носителя молодежного жаргона).



2. Жанр и модельная языковая личность

Оба аспекта проблемы «жанр и языковая личность» – речевой жанр через призму языковой личности и языковая личность через призму речевого жанра – наиболее наглядно проявляются в представлениях об образцах, эталонах.

Это показывают, например, исследования коммуникативных / коммуникативно-речевых концептов (особенно – образного и понятийного компонентов данных концептов), которые чаще всего представляют собой когнитивные проекции тех или иных речевых жанров или близких им коммуникативных феноменов. Исследования конкретных коммуникативных концептов выявляют наличие двух базовых ориентаций: на жанр либо на личность.

Так, при изучении понятийного компонента коммуникативного концепта спор выявляются и систематизируются доминанты соответствующего речевого жанра, а при изучении образного компонента – личность «спорщика», которая может быть реконструирована, например, на основе ассоциативного эксперимента [Горбачева 2006]. Подобная картина наблюдается при изучении коммуникативного концепта светский: с одной стороны, в русском языковом сознании светский (человек) – это тот, кто владеет речевым жанром светской беседы; с другой – при выявлении доминант жанра светской беседы (тоже при помощи ассоциативного эксперимента) естественным образом возникают ассоциации с конкретными людьми, которых информанты считают светскими (Н. Михалков, В. Познер, А. Друзь) [Фенина 2005].

Именно на идее образца, эталона основывается теория лингвокультурных типажей – пожалуй, наиболее разработанный в лингвистике подход к изучению языковой личности через призму используемых коммуникативно-речевых единиц. Трудно однозначно отнести данную модель к числу «горизонтальных» или «вертикальных» – типаж, как и портрет, совмещает оба аспекта, при этом акцент делается не на иерархии и не на полевых структурах, а, так сказать, именно на типичности, «модельности».

Базовым для данной теории является понятие модельной языковой личности как наиболее репрезентативной в своем коммуникативно-речевом (в частности – речежанровом) выражении. Описанием отдельных лингвокультурных типажей, или типов модельных языковых личностей, и разработкой соответствующей теории активно занимаются в Волгоградском педагогическом университете: к настоящему времени, например, описаны национальные типажи американский адвокат, американский гангстер, американский ковбой, американский супермен, английский аристократ, английский бизнесмен, английский дворецкий, английский колониальный служащий, английский рыцарь, английский сноб, звезда Голливуда, калмыцкий кочевник, российский предприниматель, русский дворянин, русский интеллигент, французский буржуа, а также «типаж как характер» (коллекционер), «типаж как протест» (шпана), «типаж как диагноз» (разгильдяй) и т. п. [Аксиологическая линвистика 2005; Лингвокультурные типажи 2010; Карасик 2004, 2010; Карасик, Дмитриева 2005; Карасик, Ярмахова 2006]. В последние годы целый ряд исследований был посвящен коммуникативному поведению языковой личности / типажа телевизионного ведущего [Беспамятнова 1994; Кажер 2002; Ухова 2001; Шаповалова 2009].

В сущности, коммуникативный аспект «типажа» (как его понимают, например, в Волгограде) есть не что иное, как особенности типичной (для данного типажа) речежанровой компетенции, то есть владения набором жанров и использования их:

«Лингвокультурный типаж проявляется через коммуникативное поведение <…> а именно: через специфическое индивидуальное преломление произносительных норм, выбор определенной лексики и сознательный отказ от ряда слов и выражений, употребление определенных синтаксических оборотов, владение разными жанрами речи, индивидуальное паравербальное поведение (жесты, мимика, избираемые дистанции в общении и др.)» [Карасик, Дмитриева 2005: 21-22].

Речежанровому представлению Интернет-типажей в русскоязычной и англоязычной Интернет-коммуникации посвящена статья Н.Б. Рогачевой в настоящем сборнике: автор показывает, что данные типажи, с одной стороны, зависят от соответствующего жанра (блог, форум, чат), с другой – представляют специфические трансформации первичных жанров, существующих в непосредственном общении, с точки зрения таких принципиально важных для жанров аспектов, как коммуникативные ценности, потребности и цели языковой личности. Соответственно описание коммуникативного поведения Интернет-типажей позволяет сделать некоторые выводы о «вторичной речежанровой компетенции» языковой личности.

