Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Овечкин георгий Михайлович, 77 лет. Родился и вырос в деревне. Вдовец. В прошлом, монтажник-высотник елькина анна Кузьминична, 76 лет, его первая супруга. Родилась и выросла в рабочем посёлке. В прошлом, продавщица




страница1/4
Дата04.07.2017
Размер0.59 Mb.
  1   2   3   4


robe-o@ya.ru тел: 7 915 896 70 87
Роберт Орешник
ДОЧКИ-БАБУШКИ

драма в 2-х частях


место действия _ областной город

время действия _ наши дни

действующие лица:
ОВЕЧКИН Георгий Михайлович, 77 лет. Родился и вырос в деревне. Вдовец. В прошлом, монтажник-высотник

ЕЛЬКИНА Анна Кузьминична, 76 лет, его первая супруга. Родилась и выросла в рабочем посёлке. В прошлом, продавщица.

АЛЬБИНА, 56 лет, их дочь. Замужняя. Мать. Бабушка. Работница банка

ЛЮБОВЬ, 52 года, их дочь.. Замужняя. Мать. Бабушка. Фермер

НИНА, 50 лет, их дочь. Замужняя. Мать. Бабушка. Художница

МИХАИЛ, 27 лет, сын Любови. Холост. Фермер

КРУЖЕВНОВА Екатерина Всеволодовна, 65 лет. Вдова. Мать. Доктор философии

РАИСА, 26 лет, её дочь, петербурженка. Одинока. Кандидат культурологии.


Часть 1


ПРИХОЖАЯ

в квартире Овечкина. Овечкин моет полы. Звонок в дверь.


ОВЕЧКИН (открывает двери). Проходи, Катюша.
Входит Кружевнова.
КРУЖЕВНОВА. Что за блажь - мыть полы посреди недели?

ОВЕЧКИН. Хорошо пришли. Пока при памяти, Галя оставила. (Уходит.)

КРУЖЕВНОВА. Георгий Михайлович, мы же хотели в больницу… ох, глупая я.

ОВЕЧКИН (возвращается, подаёт свёрток). Держите. Что там, не знаю, велено не вскрывать, из рук в руки.

КРУЖЕВНОВА. Простите, я правильно понимаю, что Галина Дмитриевна…

ОВЕЧКИН. Правильно. Думал, из дому проводить. Понял, не справлюсь.

КРУЖЕВНОВА. Помогли бы. Университет выделит людей…

ОВЕЧКИН. Решил, будет, как она просила. В Зале Церемоний пусть топчут. Места много. Ничего пока сказать не могу, Екатерина Всеволодовна, когда, как… Сегодня утром она… того. Ну, сама знаешь.

КРУЖЕВНОВА. Помочь?

ОВЕЧКИН. Не-не, сам. Всё - сам. Один. Мне одному легче.

КРУЖЕВНОВА. Я человек неверующий…

ОВЕЧКИН. Давайте, молча.

КРУЖЕВНОВА. Позвоните?

ОВЕЧКИН. Зачем? А, да. Да.

КРУЖЕВНОВА. Пойду?

ОВЕЧКИН. Книжка там, что ли, какая-то. Давно приготовила, давно наказала.

КРУЖЕВНОВА. Держитесь. Держитесь.

ОВЕЧКИН. Конечно, позвоню! Вы же хорошие подруги, отличные. Соседи. Не забуду, сообщу. И сами заходите. Просто не сейчас.

КРУЖЕВНОВА. Отмучилась. А мне так горько. Так горько. (Уходит.)

ОВЕЧКИН. Ничего. Когда-то же надо было уже. И ничего. (Моет полы.)

ПЛОЩАДКА

на две квартиры №№ 7, 8. По лестничному маршу поднимается Раиса, с чемоданом. Долго звонит в дверь №8. Из квартиры №7 выходит Елькина.


ЕЛЬКИНА. Разбудила. С приездом.

РАИСА. Я же в другую квартиру звоню.

ЕЛЬКИНА. У стариков с возрастом обостряются все чувства, особенно слух. Делать-то больше нечего.

РАИСА. Добрый день, тётя Аня.

