Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


От возрождения до канта




страница27/29
Дата13.02.2018
Размер4.23 Mb.
ТипУчебное пособие
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   29
«Критика практического разума» и кантианская этика Понятие «практического разума» и цель новой «Критики» Разум человеческий не только способен к теоретическому познанию, он способен и к моральному действию. Эту последнюю способность изучает «Критика практического разума». Цель ее не в том, чтобы критиковать разум, как это имело место в случае теоретического разума. Вспомним, что «чистым» Кант называл разум, не смешанный с элементами частного опыта, а значит, именно беспримесный разум способен действовать самостоятельно, априори. Критика была необходима, чтобы показать теоретическому разуму «его собственную территорию», нарушать границы которой незаконно. Цель практического разума решительно иная: показать волю в действии, направленном на контакт с реальностью. Значит, достаточно доказать, что есть чистый практический разум — не смешанный с импульсами, инстинктами, чувственным опытом — двигающий и определяющий волю, чтобы навсегда избавить разум от проблем, связанных с законностью его претензий. Практический разум, эмпирически обусловленный, с претензией направлять волю — всегда фатально ошибочным образом — становится предметом критики. Ситуация любопытна парадоксальностью: выходить за пределы собственно эмпирического опыта — задача практического разума; в то время как функция теоретического разума — оставаться в собственных пределах, чтобы понять объект. Для теоретического разума недопустимо нарушать границы опыта. Задача практического, напротив — не оставаться всегда и только в связи с опытной сферой. Именно поэтому в заглавии обозначено: не «Критика чистого «Критика практического разума» и кантианская этика 809 практического разума», а «Критика практического разума». Разум практичен, когда он не ограничен. То, что в сфере ноуменальной было теоретически неприемлемым, вполне приемлемо в сфере практики. Человеческое существо, наделенное чистой волей, оказывается в статусе «ноуменальной причины». Априорный синтез, не основанный ни на чувственной интуиции, ни на опыте, становится моральным императивом ноуменального типа, значение которого невозможно переоценить. Моральный закон как категорический императив Доказано, что существует чисто практический разум, настолько самодостаточный (свободный от инстинктов, чувственных импульсов), чтобы направлять волю. Более того, подчеркивает Кант, только в этом случае могут существовать моральные принципы, имеющие силу для всех без изъятия в качестве универсальной ценности. Но чтобы адекватно их понять, следует учесть некоторые тонкости. «Практическими принципами» Кант называет общие детерминации воли, в подчинении которых есть множество частных практических правил. Например, общее правило — позаботься о собственном здоровье сам — можно специфицировать: занимайся спортом; питайся умеренно, в соответствии с возрастом; избегай чрезмерных вожделений и т. п. Кант делит практические принципы на максимы и императивы. «Максима есть субъективный принцип воления», относящийся к отдельным индивидам, а не ко всем вместе. Например, максима «отомсти за всякое нанесенное оскорбление» предполагает соответствующий тип характера, не желающий терпеть обиду; или в более близкой нам формулировке: будь хитрее обидчика. Императивы, напротив, — объективные практические принципы, значимые для всех: «Представление об объективном принципе, поскольку он принудителен для воли, называется велением разума, а формула воления называется императивом». Эти веления, или долженствования суть правила, выражающие объективную необходимость действия. Если бы разум мог всегда направлять волю, то все действия были бы безупречными (чего на самом деле нет из-за вмешательства эмоциональных и эмпирических факторов, почти всегда коррумпирующих волю). Есть два типа императивов: гипотетический и категорический. Императив гипотетический, если он определяет волю при условии наличия определенных целей. Например, «если хочешь 810 Иммануил Кант преуспеть, потрудись научиться», «хочешь стать чемпионом, качай мускулы», или «хочешь беспечной старости, научись экономить» и т. п. Эти императивы имеют объективную силу для всех, кто заинтересован именно в этих целях: иметь или не иметь, желать или не желать. Они относятся к воле, значит, их объективность и необходимость обусловлены. Гипотетические императивы выступают как а) правила искушенности, когда отнесены к определенным целям; б) советы предосторожности, как, например, в поисках счастья с элементом неопределенности, или: «будь вежлив с другими», «старайся быть благожелательным, дави в себе эгоиста» и т. п. Категорический императив, напротив, детерминирует волю не в видах определенной желаемой цели, а просто волю как таковую независимо от эффектов. Не «если хочешь, то должен», а «должен просто потому, что должен», — вот формула императива как категорического предписания. Только категорические императивы безусловны как практический закон для существа, осознающего себя разумным. Никогда нельзя знать наперед, будет достигнута та или иная цель или нет, это и не важно; важна лишь чистая воля к действию по правилу, признанному в качестве закона. Детали можно обозначить следующей схемой: Итак, ясно, что категорические императивы это моральные законы, всеобщие необходимые, но не в том смысле, в каком необходимы законы естественные. Последние нельзя обойти, но моральные законы могут и не реализоваться, ибо человеческая воля подчинена не только разуму, но и чувственным капризам, когда воля отклоняется, поэтому моральные законы императивны, выражают долженствование (немецкое слово mussen — естественная необходимость, в отличие от sollen — морального долга). Примером первой может «Критика практического разума» и кантианская этика 811  «Критико практического разума» и кантианская этика 815 время основанием допущения действия, чистой воли, но не в качестве предпосылки. Все, что базируется на содержании, компрометирует автономию воли, завлекая ее в тенета гетерономии. Моральные концепции своих предшественников Кант группирует в виде расположенной ниже схемы со скидкой на погрешности. В частности, поясняет Кант, любая этика, занятая поисками счастья, всегда гетерономна, ибо вводит нечто материальное со всеми негативными последствиями. Заявка на счастье «загрязняет» волю, чистоту ее намерений, ибо фиксирует ее на определенных целях (на том, что, а не как следует делать). Отсюда гипотетические императивы, характерные для эвдемонистической этики древних греков (eudaimonia — счастье), которую Кант с легкостью переворачивает. Евангельская мораль не гедонистична, ибо акцентирует чистоту помыслов, а значит, воли. Кант усиливает ее: мы должны действовать не в видах возможного счастья, а единственно из чистого долга. Ведомый долгом, человек становится достоин счастья. Посмотрим, какие следствия из этого можно получить. 