Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


П. Бирюкова День, когда наступил Конец Света 1




страница1/14
Дата07.02.2017
Размер2.15 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


Курт Воннегут

Кошкина люлька



(перевод с английского Я. П. Бирюкова)

День, когда наступил Конец Света 1
Зовите меня Иона. Так делали мои родители — почти так. Они звали меня Джон.

Иона, Джон — будь я какой-нибудь Сэм, всё равно стал бы Ионой — не потому, что я принёс другим несчастье, но потому, что кто-то или что-то вынудило меня быть в определённых местах в определённое время — без единого сбоя. Маршруты следования и средства доставки, традиционные и причудливые, были обеспечены. И, согласно плану, в каждую назначенную секунду, в каждом назначенном месте этот Иона был тут как тут.

Слушайте:

Когда я был помоложе — две жены тому назад, 250 000 сигарет тому назад, 3 000 кварт выпивки тому назад…

Когда я был совсем молодым человеком, я начинал собирать материалы для книги под названием «День, когда наступил Конец Света».

Книге полагалось быть документальной.

Книге полагалось быть отчётом о том, что важные американцы сделали в тот день, когда первая атомная бомба была сброшена на Хиросиму в Японии.

Ей полагалось быть христианской книгой. Тогда я был христианином.

Теперь я бокононист.

Я был бы бокононистом и тогда, найдись кто-нибудь, чтобы научить меня горько-сладким выдумкам Бόконона. Но бокононизм не был известен за пределами галечных пляжей и коралловых ножей, окружающих этот маленький остров в Карибском море — Республику Сан Лоренцо.

Мы, бокононисты, верим, что человечество организовано в команды — команды, исполняющие Божью Волю, даже не подозревая о том, что они делают. Такая команда, по Бόконону, называется «карасса», а инструментом, «кан-каном», внедрившим меня в мою собственную карассу, была книга, которую я так никогда и не закончил — книга, которой полагалось называться «День, когда наступил Конец Света».

До чего же славное свойство 2
Если вы обнаруживаете, что ваша жизнь переплетается с чьей-нибудь ещё жизнью без особых логических причин, — пишет Бόконон, — тот человек, возможно, член вашей карассы”.

В другом месте в «Книгах Бόконона» он говорит нам: “Человек сотворил шахматную доску; Бог сотворил карассу”. Этим он хочет сказать, что карасса игнорирует национальные, институциональные, профессиональные, семейные, а также классовые границы.

Форма её свободна — как у амёбы.

В своей «Пятьдесят третьей калипсо1» Бόконон предлагает нам спеть вместе с ним:


О, пьяница, в парке уснувший,

На лавочке у пруда,

И охотник, в джунглях удушливых

Выслеживающий льва,

И королева Англии,

И китайский дантист

Все они составляют

Слаженный механизм.

Славное свойство,

Славное свойство,

До чего же славное свойство —

Столько самых разных людей

В одном и том же устройстве.

--------------------------------



1 Калипсо — музыкально-песенный жанр, популярный в странах Карибского бассейна.

Прихоть 3
Нигде у Бόконона нет заповедей против попыток отдельно взятого человека раскрыть пределы своей карассы и природу работы, возложенной на неё Богом Всемогущим. Он просто замечает, что такие исследования обречены на неполноту.

В автобиографическом разделе «Книг Бόконона» он приводит притчу о прихотности притязаний раскрывать, понимать:



Однажды я был знаком с одной англиканской леди в Ньюпорте, Род Айленд, которая просила меня спроектировать и построить конуру для её немецкого дога. Эта дама заявляла о совершенном понимании Бога и Путей Его Промысла. Она не могла понять, почему кто-либо должен быть озадачен тем, что произошло или тем, что произойдёт.

И вот, когда я показал ей чертёж конуры, которую предлагал построить, она сказала мне: “Сожалею, но я никогда не могла разобраться в такого рода вещах”.

Отдайте это вашему мужу, или вашему духовнику, чтобы передать Богу, — сказал я, — и когда Бог улучит минутку, я уверен, Он объяснит эту мою конуру таким образом, что даже вы сможете понять”.



Она уволила меня. Я никогда не забуду её. Она верила, что люди в парусных лодках нравятся Богу гораздо больше, нежели нравятся Ему люди в лодках моторных. Она не могла вынести вида червяка. Когда она видела червяка, она вопила.

Она была дура; такой же и я — и любой, кто воображает себе, будто видит, чем занят Бог.