ЕЛЬКИНА. Вышла куда-нибудь, пережди у меня.

РАИСА. Да знает же, во сколько буду, должна ждать.


По лестничному маршу поднимается Кружевнова, со свёртком.
РАИСА. Мама…

КРУЖЕВНОВА. Ты же грозила завтра приехать?

РАИСА. Мама!

КРУЖЕВНОВА. Не кричи, здесь акустика мерзкая, так бесит. Как настроение, Анна Кузьминична?

ЕЛЬКИНА. Сегодня уже не зайдёшь?

КРУЖЕВНОВА. Почему нет? Из-за Раисы, что ли? Тоже мне, причина. Она надолго приехала, чем дольше не окажемся тет-а-тет, тем позже надоедим друг другу. Нет-нет, традиции надо блюсти. Или у вас что-то не складывается?

ЕЛЬКИНА. У меня всё путём. Как надолго?

РАИСА. До Нового Года.

ЕЛЬКИНА. Ого! Уволили, что ли?

РАИСА. Да нет, по работе и приехала. В архив.

ЕЛЬКИНА. В Ленинграде, что ли, мало документов?

РАИСА. Нужные только здесь. Тема моей научной работы связана с нашим краем.

КРУЖЕВНОВА. Ой, ладно, наговоритесь, если захотите.

ЕЛЬКИНА. Лица на тебе нет.

КРУЖЕВНОВА. Коллега скончалась. Только что узнала.

РАИСА. Овечкина?

КРУЖЕВНОВА. Да. Вот, оставила что-то на память. Вроде бы, книжку.

ЕЛЬКИНА. Не деньги же, небось, учёные люди.

КРУЖЕВНОВА. Ой, да какие мы учёные, одно название. Ладно, дочь, пойдём уже.

ЕЛЬКИНА. Так что, ждать?

КРУЖЕВНОВА. Сериал – это святое, Анна Кузьминична. Жизнь подождёт, куда ей торопиться, только на тот свет, а нам туда не к спеху. Проходи, дочь, будь как дома. Но не забывай, что в гостях! (Уходит в квартиру.)

РАИСА. Здравствуй, мама.

ЕЛЬКИНА. Опять уговаривать будешь на переезд?

РАИСА. Естественно. Как она?

ЕЛЬКИНА. Потом.

РАИСА. Заходите.

ЕЛЬКИНА. Овечкина – это жена моего?

РАИСА. Да.

ЕЛЬКИНА. А что там?

РАИСА. Болела.

ЕЛЬКИНА. Сама заходи, не стесняйся.

РАИСА. Непременно, тётя Аня. (Уходит в квартиру.)

ЕЛЬКИНА. Да уж, война войной, а телевизор – по расписанию. (Уходит в квартиру.)

СКВЕР


На скамейке сидит отрешённый Овечкин. Мимо проходит Елькина, с хозяйственной сумкой, возвращается, присаживается.
ЕЛЬКИНА. Подвинься. Эй. Подвинься, говорю.

ОВЕЧКИН. Чего?

ЕЛЬКИНА. Двигай, сказали тебе. Оглох на старости?

ОВЕЧКИН. Скамейка же длинная… Аня… Анна!?

ЕЛЬКИНА. Не кричи, Горя, у меня слух ещё слава богу.

ОВЕЧКИН. Ты села рядом!?

ЕЛЬКИНА. Как ты?

ОВЕЧКИН. Хорошо. Нормально. Так себе. Не очень. Отлично. Сама-то как, что?

ЕЛЬКИНА. По всякому.

ОВЕЧКИН. В аптеку? В магазин?

ЕЛЬКИНА. Чего один?

ОВЕЧКИН. Сороковины вчера были.

ЕЛЬКИНА. Ишь ты.

ОВЕЧКИН. Тоже один был.

ЕЛЬКИНА. Жалко.

ОВЕЧКИН. Да нет. Отмучилась. Болела страшно.

ЕЛЬКИНА. Я не за неё. Тебя жалко. Один по хозяйству. Сам полы моешь?

ОВЕЧКИН. Не, у меня полы, как обои, самомоющиеся. И посуда. И морда.