816 Иммануип Кант Моральное благо и типология суждения До Канта в этике привычным был ход мысли от определения морального блага и морального зла к моральному закону с его рекомендациями держаться блага и избегать зла. Кант все перевернул: понятие благого и порочного нельзя определить раньше морального закона, а только после него. Значит, моральный закон дает бытие моральному благу, но не наоборот. Теперь мы столкнулись с парадоксом: чистая воля делает благим то, к чему мы стремимся (нельзя оттолкнуться от содержания и материи желаний без того, чтобы не возмутить чистый источник воли). Так как же, спрашивается, можно перейти от строгого формализма к конкретному действию, от императива к событию, частностям Как согласуются чистота закона с нестерильностью поступка, неизбежной при контакте с «материей» Заметим, что возникшее здесь осложнение аналогично проблеме «Критики чистого разума», когда речь шла о необходимости найти мост между чистыми понятиями и чувственными данными. Напомним также, что Кант вышел из переплета по жердочке «трансцендентального схематизма». Здесь ситуация сложнее: нужно опосредовать сверхчувственное (каковы закон и моральное благо) и чувственно воспринимаемое действие. Используя как «схему» понятие природы, Кант предлагает принять его как «тип» морального закона. Теперь возьмем конкретное действие в максимальном градусе, как если бы оно могло стать необходимым законом (без исключений) некой «природы», в рамках которой мы были бы вынуждены жить. Такая схема мигом обнаружит меру объективности (моральности) поступка. Если мы сочтем себя удовлетворенными жизнью в таком воображаемом мире, где наша максима станет всеобщим законом, то он соответствует долженствованию. Поясним на примере. Разумное существо лжет, допустим, чтобы уйти от беды. Выяснить смысл его поведения проще простого, приведя поступок к максиме — «Законна ложь с благой целью». Теперь спросим: кто захотел бы жить в мире, где все должны врать по необходимости Или в «природе», где убивают друг друга по неизбежности; в обществе, где все воруют, чтобы не пропасть, по «естественной необходимости»,— возможна ли жизнь Возьми свои поступки в оптике универсума, и мера их моральности станет очевидна. Так комплекс рафинированных кантианских идей приводит нас к евангельской заповеди: «не сотвори другому того, чего себе не желаешь». «Критика практического разума» и кантианская этика 817 Страница рукописи Канта «Ригоризм» и кантианский гимн долгу Разобравшись со всем этим, мы теперь понимаем, почему для Канта недостаточно, чтобы поступок был законосообразным. Надо еще, чтобы он был моральным, то есть чтобы воля не через чувство, а напрямую детерминирована формой закона. Вмешательство любых посторонних факторов ведет к фальши. Если я помогаю бедным из чистого долга, то это поступок моральный, если из сострадания или показывая свою щедрость, то это уже фальшь. Кант 818 Иммануил Кант 820 Иммануил Кант «Критика способности суждения» Положение третьей «Критики» по отношению к двум предыдущим «Критика чистого разума» занималась теоретической способностью, ее познавательным аспектом, ограничив себя сферой опыта (реального или возможного), то есть сферой феноменов. Человеческий интеллект устанавливает закон феноменам, образующим природу. Для природы характерна механическая каузальность и необходимость, сообщенная ей интеллектом. «Критика практического разума», как мы видели, занималась упорядочением внетеоретической сферы под знаком свободы. Объекты чистого разума — феномены, все сверхчувственное (вещи в себе) составляет владения практического разума: по поводу ноуменов нельзя теоретизировать, они воплощены действием, либо их нет. Нельзя не предположить, что столь резкий разрыв между ноуменом и феноменом не мог не беспокоить Канта. Уже в первой «Критике» он допустил, что вещь в себе — ноуменальный субстрат феномена (мыслимый, но не познаваемый), а во второй «Критике» заговорил о доступности ноуменального мира при условии, если избран путь подлинной морали. В «Критике способности суждения» философ поставил задачу опосредовать эти два мира, как-то уловив их единство, даже если оно не может быть теоретическим. Понятие свободы, размышляет Кант, должно реализовать в чувственном мире цель, явленную в его законах, а природа с обилием ее форм должна соответствовать целям свободы. Такое основание Кант находит в третьей способности, средней между рассудком (познавательной способностью) и разумом (практической способностью). Названная способностью суждения, она тесно связана с чистым чувством. Чтобы понять его, необходимо сперва выявить новый смысл термина суждение. Способность суждения определяющая и способность суждения рефлектирующая Суждение, по Канту, это способность видеть особенное во всеобщем. В этом смысле есть две возможности. В первом случае могут быть даны как особенное, так и всеобщее. Способность обнаруживать частное в общем, когда оба проявлены, он называет определя- «Критика способности суждения» 821 ющей способностью суждения. Все суждения чистого разума — определяющие, ибо даны как в частном (в чувственном множестве), так и в общем (категории и априорные принципы), они теоретически определяют объект. Во втором случае дано только частное, всеобщее же следует найти. Суждение, занятое поиском общего, называется рефлектирующим. Закон не дан априори интеллекту, поэтому вступает в силу рефлексивное начало по поводу объектов, которым не достает закона. Кант использует термин рефлексия не