Интуитивное переплетение усообразных побегов 4
Но будь, что будет — в эту книгу я намереваюсь включить как можно больше членов моей карассы; и я думаю изучить все важные догадки о том, для чего же мы, коллективно, предназначены.

Я не стремлюсь к тому, чтобы эта книга была трактатом в пользу бокононизма. Однако я хотел бы сделать по этому поводу бокононистское предупреждение. Первое предложение в «Книгах Бόконона» выглядит так:

Все истины, какие я собираюсь рассказать вам — бесстыдные выдумки”.

А вот моё бокононистское предупреждение:

Любой, неспособный понять, как полезная религия может быть основана на выдумках, равным образом не поймёт и эту книгу.

Да будет так.

Теперь о моей карассе.

Она определённо включает трёх детей д-ра Феликса Хёникера, одного из так называемых «отцов» первой атомной бомбы. Сам д-р Хёникер несомненно был членом моей карассы, хотя он и умер ещё до того, как мои синуки — усообразные побеги моей жизни — начали переплетаться с синуками его детей.

Первым из его наследников, кого коснулись мои синуки, был Ньютон Хёникер, самый младший из трёх его детей, младший из двух сыновей. Я узнал из «Дельта-Ипсилон Квотерли», ежеквартального издания моего студенческого братства, что Ньютон Хёникер, сын нобелевского лауреата по физике Феликса Хёникера, принят кандидатом в мой филиал — Филиал Корнелл.

И я написал Ньюту такое письмо:

“Уважаемый М-р Хёникер:

Или мне следует сказать, Дорогой Брат Хёникер?

Я из корнелльского «Дельта-Ипсилон», живу и работаю теперь писателем-фрилансером. Я собираю материал для книги, связанной с первой атомной бомбой. Её содержание будет ограничено событиями, которые имели место 6-го августа 1945 года — в день, когда бомба была сброшена на Хиросиму.

Поскольку ваш покойный отец общепризнан одним из главных создателей бомбы, я был бы очень признателен за любые подробности, какие вы не отказались бы сообщить мне о жизни в доме вашего отца в тот день, когда была сброшена бомба.

К сожалению, должен сказать, что о вашей блистательной семье я знаю не так много, как мне следовало бы, так что не знаю, имеете вы или нет братьев и сестёр. Если вы всё же имеете братьев и сестёр, я очень хотел бы получить их адреса, чтобы я мог отправить подобные запросы и к ним.

Я понимаю, что вы были очень юны, когда сбросили бомбу, но это даже к лучшему. Моя книга будет подчёркивать гуманитарные, а не технические аспекты бомбы, так что воспоминания о том дне «глазами младенца», пусть не обидит вас это выражение, подойдут идеально.

Не беспокойтесь о стиле и форме. Оставьте всё это мне. Просто дайте мне голый скелет вашей истории.

Перед публикацией я, конечно, представлю вам на одобрение окончательную версию.

Братски ваш — “

Письмо от студента-медика 5
На которое Ньют откликнулся:

“Простите, что так долго не отвечал на ваше письмо. Похоже, вы делаете очень интересную книгу. Я был совсем ребёнком, когда сбросили бомбу, так что не думаю, что окажу такую уж большую помощь. Действительно, вам следует спросить моего брата и сестру — оба они старше меня. Моя сестра миссис Харрисон С. Коннерс, 4918 Норт Меридиан стрит, Индианаполис, Индиана. Теперь это и мой домашний адрес. Я думаю, она будет рада помочь вам. Никто не знает, где сейчас мой брат Фрэнк. Он исчез сразу после похорон отца два года тому назад, и с тех пор никто о нём не слышал. Возможно, его уже нет в живых — это всё, что мы знаем.

Мне было всего шесть лет, когда сбросили атомную бомбу на Хиросиму, так что всё, что я помню об этом дне, мне помогли вспомнить другие люди.

Я помню, что играл на ковре в гостиной перед дверью кабинета моего отца в Илиуме, Нью Йорк. Дверь была открыта, и я мог видеть отца. На нём была пижама и банный халат. Он курил сигару. Он играл с петлёй из шнурка. Он не пошёл в лабораторию, и весь тот день оставался дома в своей пижаме. Он оставался дома всякий раз, когда этого хотел.