Конечно, особенности коммуникативной / речежанровой компетенции того или иного типажа становятся особенно заметны в случаях коммуникативных / речежанровых неудач, когда, например, обнаруживается невладение тем или иным жанром, происходит речежанровая интерференция или подмена, – все это очень наглядно обнаруживает границы чьей-либо коммуникативной / речежанровой компетенции. О таких неудачах, проистекающих из несовместимости коммуникативной / речежанровой компетенции с требованиями текущей ситуации, в которой от человека ожидаются иные формы поведения и жанры речи, писал еще Бахтин:

«Многие люди, великолепно владеющие языком, часто чувствуют себя совершенно беспомощными в некоторых сферах общения именно потому, что не владеют практически жанровыми формами данных сфер. Часто человек, великолепно владеющий речью в различных сферах культурного общения, умеющий прочитать доклад, вести научный спор, великолепно выступающий по общественным вопросам, молчит или очень неуклюже выступает в светской беседе. Дело здесь не в бедности словаря и не в стиле, отвлеченно взятом; все дело в неумении владеть репертуаром жанров светской беседы, в отсутствии достаточного запаса тех представлений о целом высказывания, которые помогают быстро и непринужденно отливать свою речь в определенные композиционно-стилистические формы, в неумении вовремя взять слово, правильно начать и правильно кончить (в этих жанрах композиция очень несложная)» [Бахтин 1996: 183].

Из художественных текстов мы знаем, как русский интеллигент оказывается неспособен вести светские беседы, еще со времен Чацкого и Пьера Безухова.

Русская классика богато представляет и другие речежанровые умения / неумения. Например, Татьяна пишет любимому письмо в тех стиле / жанре, которые почерпнула из сентиментальных романов: вполне естественно, что этот ее поступок не понимает пресыщенный, избалованный любовными успехами светский волокита – девушка же не может понять его отеческих наставлений… Конечно, Онегин понял письмо Татьяны гораздо лучше, чем поняли бы большинство представителей золотой молодежи той эпохи, – и гораздо лучше, чем… вообще возможно понять такой текст, отталкиваясь только от его «поверхностной структуры» (как справедливо отмечает Ю.М. Лотман [1995], письмо Татьяны по форме есть не более чем набор модных штампов того времени): в интерпретации письма Татьяны Онегин обнаруживает такие фоновые знания (а также психологические способности, ораторский талант и… душу), благодаря которым он и интересен читателю… и тем не менее в конечном счете Онегин не понял Татьяну.

Можно вспомнить также геолога из советского фильма «Подкидыш», который говорит с маленькой девочкой про серный колчедан.

Стереотипное представление о речежанровой компетенции отдельных типажей – прежде всего, как и следовало ожидать, тоже об их коммуникативных / речежанровых неудачах – отражено во множестве юмористических текстов.

Чаще всего обыгрывается подмена жанра / стиля, например, бюрократ, чиновник, а также ученый и др. узкие специалисты оказываются неспособны говорить «по-человечески» – с «простым» собеседником, любимой девушкой, старушкой, ребенком:

Едут в машине папа за рулем и трехлетний сын сзади. Сын ест большое яблоко, Спрашивает у папы: – Папа, а почему яблоко коричневое? Папа: – Понимаешь, когда ты откусываешь яблоко, у него выделяется сок. Так как в яблоке содержится железо, то, взаимодействуя с кислородом, оно окисляется и таким образом приобретает коричневый цвет. После небольшой паузы сын спрашивает: – Папа, а ты с кем сейчас разговаривал?

Молодожены. Она закончила консерваторию. Первая брачная ночь. Муж голый лежит на кровати. Жена встает на табуретку и голосом конферансье говорит: «Супружеская обязанность – исполняется впервые»!