в исходном, а в техническом смысле: сравнивать представления, ставя их в связь с известным. Такая рефлексия аналогична, как увидим, идеям разума, точнее, — целеполагающей идее. Для определяющей способности суждения частные данные поставляются чувственностью, значит, они бесформенны и упорядочиваются категориями. Для рефлектирующей способности суждения данные уже теоретически оформлены. Остается лишь найти согласие меж ними и субъектом (с его свободой). Рефлектируя, мы ищем гармонию в предметах и в отношениях вещного и личностного. В поисках единства мы нуждаемся в ведущем априорном начале, и это есть гипотеза целесообразности природы во множестве ее проявлений, включая то, что еще не определено. Ясно, что это единство мыслимо лишь как реализация Божественного проекта. Понятие цели, исключенное из сферы чистого разума, в рефлектирующей способности суждения подчеркнуто нетеоретично. Оно структурно укоренено в субъекте и его потребностях, служит мостом от понятия природы к понятию свободы. Природа согласуется с моральной целесообразностью, поскольку именно цель и цельность снимают с нее механистические цепи, делая природу открытой свободе. Природный финализм, целесообразность, доступны нам двумя различными способами: путем рефлексии по поводу красоты либо в отношении порядка. Отсюда два типа рефлектирующей способности суждения: эстетическая и телеологическая. Эстетическая способность суждения Что представляют собой эстетические суждения — не понимает этого разве что недоразвитый человек. Очевидное их существование озадачивает нас двумя проблемами: что же такое прекрасное в собственном смысле слова, и как найти основание, делающее возможным суждение о нем Вот Кантово решение этих проблем. 822 Иммануил Кант 826 Иммануил Кант и четко проложить дорогу к мудрости, по которой каждый должен идти и предохранять других от ложных путей; хранительницей науки всегда должна оставаться философия. В ее утонченных изысканиях публика не принимает никакого участия, но должна проявлять интерес к ее учениям, которые могут стать совершенно понятными только после подобной разработки». Кант (тексты) «Критика чистого разума» О различении аналитических и синтетических суждений Во всех суждениях, в которых мыслится отношение субъекта к предикату (я имею в виду только утвердительные суждения, т.к. вслед за этим применить сказанное к отрицательным суждениям нетрудно), это отношение может быть двояким. Или предикат В принадлежит субъекту А как нечто содержащееся (в скрытой форме) в этом понятии А, или же В находится полностью вне понятия А, хотя и остается связанным с ним. В первом случае я называю суждение аналитическим, а во втором случае — синтетическим. Аналитические суждения Аналитические (утвердительные) суждения суть те, в которых связь предиката с субъектом мыслится как тождество, те же суждения, в которых эта связь мыслится без тождества, должны называться синтетическими. Первые можно также называть поясняющими, вторые — расширяющими суждениями: первые своим предикатом ничего не присоединяют к понятию субъекта, а только делят его путем анализа на части, уже помысленные в нем (пусть в смутной форме), между тем как последние присоединяют к понятию субъекта предикат, который вовсе в нем не находился и не мог быть извлечен из субъекта никаким анализом. Например, я говорю: «все тела протяженны», и это аналитическое суждение. Действительно, мне незачем выходить за пределы понятия, которое я соединяю с телом. Чтобы найти связанное с ним протяжение, мне нужно лишь расчленить это понятие, осознать множество мыслимых в нем различий, чтобы найти в нем этот предикат; следовательно, речь идет об аналитическом суждении. Если я говорю: Тексты 827 «все тела тяжелы», то этот предикат есть нечто совершенно иное, чем мыслимое мной в простом понятии тела вообще. Присоединение такого предиката дает синтетическое суждение. Апостериорные синтетические суждения Суждения, полученные из опыта, как таковые суть синтетические. Не имеет смысла, в самом деле, основывать аналитическое суждение на опыте, ибо в этих суждениях мне не нужно выходить за пределы моего понятия, в свидетельстве опыта я, следовательно, не нуждаюсь. То, что тела протяженны, устанавливается априорно, а не из суждения опыта. Прежде чем приступить к опыту, у меня есть все условия для суждения в имеющемся уже понятии, из которого я могу извлечь предикат просто на основе закона противоречия, благодаря этому я осознаю необходимость суждения, которую не может дать опыт. Напротив, хотя в понятие тела я не включаю предикат тяжести, все же этим понятием обозначается предмет опыта через некоторую его часть, к которой я могу присоединить другие части того же самого опыта сверх того, что находится в первом понятии. Сначала я постигаю понятие тела аналитически, посредством свойств протяженности, непроницаемости, формы, мыслимых в этом понятии. Затем я расширяю свое познание, и, снова обращаясь к опыту, из которого извлечено понятие тела, я нахожу, что с названными свойствами связано и свойство тяжести, таким образом, синтетически я присоединяю этот признак к понятию тела как его предикат. Именно опыт, таким образом, делает возможным синтез предиката тяжести с понятием тела, т.к. оба эти понятия, хотя одно и не содержится в другом, все же принадлежат к одному целому — хотя бы и случайным образом — а именно опыту, который есть некая синтетическая связь интуиций. Синтетические априорные суждения Однако синтетические априорные суждения совершенно лишены этой опоры. Если мне нужно выйти за пределы понятия А, чтобы вскрыть его связь с понятием В, то на что я могу опереться, чтобы получить синтез, если в этом случае у меня нет преимуществ найти его в сфере опыта Возьмем суждение: «все, что происходит, имеет свою причину». В понятии происходящего я мыслю определенно существование, которому предшеству- 828 Иммануил Кант em время, и отсюда можно получить аналитические суждения. Однако понятие причины находится целиком вне этого понятия и имеет в виду нечто иное, чем понятие происходящего, и вовсе не содержится в этом понятии. Как же я начинаю говорить о происходящем и приписывать ему нечто, отличное от него, что понятие причины, не содержащееся в первом понятии, тем не менее, ему принадлежит, да к тому же необходимым образом Что это за неизвестное X, на которое опирается интеллект, когда он уверен в том, что нашел вне понятия А отличающийся от него, но тем не менее связанный с ним предикат Эту роль не может играть опыт, поскольку в принципе второе понятие присоединяется к первому не только с большей универсальностью, но и с необходимостью, следовательно, априорно и на основе совершенно чистых понятий. Именно на блоке таких синтетических, т.