ЕЛЬКИНА. На, яблочко покушай. С рынка иду.

ОВЕЧКИНА. Яблоко отравленное.

ЕЛЬКИНА. Обижаешь, яблочная отрава. Пойду.

ОВЕЧКИН. Язык у тебя так и без привязи?

ЕЛЬКИНА. Бывай.

ОВЕЧКИН. Ань…

ЕЛЬКИНА. Горя, я тебя не забыла. Удивительно, конечно, для себя, но сразу вспомнились все твои ужимки, прыжки, интонации. Поздно.

ОВЕЧКИН. Поздно не бывает! Бывает никогда.

ЕЛЬКИНА. Телефон помнишь?

ОВЕЧКИН. Свой-то! Или сменила?

ЕЛЬКИНА. Мой-то. Только четвёрка добавилась.

ОВЕЧКИН. Дня не было, Аннушка…

ЕЛЬКИНА. Заткнись! Не-то как дам сумкой по кумполу!

ОВЕЧКИНА. Так иди, чего стоишь, не уходишь.

ЕЛЬКИНА. Не звони. Сволочь никогда не станет человеком.

ОВЕЧКИН. Ты сволочь никогда не полюбила бы…

ЕЛЬКИНА. Ты ещё Ленина вспомни. Старый трухлявый пень.

ОВЕЧКИН. Ещё не трухлявый.

ЕЛЬКИН. Взять за шиворот, потрясти, посыплешься. Гнилое отродье.

ОВЕЧКИН. Анютины глазки не меняются.

ЕЛЬКИН. Палач моей судьбы. Отстань, Овечкин! (Уходит.)

ОВЕЧКИН. Ань, когда лучше звякнуть? Вечерком? И чего сидеть здесь, как шибанутому. Вот психованная. Ничего с ней не меняется. (Уходит.)

ГОСТИНАЯ

в квартире Кружевновой. Раиса, занимаясь уборкой, протирает книги. Входит Кружевнова из кухни.


КРУЖЕВНОВА. Так и знала. Оставь в покое книги, они стоят, как мне надо.

РАИСА. Я запоминаю и ставлю на место.

КРУЖЕВНОВА. Когда такое было, чтоб ты соблюдала порядок.

РАИСА. Мам, тут свёрток обнаружился. По-моему, тот, что оставила тебе Овечкина. Не распакованный.

КРУЖЕВНОВА. Надо же! Распакуй, у меня руки в рыбе, сейчас вернусь. (Уходит.)

РАИСА (распаковывает). Так-так-так. Сарьян. Понятно. И письмо, конечно. Нет, мамочка, тебя надо эвакуировать в Питер, в обязательном порядке, и показывать докторам. Внимательно показывать, подробно. Чудные репродукции. Цвета подлинника, конечно, не сохранить, но близко, близко.


Входит Кружевнова.
КРУЖЕВНОВА. А! Мартирос Сергеевич! Угодила, угодила… Такой замечательный человек был – Галина Дмитриевна, внимательный, чуткий. Помнила мои рассказы о детском восторге от Сарьяна!

РАИСА. И письмо.

КРУЖЕВНОВА. Так-так-так… (Вскрывает конверт.) Да тут ещё один конверт. Полагаю, она не рассчитывала получить ответ на том свете. Или там есть почтовое отделение?

РАИСА. Где?

КРУЖЕВНОВА. На том свете. Ага, письмо мне, а на втором конверте написано не вскрывать. Ишь ты как…

РАИСА. Она была смертельно больна и помнила, а ты почему-то забыла о посылке. Два месяца прошло.

КРУЖЕВНОВА (читает послание). Три.

РАИСА. Три-три, тем более.

КРУЖЕВНОВА. Тебе не удастся запугать меня склерозом и маразмом, чтобы я всё бросила и рванула со страху из дома в твой чуждый мне Санкт-Петербург.