Отец, как вы, вероятно, знаете, провёл практически всю свою профессиональную жизнь, работая в Исследовательской Лаборатории «Многопрофильной Кузнечно-Литейной Компании» в Илиуме. Когда подошёл «Манхэттэнский Проект», бомбовый проект, отец не покидал Илиум, чтобы в нём работать. Он сказал, что вообще не будет в нём работать до тех пор, пока ему не дадут работать там, где он хочет. Это означало: большую часть времени — дома. Единственным местом, которое он любил посещать за пределами Илиума, был наш коттедж на мысе Код. Там он и умер. Он умер в канун Рождества. Вероятно, вы и об этом знаете.

Как бы то ни было, в день бомбы я играл на ковре перед его кабинетом. Моя сестра Энджела рассказывает мне, что я проводил часы, играя с маленькими игрушечными грузовиками и подражая звукам мотора — всё время издавая "бр-р-р, бр-р-р, бр-р-р". Так что, полагаю, в день бомбы я издавал "бр-р-р, бр-р-р, бр-р-р", а отец был в своём кабинете, играя с петлёй из шнурка.

Так случилось, что я знаю, откуда был шнурок, которым он играл. Возможно, вы сможете использовать это где-нибудь в вашей книге. Отец взял шнурок, связывавший рукопись повести, которую прислал ему один человек из тюрьмы. Повесть была о конце света в 2000-м году, и название книги было «2000-й от Р.Х.» Она рассказывала о том, как безумные учёные сделали ужасную бомбу, которая сметает весь мир. Там была грандиозная сексуальная оргия — когда все узнали, что миру приходит конец, — а затем Иисус Христос Собственной Персоной появлялся за десять секунд перед тем, как взрывалась бомба. Автора звали Марвин Шарп Холдернес, и он сказал отцу в сопроводительном письме, что сидит в тюрьме за убийство собственного брата. Он отправил рукопись отцу, поскольку не мог придумать, какой же взрывчаткой начинить эту бомбу. Он думал, что отец, возможно, мог бы что-нибудь подсказать.

Я вовсе не хочу сказать вам, что читал эту книгу, когда мне было шесть лет. Она была у нас в доме многие годы. Мой братец Фрэнк присвоил её ради грязных сцен. Фрэнк хранил её в укромном месте в своей спальне — он называл это «стенной сейф». На самом деле, это был не сейф, а просто старый печной дымоход с жестяной заслонкой. Мы с Фрэнком, должно быть, перечитали сцену оргии тысячу раз, когда были детьми. Она годами была у нас, а потом её нашла моя сестра Энджела. Она прочитала её и сказала, что это просто грязная, вонючая мерзость. Она сожгла её, а вместе с ней и шнурок. Она была матерью Фрэнку и мне, потому что наша настоящая мать умерла, когда родился я.

Мой отец никогда не читал эту книгу, я уверен в этом. Не думаю, чтобы он прочитал какую-нибудь повесть или хотя бы короткий рассказ за всю свою жизнь — по крайне мере, с тех пор, как он был маленьким мальчиком. Он не читал ни свою почту, ни журналы, ни газеты. Полагаю, что он прочитал множество технических журналов, но, сказать по правде, я не могу припомнить, чтобы мой отец вообще что-нибудь читал.

Как я сказал, шнурок — это всё, что он хотел от той рукописи. Таким вот он был. Никто не мог предсказать, чем он вдруг теперь заинтересуется. В день бомбы это был шнурок.

Вы когда-нибудь читали речь, которую он произнёс на вручении Нобелевской Премии? Вот эта речь, целиком: "Дамы и Господа. Я сейчас стою перед вами, потому что никогда не переставал отвлекаться по пустякам как восьмилетний мальчишка весенним утром по пути в школу. Всё что угодно может заставить меня остановиться, посмотреть, изумиться, а иногда и научиться чему-нибудь. Я очень счастливый человек. Благодарю вас".

Как бы то ни было, отец некоторое время разглядывал петлю из шнурка, затем его пальцы начали играть с ней. Его пальцы сплели из шнурка узор, который называется «кошкина люлька». Я не знаю, откуда отец узнал, как это делается. Может быть, от своего отца. Вы знаете, его отец был портным, так что нитки и шнурки должны были там быть повсюду, когда отец был мальчиком.

Из всех когда-либо виденных мною развлечений моего отца, плетение «кошкиной люльки» ближе всего подходило к тому, что кто-нибудь ещё назвал бы игрой. Он вообще не пользовался трюками, играми и правилами, придуманными другими людьми. В альбоме, который когда-то завела моя сестра Энджела, была вырезка из журнала «Тайм», где кто-то спрашивает отца, в какие игры он играет для расслабления, и он говорит: "Зачем мне морочить себя придуманными играми, когда кругом так много настоящих?"