е. экстенсивных принципах основывается конечная цель нашего умозрительного априорного знания. В то время как аналитические суждения чрезвычайно важны и необходимы только для того, чтобы достичь точности понятий, требующуюся для широкого и уверенного синтеза, который становится действительно новым обретением. Математика основана на синтетических априорных суждениях Математические суждения все синтетичны. Похоже, это положение до сих пор ускользало от внимания тех, кто анализировал человеческий разум, мало того, даже противореча всем их гипотезам, положение о синтетичности бесспорно достоверно и имеет важные следствия. Когда было замечено, что умозаключения математиков дедуцируются согласно закона противоречия (как требует природа всякой аподиктической достоверности), то философы убедили себя, что исходные принципы также познаваемы на основе принципа противоречия. Однако они ошибаются, ибо синтетическое суждение можно постичь на основе принципа противоречия, но лишь в случае, если предполагается другое синтетическое суждение, из которого вытекает это, но никогда не понять из самого себя. Сначала следует заметить, что настоящие математические суждения суть всегда априорные, а не эмпирические суждения, именно поэтому предполагают необходимость, которую нельзя получить из опыта. И если со мной не согласятся, я готов ог- Тексты 829 раничиться областью чистой математики, само понятие которой предполагает, что она содержит знание не эмпирическое, а только чистое априорное знание. Кажется, на первый взгляд, что положение 7 5 — 12 есть чисто аналитическое суждение, вытекающее из суммы 7 и 5 согласно принципу противоречия. Поразмыслив лучше, мы находим, что понятие суммы 7 и 5 не содержит ничего, кроме соединения двух чисел в одном, причем нигде не указывается, каково число, включающее слагаемые. Понятие 12 не вытекает из мысли о соединении 5 и 7. Для получения понятия 12 следует выйти за пределы исходных понятий, воспользоваться помощью интуиции, например, представить свои пять пальцев или (как это делает Зегнер в своей арифметике) пять точек, присоединить к понятию 7, беру число 7 и с помощью пальцев руки отсчитываю 5, прибавляя к этому образу число 5. Таким образом, интуитивно вижу, как возникает двенадцать. Что 5 должно быть присоединено к 7, я мыслил в понятии суммы 7 5, но тогда я не знал, что сумма равна двенадцати. Арифметическое суждение, как следует, всегда синтетично. Это становится еще очевиднее, если взять большие числа, тогда как ясно, что сколько бы мы ни крутили свои понятия, без помощи интуиции мы никогда не найдем суммы путем простой компоновки. Таким же образом, ни одно основоположение геометрии не является аналитическим. То, что «прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками», есть синтетическое положение. Мое понятие прямой содержит в себе только признак качества и ничего о длине. Следовательно, понятие кратчайшего расстояния целиком присоединяется извне к понятию прямой линии и никаким анализом не может быть извлечено из него. Только при помощи интуиции возможен синтез. Лишь немногие геометрические положения реально аналитичны и основаны на принципе противоречия, но в качестве суждений тождества они служат только в цепочке метода, а не в основании. Например, суждения а — а (все равно себе), а в > а (целое больше части) хотя и основаны на простых понятиях, приняты в математике только как представленные в интуиции. Двусмысленности выражений мы обязаны именованием таких суждений аналитическими. Мы должны присоединить к понятию предикат, и эта необходимость уже включена в понятия. Вопрос не в том, что именно мы должны присоединить к данному понятию, а в том, 830 Иммануил Кант что мы думаем в реальности, путь даже неотчетливым образом. Получается, что предикат внедрен необходимым образом в понятия, однако, не в качестве чего-то концептуально мыслимого, а, скорее, как нечто интуитивное, что затем присоединится к понятию. Физика основана на априорных синтетических суждениях Наука о природе скрывает в себе изначальным образом априорные синтетические суждения. Для примера приведу несколько примеров. При любых изменениях телесного мира количество материи остается неизменным. Или: при передаче движения действие и противодействие остаются равными друг другу. В этих суждениях очевидны не только момент необходимости, следовательно, их априорная природа, но ясно и то, что это синтетические суждения. Под понятием материи я подразумеваю не пребывание, а только ее присутствие в пространстве путем наполнения. Следовательно, я выхожу за пределы понятия материи, чтобы добавить к нему нечто такое, чего в нем не мыслилось. И это суждение не аналитично, а синтетично, ибо мыслится априорно, что происходит и в других положениях чистой сферы естествознания. И метафизика должна основываться на синтетических априорных суждениях В метафизике, даже если ее рассматривать как науку, которую только пытаются создать, хотя без нее по природе человеческого разума нельзя обойтись, должны содержаться априорные синтетические познания: в ней речь идет не столько о том, чтобы расчленять и аналитически разъяснять понятия, априорно полученные. Скорее, мы стремимся априорно расширить наши знания, для этого мы используем фундаментальные принципы, которые добавляют к уже известному еще нечто, не содержавшееся в данном понятии. При этом с помощью априорных синтетических суждений мы заходим так далеко, что и сам опыт не может поспеть за нами, например, в положении, согласно которому мир имеет начало и т.