РАИСА. Что бросила? Квартиру? Я тебя умоляю, моя круче. Работу? Ты на пенсии. Семью? Я – твоя семья, в единственном числе. Прости за жёсткость, но твоя жизнь – твоя, ты её строила и ты её построила. Аминь. Доктор философии, завкафедры философии пялится в телевизор на сериалы, караул! Совестно должно быть, мама. У тебя не тот калибр, чтобы не заставлять интеллект трудиться, приносит пользу…

КРУЖЕВНОВА. Я не желаю жить в музее, хочу дома, где привычно всё – и тепло, и уют, и одиночество. Да, вот так вот как-то. Хотя бы никто не компостирует мне мозги. Не помнишь, я поставила рыбу в духовку?

РАИСА. Глянуть?

КРУЖЕВНОВА. Если не затруднит, зачиталась. Такие пронзительные тёплые слова…

РАИСА. Запамятовала. (Уходит.)

КРУЖЕВНОВА. С кем не бывает. Умирающая поддерживает остающихся жить. Сила, можно сказать, мощь…
Входит Раиса.
РАИСА. В духовке. Правда, не включено.

КРУЖЕВНОВА. Зато в духовке.

РАИСА. И всё же поражаюсь, одновременно, читать, разговаривать и помнить о стряпне… я так не могу.

КРУЖЕВНОВА. Не можешь, научись. Всё просто.

РАИСА. Сколько знакома, все философы такой же закалки.

КРУЖЕВНОВА. Ой, да брось, какой я – философ. Я преподаватель учебника философии.

РАИСА. Мама, нельзя принижать собственную значимость. Мама, ты вдруг разволновалась, в чём проблема?

КРУЖЕВНОВА. Во втором конверте запечатанное письмо Елькиной. Анне Кузьминичне.

РАИСА. Ого.

КРУЖЕВНОВА. Галина Дмитриевна просит передать его после своей кончины. Прошло три месяца. Неловко.

РАИСА. Ну, ничего страшного, скажешь, как есть. Так уж вышло. Думаю, тётя Аня по-любому никак не ждёт его.

КРУЖЕВНОВА. Анна Кузьминична обходила дом всегда с нашей стороны и никогда с той, где их подъезд. Сорок лет жить в одном доме, но в обход. Меня, признаться, волнует не моя забывчивость, граничащая с позорным бесчувствием, но содержание послания.

РАИСА. Каким образом оно может касаться тебя?

КРУЖЕВНОВА. Глупышка, не обо мне речь. Елькиной не семнадцать лет и даже не пятьдесят, как может сказаться на её здоровье вот такая вот космическая неожиданность? По себе знаю. А она старше на одиннадцать лет. Да-да, космическая! Получить письмо от женщины, с которой жил её муж! Мало того, отец их дочерей! Более того, они не были знакомы, чтобы знать, чего примерно ожидать. Нет-нет, надо обдумать.

РАИСА. Понять тебя можно. Но письмо надо отдать. Мало, что чужое, оно посмертное. С такими документами не шутят.

КРУЖЕВНОВА. Не помню, говорила ли. Анна Кузьминична остаётся одна. Старшая Альбина переезжает.

РАИСА. Куда?

КРУЖЕВНОВА. Не поверишь, в тот же самый музей, в твой Санкт-Петербург. Даже мужа оставляет. И мать! Как можно оставить без присмотра родную маму, не понимаю, в таком её возрасте. Да и сама Альбина уже пенсионерка, должна понимать.

РАИСА. Вот и я уверена, что нельзя взрослой дочери оставлять пожилую мать в одиночестве.

КРУЖЕВНОВА. Я не старая! И вполне за себя могу постоять.

РАИСА. Постоять, конечно, можешь, а следить за собой? Ты, конечно, не старая, но я не могу чувствовать себя спокойно. Мама, через две недели кончается командировка, завтра я пойду брать авиабилет…

КРУЖЕВНОВА. Раиса! На какое время ты установила таймер?

РАИСА. Мама, я не сапёр…

КРУЖЕВНОВА. Я – про плиту с рыбой!

РАИСА. Ты хронометр называешь таймером. Сериалы влияют даже на интеллект философа, мама, если что.

КРУЖЕВНОВА. Немедленно оставь мои книги и шагом марш – в кухню.

РАИСА. А ты?

КРУЖЕВНОВА. И я. Будешь под моим присмотром.