Противоположный случай речежанровой подмены – когда подчеркнуто «простой», но остроумный либо смешной персонаж, не являющийся носителем вторичных жанров различных «высоких» сфер общения, общается с бюрократом, чиновником и т. п. (см. предыдущий список). В этом отношении целую серию блестящих примеров дает, например, цикл анекдотов про поручика Ржевского (герой, которого можно назвать озорником, развратником, грубияном, циником, постоянно комически профанирует «светские», «цивилизованные» претензии своих собеседников [Седов 2000]); ср также анекдоты про блондинок (например, беседа блондинки с инспектором ГИБДД):

Едут две блондинки в машине со скоростью 120 км/ч. Останавливает машину гаишник:

– Девушки! Висит знак 60! Вы едете 120!

– Так нас же двое!

Интересно, что объектом комического обыгрывания в таких текстах достаточно редко становятся лексические особенности текста (например, специальная терминология, как это можно было бы ожидать в свете всего сказанного): обычно это общий стиль и построение фраз, т. е. именно речежанровые аспекты речи.

Наряду с вполне реальными носителями того или иного типа речежанровой компетенции, которых адресат легко может представить, а во многих случаях – идентифицировать с собой, персонажами таких текстов часто выступают мифические и полумифические персонажи, такие как старик Хоттабыч, в простейших бытовых ситуациях озадачивающий собеседников «восточной» цветистостью речи, или принцесса в советской детской литературе, фильмах, мультфильмах – неумением просить, а не приказывать. Конечно, элементы фантастики в таких случаях только подчеркивают реальность, даже если она не всегда очевидна.

Подобную же природу имеют, например, русские «этнические» анекдоты, в которых обыгрываются коммуникативные / речежанровые неудачи, проистекающие из национальных особенностей речежанровой компетенции (точнее, стереотипного представления о них, какое свойственно анекдотам): эстонская ссора, английское «джентльменское» знакомство/представление, чукотский спор, еврейское аргументирование, грузинский флирт, русская пьянка, драка и т. п.

К этому же типу можно отнести, например, с недоумением или улыбкой воспринимаемый русскими зрителями американский фильм «Красная жара», где «советский милиционер», герой А. Шварценеггера, озадачивает своего напарника – очень крутого чикагского копа – неспособностью вести простейший дружеский разговор о семье, близких.

Этим и другим проблемам персонологической генристики посвящена статья Е.Я. Шмелевой о наиболее типичных «парных» персонажах русских анекдотов (Василий Иванович Чапаев и Петька, поручик Ржевский и Наташа Ростова, Чебурашка и Крокодил Гена, Винни Пух и Пятачок) в настоящем сборнике.

Сходную картину дает изучение коммуникативного идеала в пределах той или иной национальной культуры: с одной стороны, выявляются жанры, владеть которыми (точнее – хорошо владеть) считается обязательным в рамках данной культуры; с другой – выявляются конкретные личности, в том или ином отношении близкие к представлению о коммуникативном идеале; это могут быть как вполне реальные личности, знакомые информанту, так и вымышленные, например персонажи художественных произведений (так, для русской культуры это, вероятно, будут реально живший академик Дмитрий Сергеевич Лихачев и вымышленные Василий Теркин из одноименной поэмы А.Т. Твардовского или князь Лев Николаевич Мышкин из «Идиота» Ф.М. Достоевского, для французской – актер Жерар Депардье и Сирано де Бержерак из пьесы Эдмона Ростана и т. п.) [Дементьев, Рогачева 2006].

Описанием литературных персонажей, чье коммуникативное поведение, использование тех или иных речевых жанров ближе всего к «образцовому» представлению о них в данной культуре, занимается одно из новых направлений теории речевых жанров, выделившееся в силу особенностей своего материала и методики (но не теории), – изучение жанрово-ролевых сценок [Дементьев 2008].

В этой связи следует назвать еще один естественный и в каком-то смысле традиционный аспект проблемы «жанр и языковая личность», непосредственно пересекающийся с проблемой жанрово-ролевых сценок, – речевой жанр через призму языковой личности писателя.