п. Следовательно, метафизика согласно своей цели состоит исключительно из априорных синтетических суждений. Тексты 831 Главная проблема чистого разума Уже большое достижение, если нам удается объединить блок разных исследований в одну единственную проблему. Действуя таким образом, мы облегчаем не только свой труд, но и своим критикам, устанавливающим, достигли мы своей цели или нет. Истинная проблема чистого разума содержится в вопросе: как возможны априорные синтетические суждения До сих пор метафизика колебалась между недостоверностью и противоречивостью, возможно, потому, что эта проблема различия между аналитическими и синтетическими никому не приходила в голову. Решение этой проблемы, доказательство того, что сама ее возможность требует объяснения — это вопрос жизни и смерти метафизики. Среди всех философов только Давид Юм близко подошел к сути этой проблемы, но и он был далек от полной определенности и всеобщности. Все же именно он обратил внимание на синтетичность суждения, устанавливающего связь между действием и причиной (principium causalitatis). Он верил, что пришел к выводу, что такое априорное суждение вообще невозможно. На основе такого вывода все, что мы называем метафизикой, обратилось бы в иллюзию, т.е. вместо рационального познания мы получаем нечто заимствованное из опыта, но по привычке и видимости называемого необходимым. Этого суждения, разрушающего чистую философию, он избежал бы, если б имел перед глазами нашу проблему во всей ее универсальности, так он заметил бы, что и чистая математика, содержащая в себе априорные синтетические положения, так же была бы невозможна, от чего, конечно, его удержал здравый рассудок. Разрешение поставленной проблемы включает в себя и возможность чистого использования разума при обосновании и продвижении всех наук, содержащих в себе априорное теоретическое знание о предметах. Итак, мы должны получить ответы на вопросы: Как возможна чистая математика Как возможно чистое естествознание Поскольку эти науки действительно существуют, было бы уместно спросить, как они стали возможны, тем более, что сама их эффективная реальность уже доказана. Что касается метафизики, то, поскольку ни одна из ее форм не заслужила, чтобы 832 Иммануил Кант ее признали в главной цели, то у каждого есть право усомниться в ее возможности. Однако и этот вид знания следует рассматривать в известном смысле слова как данный, и метафизика, пусть не как настолько реальная, как наука, все же существует как естественная склонность (metaphysica naturalis). Человеческий разум, в действительности движимый собственной потребностью, не под влиянием только суетности неизбежно приходит к вопросам, которые не могут быть решены только эмпирическим использованием разума и принципами, заимствованными из него. Поэтому у людей, когда разум расширяется до спекулятивного созерцания, всегда была и будет некая особая метафизика. Следовательно, для нее уместен вопрос: как возможна метафизика в качестве естественной склонности Каким образом вопросы, возникающие из чистого разума — вопросы, которые он под влиянием собственной потребности решает, как умеет — связаны также и с природой универсального человеческого разума Поскольку прежние попытки ответить на эти естественные вопросы — например, имел ли мир начало или существовал вечно — наталкивались на неизбежные противоречия, то ссылки на природную склонность к метафизике не спасают, как и чистая способность разума как таковая, из которой возникает та или иная метафизика. Необходимо достигнуть достоверности относительно знания или незнания ее предметов, т.е. решить, насколько разум способен или не способен судить об этих предметах. Другими словами, должна быть возможность расширить наш. чистый разум либо поставить ему определенные и твердые границы. Этот последний вопрос, вытекающий из общей проблемы, можно выразить так: как возможна метафизика как наука Коперниканская революция Канта Полагаю, что пример математики и естествознания — благодаря революции они резко выдвинулись и стали тем, что есть сегодня — сам по себе замечателен и побуждает к исследованию сути перемен в образе мышления, настолько для них выгодной, что можно даже пытаться подражать им, насколько позволяет аналогия между ими и метафизикой, взятых как виды рационального знания. До сих пор думали, что наше познание должно Тексты 833 сообразовываться с предметами. Однако все попытки посредством понятий априорно расширить наши знания о них не удались. На этот раз можно испытать, нельзя ли удачнее решить задачи метафизики, предположив, что сами предметы должны сообразовываться с нашими познаниями, ведь такое предположение лучше согласуется с возможностью априорного знания, устанавливающего что-то о предметах прежде, чем они даны нам. Здесь происходит нечто, о чем впервые задумался Коперник: он открыл, что гипотеза вращения всех небесных светил вокруг наблюдателя заводит объяснение в тупик, тогда он попробовал, не лучше ли будет, если предположить, что наблюдатель двигается, а звезды остаются в покое. Так и в метафизике можно попытаться предположить нечто похожее относительно интуитивного постижения предметов. Если интуиция должна сообразовываться с природой объектов, то я не вижу, каким способом можно что-то знать априори. Напротив, если все же предмет (взятый как объект чувств) согласуется с природой нашей интуитивной способности, я прекрасно представляю себе эту возможность. Но, поскольку я не могу остановиться на этих интуициях, которые должны стать знаниями, то я, чтобы сослаться на них как на представления о предметах, обязан отнести их к чему-то предметному. Таких вариантов может быть два: либо я допускаю, что понятия, посредством которых я определяю предметы, сообразуются с ними же, тогда я снова в затруднении, как можно априори знать что-нибудь; либо наоборот, допускаю, что предметы суть то же самое, что и опыт, внутри которого они становятся постижимыми, и они таким образом согласуются с нашими понятиями. Во втором случае решение видится мне более простым, ведь сам опыт есть вид познания, он требует разумения, а у последнего есть правило, которое должно быть во мне еще до того, как предметы будут мне даны, следовательно до всякого опыта оно должно быть выражено в априорных понятиях, с которыми предметы опыта должны быть согласованы. Что же касается объектов, которые постижимы только разумом — простым, но необходимым образом — и которые не могут быть даны в опыте, то попытки осмысливать их вооружают нас отличным