РАИСА. Мама, это и мой дом.

КРУЖЕВНОВА. Вот уж фигушки-вот-вот! Это мой дом, которая для тебя является квартирой, бывшей некогда твоим домом. Впереди меня иди, чтоб я видела твою спину.

РАИСА. Нет проблем.

КРУЖЕВНОВА. Дочь, ты стареешь. На замужество тебе отпущено не более года.

РАИСА. Это ты по спине определила?

КРУЖЕВНОВА. Шагай, давай.

РАИСА. Как в армии. (Уходит.)

КРУЖЕВНОВА. Тебе в армию не помешало бы. Там, кстати, в моё время, можно было подыскать приличного жениха. (Уходит.)

ПЛОЩАДКА

По лестничному маршу поднимается Овечкин, с чемоданом.


ОВЕЧКИН (отдышавшись). Так-с. Готов? Нет, отдышаться. Цветы! (Достаёт из чемодана букет.) Куда ж тебя сунуть, чтоб не сразу? Под пальто! (Прячет букет.) Отлично. Так и что, готов? Готов. Вперёд на амбразуру. Не-не-не, таблетку глотнуть надо. (Напевая, достаёт из чемодана таблетницу и бутылку воды.) «Лютики-цветочки у меня в садочке. Милая-любимая, не дождусь я ночки. Ноченька, приди скорей, приведи желанную. Заливайся соловей песнею обманною. Заскрипи в ночной тиши в садике калитка, Ах, не мучь меня, приди, ждать тебя мне пытка. Ноченька, приди скорей, приведи желанную. Заливайся, соловей, песнею обманною».
Из квартиры №8 выходит Кружевных, в уличной одежде.
КРУЖЕВНЫХ. Ой. Георгий Михайлович… А я думаю, что тут у нас за филармония.

ОВЕЧКИН. Приветствую. Ну, за гарантию. (Выпивает.) Будем здоровы. (Напевая, возвращает таблетницу с бутылочкой в чемодан.) «Высоко поднимем все кубок веселья И жадно прильнём мы устами, Как дорог душе светлый миг наслажденья, За милую выпьем его. Ловите счастья миг златой, его тяжка утрата, Промчится без возврата он жизнью молодой, Как пенится светлая влага в бокале, Так в сердце кипит пусть любовь».

КРУЖЕВНЫХ. Какими судьбами?

ОВЕЧКИН. Вы в магазин?

КРУЖЕВНЫХ. Мусор выносить.

ОВЕЧКИН. А где мусор?

КРУЖЕВНЫХ. Ой, забыла. К Анне Кузьминичне? Неужели.

ОВЕЧКИН. Ужели-ужели, Екатерина Всеволодовна.

КРУЖЕВНЫХ. Вернусь за мусором. (Возвращается в квартиру.)

ОВЕЧКИН. Готов? Готовее не бывает. Ключ на старт. (Звонит в квартиру №7). Не работает, что ли. (Жмёт кнопку звонка, прислушивается к шуму за дверью.) Да, не звонит. (Стучит в дверь кулаком, прислушивается.) Тук-тук-тук, кто там, не скажу, сюрприз. (Общается с дверным глазком.) Что, не ожидала! А это я. Ждала? Ждала-ждала, ещё как ждала, не притворяйся, что не волнуешься. А я-то как ждал, чтобы прийти… так ждал, так ждал... Идёт… Шаркает, точно! Ну, начинается.


Дверь открывается, в проёме стоит Елькина, в просторном ношеном халате.
ЕЛЬКИНА. Привет. С чемоданом!?

ОВЕЧКИН (вынимает букетик.) О-ба-на. (Поёт.) «Я встретил девушку полумесяцем бровь, На щёчке родинка, а в глазах любовь»…

ЕЛЬКИНА. Тихо ты, соседи же. Ох, Горя… Сдурел?

ОВЕЧКИН (поёт). «Ах, эта девушка меня свела с ума, Разбила сердце мне, покой взяла».

ЕЛЬКИНА. Ты чего творишь?

ОВЕЧКИН. Букет прими.

ЕЛЬКИНА. Позвонить не мог?