Должно быть, он изумил самого себя, когда сплёл из шнурка «кошкину люльку», и, может быть, это напомнило ему о своём собственном детстве. Он вдруг вышел из своего кабинета и сделал то, чего никогда раньше не делал. Он попытался поиграть со мной. До этого он не только никогда не играл со мной — он едва ли когда-нибудь со мной разговаривал.

Но он опустился на колени на ковёр рядом со мной, и он показывал мне свои зубы, и он взмахивал тем запутанным шнурком перед мои лицом. "Видишь? Видишь? Видишь? — спрашивал он. — Кошкина люлька. Видишь кошкину люльку? Видишь, где спит милая киска? Мя-яу. Мя-яу".

Поры на его лице смотрелись большими, как лунные кратеры. Из его ушей и ноздрей торчали волоски. Сигарный дым придавал ему запах, как из пасти Ада. На таком расстоянии мой отец был самым гадким существом, какое я когда-либо видел. Мне постоянно это снится.

И затем он запел. "Баю-бай, киська, на высокой ветке, — пел он, — люлиську касяет ветер незаметный. Если ветка треснет, если рухнет вниз — ни люльке, ни киське, никому не спастись".

Я разразился слезами. Я вскочил и выбежал из дома так быстро, как только мог.

Вынужден здесь остановиться. Уже два часа ночи. Мой сосед по комнате только что проснулся и пожаловался на шум печатной машинки".

Бой жуков 6
Ньют продолжил своё письмо на следующее утро. Он продолжил так:

“Следующее утро. Вот я снова здесь — свежий, как маргаритка, после восьми часов сна. В общаге сейчас очень тихо. Все в аудиториях, кроме меня. Я — очень привилегированная персона. Мне больше не надо идти в аудиторию. Я вылетел на прошлой неделе. Я был студент-медик. Правильно меня отчислили. Из меня вышел бы паршивый врач.

После того, как закончу это письмо, думаю сходить в кино. Или, если выглянет солнце, возможно, пойду, прогуляюсь через каньоны. Разве каньоны не прекрасны? В этом году две девушки, держась за руки, спрыгнули в один из них. Их не взяли в сестричество, в какое они хотели. Они хотели в «Три Дельты».

Но вернёмся в 6-е августа 1945 года. Моя сестра Энджела говорила мне много раз, что я сильно ранил своего отца в тот день, когда не стал восторгаться «кошкиной люлькой», когда не остался там на ковре вместе с отцом и не стал слушать, как он поёт. Может быть, я и ранил его, но не думаю, что мог бы ранить его слишком сильно. Он был одним из самых защищённых человеческих существ, когда-либо живших. Люди не могли достать его, поскольку он просто не интересовался людьми. Помню, как-то раз, примерно за год до его смерти, я пытался вытянуть из него что-нибудь о моей матери. Он не смог вспомнить о ней ничего.

Вы когда-нибудь слышали знаменитую историю о завтраке в тот день, когда мать и отец отправлялись в Швецию на вручение Нобелевской Премии? Как-то раз она была в «Сэтадей Ивнинг Пост». Мать приготовила большой завтрак. И потом, когда она убирала со стола, рядом с отцовской чашкой кофе она нашла монетки: двадцать пять центов, десять центов, и ещё три пенни. Он оставил её чаевые.

После того, как я столь ужасно ранил своего отца, если так можно назвать то, что я сделал, я выбежал во двор. Я не знал, куда мне податься, пока под большим кустом спиреи не нашёл моего брата Фрэнка. Фрэнку было тогда двенадцать, и я не удивился, найдя его там. В жаркие дни он проводил там уйму времени. Совсем как собака, он вырыл нору в холодной земле среди корней. И никогда нельзя было сказать, что там у Фрэнка с собой. Одно время у него была грязная книга. В другой раз он прихватил бутылку кулинарного шерри. В день, когда сбросили бомбу, у Фрэнка была столовая ложка и закрывающаяся банка. Делал он вот что — ложкой сажал в банку различных жуков и заставлял их драться.

Бой жуков был настолько интересным, что я тут же перестал плакать — напрочь забыл о старике. Я не могу вспомнить, какие именно бои в банке Фрэнк устроил в тот день, но я могу вспомнить другие бои жуков, которые мы устраивали позже: один жук-рогач против сотни красных муравьёв, одна сколопендра против трёх пауков, красные муравьи против чёрных. Они не будут драться до тех пор, пока вы не будете трясти банку. Вот это и делал Фрэнк — тряс и тряс эту банку.