доказательством того, что мы считаем методом измененного мышления. С его помощью мы априорно постигаем в вещах лишь то, что сами в них вкладываем. Примечание. Этот метод, подражая 834 Иммануил Кант естествознанию, позволяет выделить элементы чистого разума в том, что находит подтверждение или опровержение экспериментальным путем. Но, когда разум выходит за пределы возможного опыта, нельзя поставить эксперимент с его предметами. Значит, мы можем испытывать только априорно принятые понятия, рассмотрев их с двух сторон: с одной, как предметы чувств и рассудка внутри опыта, с другой, как только мысленно постижимые изолированным разумом в его попытке выйти за пределы всякого опыта. Если в результате окажется, что при рассмотрении с обеих точек зрения мы найдем согласие с основоположением чистого разума, а при одностороннем взгляде впадем в противоречие, то именно эксперимент подтвердит справедливость обнаруженного различия. Человеческая способность познавать не может выйти за пределы возможного опыта Такая попытка отвечает нашему желанию и открывает надежный путь метафизике в той ее части, которая занята априорными понятиями, в согласии с которыми предметы адекватно вписываются в опыт. Следуя этой трансформации мышления, можно прекрасно объяснить возможность априорного знания и, что важнее, удовлетворительные доводы в пользу законов, априори лежащих в основе природы, понятой как совокупность предметов опыта. Все это было невозможно при прежнем образе мышления. Но из дедукции способности к априорному знанию в первой части метафизики следует и весьма неприятный вывод для второй части метафизики. Он обязывает признать, что с этой способностью нам не дано выйти за пределы возможного опыта, но ведь именно такова существенная цель метафизики. Именно здесь можно поставить эксперимент и проверить контрдовод относительно истинности первой первой оценки априорного знания о явлениях, а вещи в себе остаются неведомыми нам. То, что толкает нас к выходу за пределы необходимости, есть, в самом деле, безусловное, то, что по праву ищет разум в вещах в себе, что всему обусловленному и серии условий дает завершение. Безусловное как предмет метафизики Если допустить, что наше понимание опыта регулируется предметами, взятыми как вещи в себе, то неизбежно окажется, что Тексты 835 безусловное нельзя мыслить без противоречия. Напротив, если допустим, что не наши представления о вещах сообразуются с предметами в качестве вещей в себе, а скорее предметы в качестве явлений сообразуются с нашим способом представлять их, то мы увидим, что противоречие исчезает. Из этого следует, что безусловное находится не в вещах, явленных нам, а в том, о чем мы не знаем, в вещах в себе. Таким образом, наше допущение оказалось вполне обоснованным. Безусловное доступно человеку только в сфере чистого разума После того, как теоретическому разуму оказался закрытым путь в область сверхчувственного, остается выяснить, нет ли данных для определения трансцендентного и безусловного в сфере практического разума и таким образом выйти, согласно устремлению метафизики, за пределы возможного опыта посредством априорного знания. В таком продвижении теоретический разум сохранил пространство для расширения подобного рода хотя бы тем, что оставил его свободным. И нам, стало быть, предоставлена свобода и даже дано разумное требование заполнить это пространство, насколько возможно, практическими действиями. Примечание. Таким же образом, законы движения небесных тел сделали достоверной истиной то, что Коперник выдвинул в качестве гипотезы, что затем получило название невидимой силы (ньютоновское притяжение), связующей всю мировую систему. Открытия не было бы, если б Коперник не проследовал, вопреки показаниям чувств, по пути истины и не отнес бы наблюдаемые эффекты к наблюдателю, а не небесным телам. Аналогичным образом, в моем Предисловии к Критике мысль об изменении в стиле мышления представлена сначала в виде гипотезы, лишь потом, в ходе обсуждения она доказывается аподиктически, на основе изучения природы наших представлений о пространстве и времени и элементарных понятий интеллекта. В каком смысле можно правильно осмыслить свободу Если критика не ошибается, когда учит брать предмет в двойном значении — каким он является и каков в себе, если дедукция рассудочных понятий верна, следовательно, и обоснование причинности имеет смысл только по отношению к вещам в первом 836 Иммануил Кант смысле слова, т.е. как предметам опыта. Вещи во втором смысле, т.е. вещи в себе уже не подчинены ему, поэтому ту же волю можно мыслить, не впадая в противоречие, то как явление (видимые поступки), сообразное с законом причинности, в этом смысле несвободную, то как вещь в себе, следовательно, как не подчиненную закону причинности и потому свободную. Свою душу как вещь в себе я, конечно, не могу раскрыть с помощью теоретического разума или эмпирического наблюдения, не могу также познать и свободу как свойство существа, которому принадлежат действия в чувственном мире. Ведь в этом случае его следовало бы рассматривать как определенное в своем существовании, но не во времени (что невозможно представить себе наглядно). Тем не менее, я могу мыслить свободу, представление о ней не таит в себе противоречий, если не терять критического различения чувственного и интеллектуального способов постижения, а также и ограничение выводов из него. Допустим, мораль необходимым образом предполагает свободу (в узком смысле слова) как свойство нашей воли. Она указывает на свои основополагающие условия, данные до всякого опыта, невозможные без допущения свободы. Допустим, свобода не мыслима, как доказал бы теоретический разум. В этом случае и мораль уступила бы место тому, что ей противоположно, т.