ОВЕЧКИН. Букет, говорю, прими.

ЕЛЬКИНА (берёт букет). Давай уже.

ОВЕЧКИН. Заходим.

ЕЛЬКИНА. Может, не надо?

ОВЕЧКИН. Решили, договорились.

ЕЛЬКИНА. Решили – да, но не договаривались. Заходи. Нет, стой. У меня гости.

ОВЕЧКИН. Мужчина?

ЕЛЬКИНА. Кто надо, тебя не спросили.

ОВЕЧКИН. Не заводись, Аня, на юмор.

ЕЛЬКИНА. Звонить надо предварительно.

ОВЕЧКИН. Звонок не работает.

ЕЛЬКИНА. Дурной какой-то, я про телефон.

ОВЕЧКИН. Ага, я такой, когда тебя вижу в последнее время.

ЕЛЬКИНА. Ну, вот, чего ты несёшь, старик.

ОВЕЧКИН. Цветы, чемодан, ключ от своей квартиры, себя вот ещё. Больше у меня ничего нет и нести нечего.

ЕЛЬКИНА. Да тише ты, в подъезде же всё громче слышно.

ОВЕЧКИН. Альбина в полёте?

ЕЛЬКИНА. Рейс отложили по техническим причинам.

ОВЕЧКИН. Я на четвёртый этаж сегодня уже не раз поднимался, ноги не казённые. Она же сюда не придёт, у неё есть дом.

ЕЛЬКИНА. Ладно, заходи. Нет, Горя, давай в другой раз, а? Созвонимся, я приготовлю всё, как надо, сама тоже, халат хотя бы нарядный одеть.

ОВЕЧКИН. Я на тебя на всякую согласен, хоть и без халата.

ЕЛЬКИНА. Хрюн старый, за языком-то следи, пылишь, как дворник метлой, не думаешь.

ОВЕЧКИН. Как только тогда решили, я после все эти оба дня мечтал, как мы встретимся, думал, представлял, как ты обрадуешься, на пороге обнимешь, поцелуемся.

ЕЛЬКИНА. Ты в старости, Овечкин, совсем обомлел, ни ума, ни мозга. Вот на что ты надеешься?

ОВЕЧКИН. На жизнь. Совместную. Супружескую.

ЕЛЬКИНА. Поцелуй заслужить надо, заработать. Чего раскраснелся, давление? Кавалер-пенсионер.

ОВЕЧКИН. А ты бледная, белое лицо совсем.

ЕЛЬКИНА. Так должно быть, я на лекарствах не экономлю.

ОВЕЧКИН. Ну, я-то один, да, на одну пенсию много чего купить надо.

ЕЛЬКИНА. Мужички все хлюпики, лишь бы пожаловаться, чтоб пожалели.

ОВЕЧКИНА. А тебе есть кого с кем сравнивать?

ЕЛЬКИНА. Не ты один гуляешь по белу свету мимо моего окошка. В другой раз придёшь, ладно?

ОВЕЧКИН. У Ниночки сегодня день рождения. Надеялся, сядем, два родителя, рядком, дружно… Спели бы.

ЕЛЬКИНА. Сплясали. Два старпёра. День рождения, как же, у Нинки твоей юбилей. Полвека - как. Не зуди, Овечкин.

ОВЕЧКИН. От ворот поворот, что ли?

ЕЛЬКИНА. Да нет же. Я хочу, чтоб по-людски, а не с бухты-барахты, вся в рванье.

ОВЕЧКИН. А ты уверена, что другой раз получится? Ты занервничаешь, запсихуешь, вообще потом можешь передумать, а я же тоже не железный, тоже могу не подняться. Анюта, чёрт с ними с гостями, с халатами, давай уже зайдём и – вся любовь.

ЕЛЬКИНА. Ох, Горя ты моя, Горя… Проходи.

ОВЕЧКИН (берёт чемодан). Ну, поехали. (Уходит в квартиру.)