Традиционно широко изучен литературоведческий аспект данной проблемы [Аверинцев 1986; Фрейденберг 1997]; ср. также проблему «новаторства» писателя, создающего вместе с новым произведением новый литературный жанр, например реалистическую общественную комедию (А.С. Грибоедов), психологический роман с разорванной композицией (М.Ю. Лермонтов), «Опавшие листья» (В.В. Розанов) или «Крохотки» (А.И. Солженицын).

С точки зрения лингвистики, лингвоперсонологии и персонологической генристики, исследование речевых жанров через призму языковой личности писателя возможно в следующих аспектах: (1) анализ речевых жанров в произведениях данного писателя – как часть общего изучения «языка писателя», идиостиля или словаря (например, светская беседа у Толстого, исповедь и скандал у Достоевского, жанры фатического общения у Шукшина); (2) выделение среди персонажей, изображенных данным писателем, наиболее интересных – ярко и подробно изображенных или наиболее типичных для некоторого изучаемого социума, вплоть до выделения среди них модельных личностей и типажей (ср. описание коммуникативного поведения персонажа А.П. Чехова [Степанов 2005; Трещалина 1998], персонажа Л.Н. Толстого [Алексеева 2009], лирических героинь А.А. Ахматовой и М.И. Цветаевой [Кудрякова 2005]). В результате становится возможным изучение еще одного аспекта, непосредственно пересекающегося с проблемой «жанр и личность», – (3) корреляции жанрового своеобразия художественного произведения с изображаемыми в нем персонажами, а также образом автора и адресата.

Эта группа исследований исходит из того, что отображенные в художественной литературе (например, русской) коммуникативные факторы, включая типичные и нетипичные ситуации общения, типы языковых личностей, жанры общения и жанрово-ролевые сценки, представляют собой полноценный и доброкачественный материал для изучения целого ряда аспектов коммуникации (большое количество вербальных и невербальных компонентов ситуации общения, необходимых для адекватного понимания интенциональной структуры и текстопорождения в рамках данного речевого жанра: лексический состав и синтаксическая форма реплик участников общения и их последовательность, которые можно считать типичными для данного жанра, значимые невербальные компоненты коммуникации, а также психологические состояния участников общения, которые невозможно учитывать при работе с записями устной речи, и типичное развитие жанра по стадиям).

Данный аспект, являющийся наиболее традиционным в литературоведении, однако долгое время находившийся на периферии современного жанроведения, достаточно широко представлен в настоящем сборнике – см. статьи А.Г. Баранова, М.В. Пименовой, И.А. Тарасовой, В.Д. Черняк.

В этом отношении нельзя не вспомнить известный цикл работ литовской исследовательницы Элеоноры Лассан, посвященный риторике песни, – анализируются советские идеологические, эстрадные, бардовские песни, тексты рок-музыкантов [Лассан 1999, 2009 и др.] с точки зрения стоящих за ними когнитивных структур личности. Идеи автора получают дальнейшее развитие в статье Э. Лассан об образе «героя негероического времени» в песнях В. Цоя, вошедшей в настоящий сборник.

В целом одной из важных проблем персонологической генристики (отчасти пересекающейся с названной литературоведческой проблемой «новых жанров» у писателя) является участие языковой личности в создании речевого жанра. Имеется в виду появление в речевом и коммуникативном поведении конкретных языковых личностей новых речевых жанров, которые затем входят в речевую систему в рамках данной национальной речевой культуры (ср. так наз. творческих личностей, к числу которых относятся и писатели). Естественно, данный диахронический аспект наименее поддается непосредственному наблюдению и только с большим трудом и предположительно может быть оценен; чаще всего речь идет о лишь намечающихся тенденциях – ср. рассуждения В.Я. Парсамовой, ученицы Ю.М. Лотмана, о коммуникативном поведении ученого в устной и письменной форме (например, творческое использование норм письменной и устной речи и речевых масок, игра с жанровыми канонами вплоть до создания новых речежанровых правил) [Парсамова 2004, 2005].


  1   2

  • 1. Теоретические проблемы персонологической генристики: два основания дискурсивной типологии
  • 2. Жанр и модельная языковая личность
  • теория лингвокультурных типажей