е. механизму природы, но само предположение уже есть явное противоречие. Напротив, для морали я не требую ничего, кроме того, чтобы свобода не вошла в противоречие с собой, чтобы можно было, по крайней мере, мыслить ее, не углубляясь и не проверяя ее по необходимости, чтобы она не становилась препятствием для естественного механизма того же самого действия (понятого в другом отношении). Это означает, что теория морали, как и теория природы сохраняют свое место, что нельзя было бы проверить, если бы критика сперва не открыла нам нашего незнания вещей в себе и не ограничила бы нас миром явлений, о чем только и возможно теоретическое знание. Критическое ограничение научного знания дает пространство для веры Относительно понятия Бога и простой природы нашей души можно применить то же разъяснение полезности критических принципов чистого разума, но ради краткости я пропущу его. Бога, свободу и бессмертие нельзя даже допустить для необхо- Тексты 837 димого практического использования разума, не отняв у теоретического разума претензии на достижение непомерных высот. Ведь чтобы их достичь, он должен был бы использовать принципы, введенные только для охвата предметов возможного опыта. Всякий раз, когда их применяют к тому, что не может быть предметом опыта, получают нечто являющееся, таким образом, заявляют о невозможности вообще практического расширения чистого разума. Поэтому я вынужден был ограничить разум, чтобы дать место вере: именно в догматизме метафизики и предрассудке, что можно продвигаться вперед без критики чистого разума, состоит источник неверия, противостоящего морали и остающегося догматичным. Трансцендентальная эстетика Каким бы способом ни сверялось познание с предметами, ясно, что путь прямого отношения к ним — и к этому стремится любая мысль как к средству — это интуиция. Однако интуиция имеет место только в той мере, в какой есть предмет, а это, в свою очередь, становится возможным — по крайней мере, для нас, людей — благодаря тому, что предмет так или иначе задевает душу. Способность принимать впечатления (восприимчивость) в модальности притяжения объектов называется чувственностью. Следовательно, предметы даны нам посредством чувственности, и только она дает нам интуиции. Мыслим же мы посредством рассудка, из него проистекают понятия. Как бы там ни было, любая мысль прямо или опосредованно должна сверяться с интуициями, следовательно, с нашей чувственностью, ибо иным образом ни один объект не может быть дан. Действие предмета на способность воображения, по мере воздействия этого предмета на нас, есть ощущение. Интуиция, отсылающая к предмету при помощи чувств, называется эмпирической интуицией. Неопределенный предмет эмпирической интуиции называется явлением. То, что соответствует ощущениям в явлениях, я называю материей, а то, что дает возможность упорядочить непохожее, я называю формой явлений. То, что дает форму и порядок, не может быть в свою очередь ощущением, значит, если материя всего являющегося дана нам апостериорно, то форма должна быть уже готова в душе априори, т.е. ее следует рассматривать отдельно от любого ощущения. 838 Иммануил Кант Все представления в трансцендентальном смысле как то, в чем нет ничего чувственного, я называю чистыми. Чистая форма чувственных интуиций вообще, форма, в которой прямо дано все многообразие явлений, находится в душе до опыта. Сама эта чистая форма чувственности будет называться чистой интуицией. Если отделить от тела все, что рассудок о нем думает, т.е. субстанцию, силу, делимость и все, что принадлежит в нем к чувственному, т.е. непроницаемость, твердость, цвет и т.д., останется нечто как фигура и протяжение. Последние принадлежат чистой интуиции, которая априорно есть в душе как простая форма чувственности, даже в отсутствие реального предмета или ощущения. Науку об априорных принципах чувственности я называю трансцендентальной эстетикой. Такая наука в качестве первой части трансцендентальной теории элементов должна существовать в противовес трансцендентальной логике, описывающей принципы чистого мышления. В трансцендентальной эстетике мы для начала изолируем чувственность от всего, что о ней думает рассудок с его понятиями, так, что в ней не останется ничего, кроме эмпирической интуиции. Затем от нее мы отделим все, что принадлежит к ощущениям, так, что не останется ничего, кроме чистой интуиции и чистой формы того, что является, единственное, чем чувственность может располагать априори. В таком рассмотрении окажется, что есть только две чистые формы чувственной интуиции, априорные принципы познания, а именно пространство и время, которыми мы и займемся. Пространство и время как чистые априорные формы интуиции С помощью внешнего чувства (как свойства нашей души) мы распознаем внешние предметы в пространстве. Форма, величина и отношение друг к другу даны именно в нем. Внутренний смысл, посредством которого душа постигает сама себя и внутреннее свое состояние, не дает никакой интуиции самой души как объекта, тем не менее она образует определенную форму, в виде которой возможна интуиция внутреннего состояния души. Все принадлежащее внутренним определениям представлено во временных соотношениях. Время нельзя постичь внешним образом, так же как пространство нельзя вообразить как нечто Тексты 839 внутреннее. Так что же такое время и пространство Существуют ли они реально Верно ли, что они суть лишь определения, отношения вещей, имеющие силу и к вещам в себе, даже тогда, когда они не являются предметом постижения Или они суть условия формы интуиции, следовательно, субъективной природы нашей души, вне которой эти предикаты нельзя приписать ни одной вещи Для ясности в этих вопросах следует сначала разъяснить понятие пространства. Под толкованием (expositio) я понимаю отчетливое, хотя и не детальное, представление о том, что принадлежит понятию. Экспозиция будет метафизической, если из содержания будет явствовать понятие, данное априори. 1. Пространство не есть эмпирическое понятие, описываемое из внешнего опыта. Определенные ощущения относятся к чему-то внешнему, что находится в иной точке пространства, и, чтобы я мог их себе представить как находящиеся вне или одно рядом с другим, в разных местах, а не только отличными друг от друга, мне нужно опереться на некий образ пространства. Поэтому представление о пространстве не может быть заимствовано из опыта и внешних отношений, скорее, сам внешний опыт становится возможным благодаря описанному представлению. 2. Пространство есть необходимое априорное представление, образующее основу всех внешних интуиций. Нельзя предположить, что нет пространства, но можно предположить, что в нем нет предметов. Таким образом его следует мыслить как условие возможности феноменов, а не как зависящее от них определение. Пространство есть априорное представление, необходимое основание внешних явлений. 