ЕЛЬКИНА. Поехали ему… гагарин. Приехали уже. Цветы в феврале дорого же. (Уходит в квартиру, закрыв дверь.)
Дверь квартиры №8 открывается, на пороге стоит Кружевных, в тапочках.
КРУЖЕВНОВА. Так вы, ребята, значит, договаривались. Старички-любовнички… Ну-ну.
Дверь квартиры №7 открывается, в проёме стоит Елькина.
ЕЛЬКИНА. Интересно?

КРУЖЕВНОВА. Нисколько. Очень.

ЕЛЬКИНА. И как?

КРУЖЕВНОВА. Насыщенно.

ЕЛЬКИНА. Философ. Просмотр повторов вчерашних сериалов отменяется.

КРУЖЕВНОВА. Ещё бы. А сегодняшние как?

ЕЛЬКИНА. Созвонимся. Обсудим. (Уходит в квартиру.)

КРУЖЕВНОВА. Ча-ча-ча. (Уходит в квартиру.)

КВАРТИРА ЕЛЬКИНОЙ

В прихожей - Овечкин и Елькина.


ОВЕЧКИН. Достаёт соседка?

ЕЛЬКИНА. Никак, вместе сериалы глядим, семечки лузгаем, душа в душу, чай пьём. Она, конечно, как ко мне прибилась, пожалела, что училась философии, а не химии, небось, сыпанула бы мне в чаёк отравы. Но в целом дружим. И ведь с чемоданом же пришёл.

ОВЕЧКИН. Где гости-то. Наврала. С испугу. Звонок исправлю. Вся обстановка, как при мне, ничего не поменяла. Букет в вазу поставь.

ЕЛЬКИНА. Не командуй тут, не дома. Решили, зайдёшь пробно, до ночи.

ОВЕЧКИН. А вдруг пойдёт дело?

ЕЛЬКИНА. Я тебя всегда строго дозировала, как микстуру.

ОВЕЧКИН. Всё же можно сказать, что я дома. Жарко. В нашем подъезде как-то попрохладнее. Этажность влияет, между моим вторым и твоим четвёртым есть разница. Раздеваюсь?

ЕЛЬКИНА. Только не очень-то, пальто, шапку, обувь и - хорош. У меня и вазы-то подходящей наверное нет. А-то ещё исподние переодеть надумаешь, не зря ж с чемоданом заявился. (Идёт в гостиную.) Хрусталь давно не разглядывала, протираю автоматически, может и есть посуда, посмотрю.

ОВЕЧКИН. Поставь в обыкновенную банку, цветы же не розы, простенькие, от души да по карману. Да я стал собирать самое необходимое, мало ли, думаю, на ночь придётся остаться. Получился чемодан. Одни только протезы сколько места забирают.

ЕЛЬКИНА. Тебе тогда, что ли, ногу всё же удалили?

ОВЕЧКИН. Да нет, нога на месте, зубные протезы. Коробочка для хранения, клей, специальная зубная щётка. Я тапочки прихватил. Или есть? Тут стоят какие-то, надену?

ЕЛЬКИНА. А вот стакан, пойдёт, не жалко, не хрусталь. В воду поставлю. Проходи в залу. Узнал?

ОВЕЧКИН. Что?

ЕЛЬКИНА. Тапки.

ОВЕЧКИН. Да ладно!? Брось…

ЕЛЬКИНА. Надо было вышвырнуть да как-то так.

ОВЕЧКИН. Мои, что ли, те самые!?

ЕЛЬКИНА. Ещё слезу пусти.

ОВЕЧКИН. Команды не было.

ЕЛЬКИНА. Сказала же, шагай в залу. Воды наберу под цветы. (Уходит в кухню.)

ОВЕЧКИН (проходит в гостиную). Стенка та же. И фотообои! Мы же покупали их на открытии ЦУМа. В… в… в дремучем двадцатом веке. Лет шестьдесят уже. Берёзки мои, я ж вас во сне видел. Плакал во сне, как эмигрант по России. (Напевает.) «И родина щедро поила меня берёзовым соком, берёзовым соком»…

ЕЛЬКИНА. На журнальный столик цветы поставить или на большой… Овечкин, да ты точно плачешь! Ты же мужик.

ОВЕЧКИН. За сорок лет ничего не содрано, не сломано… Всё оставила как было.