Через некоторое время Энджела подошла взглянуть на меня. Она подняла ветки куста с одной стороны и сказала: "Так вот вы где!" Она спросила Фрэнка: "Как, по-твоему, чем ты занимаешься?", и он сказал: "Экспериментирую". Фрэнк всегда так говорил, когда люди спрашивали его: "Как, по-твоему, чем ты занимаешся?" Он всегда говорил: "Экспериментирую".

Энджеле было тогда двадцать два. Она стала настоящим главой семьи с тех пор, как ей было шестнадцать — с тех пор, как умерла мать, с тех пор, как родился я. Она постоянно говорила о том, что на ней три ребёнка — я, Фрэнк и отец. Впрочем, она не преувеличивала. Я могу вспомнить холодные рассветы, когда Фрэнк, отец и я выстраивались в шеренгу, как на перекличку, и Энджела укутывала нас, обходясь с каждым совершенно одинаковым образом. Вот только я отправлялся в детский сад, Фрэнк — в среднюю школу, а отец — работать над атомной бомбой. Я помню одно такое утро, когда топливная форсунка отказала, трубы замёрзли, и машина никак не заводилась. Мы все сидели там, в машине, в то время как Энджела продолжала крутить стартер до тех пор, пока не сдох аккумулятор. И тут отец выдал нам. Знаете, что он сказал? Он сказал: "Любопытно, как там у черепах". "Что тебе любопытно у черепах?" — спросила его Энджела. "Когда она втягивает свою голову, — сказал он, — её позвоночник выгибается или сжимается?"

Энджела, между прочим, была одной из невоспетых героинь атомной бомбы, и я не думаю, что этот эпизод вообще кому-нибудь известен. Может быть, вы сможете воспользоваться им. После черепашьего инцидента отец настолько увлёкся черепахами, что прекратил работу над атомной бомбой. Какие-то люди из «Манхэттэнского Проекта» приходили к нам домой спросить Энджелу, что же делать? Она сказала им забрать прочь отцовских черепах. И вот как-то ночью они пришли в его лабораторию и выкрали черепах и аквариум. Отец ни слова не сказал об исчезновении черепах. Просто на следующий день он вышел на работу и посмотрел, чем бы ещё ему поиграть и о чём подумать, но всё, чем там можно было поиграть и о чём подумать, так или иначе, имело отношение к бомбе.

Когда Энджела извлекла меня из-под того куста, она спросила, что произошло между отцом и мной. Я просто повторял, снова и снова, до чего он гадок и как я его ненавижу. Она дала мне пощёчину. "Как смеешь ты говорить такое о своём отце? — говорила она. — Он один из величайших людей, когда-либо живших! Сегодня он выиграл войну! Ты понимаешь это? Он выиграл войну!" Она снова дала мне пощёчину.

Я не порицаю Энджелу за эти пощёчины. Отец был всем, что она имела. У неё не было ни одного парня. У неё вообще не было друзей. У неё было единственное хобби. Она играла на кларнете.

Я снова сказал ей, как сильно я ненавижу своего отца, она ударила меня снова, и затем Фрэнк выполз из-под куста и стукнул её кулаком в живот. Это было что-то ужасное. Она упала, и её скрутило. Когда она смогла выдохнуть, она взвыла и закричала, зовя отца.

"Он не придёт", — сказал Фрэнк, и рассмеялся над ней. Фрэнк был прав. Отец высунул свою голову в окно и смотрел, как мы с Энджелой катаемся по земле, а Фрэнк, смеясь, стоит над нами. Старик втянул свою голову обратно и потом никогда не спрашивал, по какому поводу был весь этот шум. Люди не были его специальностью.

Подойдёт ли это? Поможет ли это хоть как-то вашей книге? Конечно, вы очень сильно ограничили меня, попросив сосредоточиться на дне бомбы. Есть множество других хороших историй о бомбе и об отце, из других дней. Например, известна ли вам история об отце в тот день, когда они впервые испытали бомбу в Аламогордо? После того, как эта штука взорвалась, после того, как стало ясно, что Америка может стереть с лица Земли целый город одной-единственной бомбой, один учёный повернулся к отцу и сказал: "Наука сейчас познала грех". И знаете, что сказал мой отец? Он сказал: "Что есть Грех?"