ЕЛЬКИНА. Когда работала и были деньги, не хотела ничего трогать, после стало не на что. У тебя, что ли, не так же.

ОВЕЧКИН. Пойдём ко мне, посмотришь, как там.

ЕЛЬКИНА. Ни ногой. Понял? Ни шагу в сторону твоего подъезда за сорок лет не сделала, всегда обходила, даже если с нашей стороны лужи и грязь непролазная. И не ступлю.

ОВЕЧКИН. Чёртов норов твой.

ЕЛЬКИНА. Сам выбирал. Ты в мужья набивался, а не я в жёны.

ОВЕЧКИН. Не заводись, Аннушка, не надо.
Из «детской», в мамином халате, выходит заспанная Нина.
НИНА. С ума сойти, ты здесь!?

ОВЕЧКИН. Ниночка!

НИНА. Папочка!

ЕЛЬКИНА. Встретились влюблёнчики.

ОВЕЧКИН. Доча моя…

НИНА. Я со сна…

ОВЕЧКИН. Да какая ты сосна, берёзка моя.

ЕЛЬКИНА. Баобаб.

НИНА. Ты сюда насовсем?

ЕЛЬКИНА. А про это у меня спрашивать надо.

НИНА. Спрашиваю.

ЕЛЬКИНА. Умойся, приведи себя в людской вид, потом разговаривай.

НИНА. Всё-всё, я - в ванную. Пап, так ты больше не уйдёшь?

ОВЕЧКИН. Покуда ты не выйдешь из ванной, буду отбиваться до последней капли крови.

ЕЛЬКИНА. Может, и не уйдёт, а вот вылететь может запросто. Герой. Нинка, иди уже, не тряси прелестями перед отцом.

НИНА. Халат твой, на десять размеров больше моего.

ЕЛЬКИНА. Своё возить надо. Чем завтракать будешь, моим или что привезла?

НИНА. Пап, всё, увидимся, я - быстро. (Уходит в ванную.)

ЕЛЬКИНА. Раньше часа не выйдет, шибанутая на ванной, жить там готова.

ОВЕЧКИН. Ниночка одна?

ЕЛЬКИНА. Одна. Приехала показаться родителям на свой юбилей.

ОВЕЧКИН. И мне тоже?

ЕЛЬКИНА. Говорила, что обязательно к тебе пойдёт. Всё, я пошла стряпать, ты тут можешь телевизор включить…

ОВЕЧКИН. Телевизор ненавижу, у меня дома его нет. Иди, иди.

ЕЛЬКИНА. Короче, осматривайся. И не плачь, меня тоже может пробить. А я, когда плачу, расстраиваюсь, становлюсь страшнее атомной войны.

ОВЕЧКИН. Я тобою не один год пуган, двадцать два, не забудешь. Не страшная ты, добрая, красивая. Грозная - да, но хорошая.

ЕЛЬКИНА. Не то, что Нинка, правда? В кого она такая…

ОВЕЧКИНА. Всё хорошее моё.

ЕЛЬКИНА. Ишь ты!

ОВЧЕКИН. Я раньше сказал, первое слово дороже второго.

ЕЛЬКИНА. Позвонил бы, пришёл бы, чтоб только вдвоём.

ОВЕЧКИН. Так хотел уже вернуться, в конце концов, скорее зажить на прощанье.

ЕЛЬКИНА. Свет включить?

ОВЕЧКИН. Да видно же всё, уже день почти. Нечего зря деньги жечь.

ЕЛЬКИНА. Ну, сам тут. Не скучай. (Уходит в кухню.)

ОВЕЧКИН. Теперь нет, теперь уж да… всё теперь, вместе. Не волнуйся, говорю, Нюся, мне самому с собой уже не скучно, свыкся в последние три года. Хотя, по-честному, не привык. Ничего, я с удовольствием посижу один. Один - не в одиночестве! Знаешь, как радостно. Вот же мебель делали раньше, на века. И ничего, что смотреть страшно, зато служит. Я тебе, Аня, подсоблю. Заодно споём, как прежде. В четыре руки да на два голоса. (Уходит в кухню.)

  1   2   3   4