Всего наилучшего,

Ньютон Хёникер”

Блистательные Хёникеры 7
К своему письму Ньют добавил три постскриптума:

“P.S. Я не могу подписаться "Братски ваш", поскольку мне не позволят быть вашим братом по причине моего статуса. Я был всего лишь кандидатом, а теперь даже это собираются у меня отнять.

P.P.S. Вы называете нашу семью «блистательной», и я думаю, что вы, возможно, сделаете ошибку, если назовёте её так в вашей книге. Я, например, карлик — четыре фута ростом. А последнее, что мы слышали о нашем брате Фрэнке, — это то, что его разыскивает полиция Флориды, ФБР и Министерство Финансов за перевозку на списанном десантном корабле краденых автомобилей на Кубу. Так что я совершенно уверен: «блистательные» — не вполне подходящее слово. «Гламурные», вероятно, ближе к истине.

P.P.P.S. Двадцать четыре часа спустя. Я перечитал это письмо и вижу, что могло сложиться впечатление, что я только и делаю, что сижу, вспоминаю грустные вещи и жалею себя. На самом деле, я очень счастливый человек, и я знаю об этом. Я скоро женюсь на чудесной маленькой девушке. В этом мире достаточно любви для каждого, стоит только приглядеться. И я тому доказательство”.



Ньютовы шашни с Зинкой 8
Ньют не рассказал мне, кто его девушка. Но примерно через две недели после того, как он мне написал, вся страна знала, что имя её — Зинка, просто Зинка. Фамилии у неё, похоже, не было.

Зинка была карлицей с Украины, танцором «Танцевальной Труппы Борзова». Так вот случилось, что Ньют видел представление этой труппы в Индианаполисе, ещё до того, как он переехал в Корнелл. А потом эта труппа танцевала в Корнелле. Когда представление в Корнелле закончилось, маленький Ньют был у служебного входа в театр с дюжиной роз «Американская Краса» на длинных стеблях.

Газеты подхватили эту историю, когда маленькая Зинка попросила политического убежища в Соединённых Штатах, а затем они с маленьким Ньютом исчезли.

Неделя спустя маленькая Зинка объявилась в Русском Посольстве. Она сказала, что американцы слишком материалистичны. Она сказала, что хочет назад домой.

Ньют нашёл убежище в доме своей сестры в Индианаполисе. Он сделал одно краткое заявление для прессы. “Это частное дело, — сказал он. — Это был роман по зову сердца. Я ни о чём не жалею. То, что случилось, касается только Зинки, меня, и никого, кроме нас”.

Один предприимчивый американский репортёр в Москве, наведя справки насчёт Зинки в тамошних балетных кругах, сделал неприятное открытие, что Зинке не было, как она заявляла, всего двадцать три года.

Ей было сорок два — достаточно, чтобы годится Ньюту в матери.

Вице-президент по делам вулканов 9
Я забросил свою книгу о дне бомбы.

Спустя примерно год, за два дня до Рождества, совсем по другому поводу, я проезжал через Илиум, Нью Йорк, где д-р Феликс Хёникер сделал большую часть своих трудов, где прошли годы взросления маленького Ньюта, Фрэнка и Энджелы.

Я задержался в Илиуме посмотреть, что я смогу здесь увидеть.

Живых Хёникеров в Илиуме уже не осталось, но в изобилии хватало людей, заявлявших, что хорошо знали старика и троих его странных детей.

Я добился встречи с д-ром Эйзой Бридом, вице-президентом «Многопрофильной Кузнечно-Литейной Компании» по делам Исследовательской Лаборатории. Я полагаю, что д-р Брид тоже был членом моей карассы, хотя я ему почти сразу же не понравился.

«Понравился»-«не понравился» не имеет к этому никакого отношения”, — говорит Бόконон. Предупреждение, которое слишком легко забыть.

— Я так понимаю, что вы были руководителем д-р Хёникера на протяжении большей части его профессиональной жизни, — сказал я д-ру Бриду по телефону.

— На бумаге, — сказал он.

— Не понимаю, — сказал я.

— Если бы я действительно руководил Феликсом, — отвечал он, — то теперь был бы готов управлять делами вулканов, приливов, а ещё миграций птиц и леммингов. Этот человек был силой природы, которой, возможно, ни один смертный не мог управлять.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

  • До чего же славное свойство 2
  • Интуитивное переплетение усообразных побегов 4
  • Письмо от студента-медика 5
  • Блистательные Хёникеры 7
  • Ньютовы шашни с Зинкой 8
  • Вице-президент по делам вулканов 9