3. Пространство не есть некое дискурсивное понятие, или, как говорят, всеобщее понятие вещных отношений вообще. Скорее, это чистая интуиция. Можно представить единственное пространство, и когда говорят о разных пространствах, то под ними понимают лишь части одного и того же единого пространства. Эти части не могут предшествовать единому и всеохватному пространству (как элементы для операции сложения), их можно мыслить только как наличные в нем. Пространство едино по сути, а множество — внутри него. Значит, понятие всеобщего пространства основано только на ограничениях. Отсюда следует, что в основе всех представлений о простран- 840 Иммануил Кант стпве лежит априорная интуиция неэмпирического характера. Так геометрические положения, например, что сумма двух сторон треугольника больше третьей стороны, выводится не из общих понятий линии и треугольника, а из априорной интуиции с аподиктической достоверностью. 4. Пространство дано как бесконечная величина. Верно, что любое понятие следует мыслить как некое представление, включенное в бесконечное множество различных возможных представлений (как их общая характеристика), значит, оно подразумевает их в себе. Однако ни одно понятие нельзя мыслить так, словно оно имеет в себе бесконечное множество представлений. Между тем именно так можно мыслить пространство (ибо все его части вместе даны в бесконечности). Итак, изначальный образ пространства есть априорная интуиция, а не понятие. Из пространства как чистой интуиции происходят другие синтетические знания Под трансцендентной экспозицией я понимаю раскрытие понятия как принципа, в основе которого можно увидеть возможность других априорных синтетических познаний. С этой целью нужно: 1) чтобы эти познания в самом деле вытекали из данного понятия; 2) чтобы эти познания предполагали только определенный способ прояснения этого понятия. Геометрия есть наука, синтетически, но все же априори определяющая свойства пространства. Каким должен быть образ пространства, чтобы его познание стало возможным Пространство изначальным образом есть интуиция. Из простого понятия нельзя извлечь представления, идущие за пределы понятия, как это случается в геометрии. Эту интуицию следует искать внутри нас априори, т.е. до всякого восприятия предмета, следовательно, это неэмпирическая интуиция. Геометрические представления, следовательно, суть все аподиктические, связанные с осознанием их необходимости. Таково, например, положение о трех измерениях пространства. Однако такие положения не могут быть эмпирическими, или опытными, ни из них вытекающими. Так как душа находит внешнюю интуицию, которая предшествует тем же предметам.. а) Пространство не представляет свойств вещей в себе или их соотношений... в) пространство есть Тексты 841 нечто иное, как форма всех феноменов внешних чувств, т.е. субъективное условие чувственности, в рамках которых только и возможна внешняя интуиция... Мы утверждаем эмпирическую реальность пространства (в отношении любого возможного внешнего опыта) и в то же время его трансцендентную идеальность, т.е. допустим условие возможности любого опыта и примем пространство как основу всех вещей в себе, более этого в нем нет ничего. Время как чистая априорная интуиция 1. Время не есть эмпирическое понятие, извлеченное из какого-то опыта. Одновременность или последовательность не образовали бы восприятий, если б в их основе не было априорного представления времени. Только оно делает возможным представление, что нечто случается в одно и то же время либо одно за другим. 2. Время есть необходимое представление, лежащее в основе всех интуиций. Что касается феноменов вообще, то время нельзя вычесть из них, зато явления феномены без проблем можно удалить из времени. Время, таким образом, дано априорным образом. Реальность любых феноменов возможна только в нем. Исчезнуть могут все феномены, только время как общее условие нельзя элиминировать. 3. На этой априорной необходимости основана возможность аподиктических принципов, относящихся к временным отношениям, т.е. аксиомам времени. У него есть лишь одно измерение. Разные моменты существуют не вместе, а последовательно. Эти основоположения нельзя получить из опыта, т.к. опыт не дает ни строгой всеобщности, ни аподиктической достоверности. Так учит опыт — так можно сказать, но нельзя сказать: так должно быть... 4. Время есть не дискурсивное, или, как говорят, общее понятие, а скорее, чистая форма чувственной интуиции. Разные времена суть части одного и того же времени. Но образ, данный одним предметом, есть интуиция. Положение, что разные времена не могут быть даны вместе, не выводится из общего понятия. Оно имеет синтетический характер, и из понятий не вытекает. Итак, оно заключается в интуиции и в образе времени. 5. Бесконечность времени ничего другого не означает, кроме того, что любой отрезок времени возможен только посредством огра- 842 Иммануил Кант ничения единственного времени, лежащего в основе. Изначальный образ времени дан как бесконечный. Если части предмета можно представить путем ограничения, то образ во всей своей полноте не дан посредством понятий (поскольку понятия содержат только частные образы), скорее, в основе этих частей должна быть некая непосредственная интуиция. Трансцендентальная эстетика: общие наблюдения Все, о чем мы говорили, означает одно: наша интуиция есть не что иное, как представление феномена. Представляемое нами не есть вещи в себе, более того, и отношения вещей сами по себе не таковы, как нам кажутся. Если бы мы уничтожили субъект или только субъективную природу чувств вообще, все объективные соотношения пространства и времени исчезли бы, как, более того, и само пространство и время, ведь — в качестве феноменов — они существуют не иначе как в нас. Каковы предметы сами по себе, помимо нашей способности воспринимать, останется неизвестным. То, что мы Все, что нам известно, есть не что иное, как наш способ ощущать предметы, который, будучи принадлежностью любого человека, не принадлежит по необходимости всякому сущему. И только с этим способом мы имеем дело. Пространство и время являются его чистыми формами, а его наполнение — это восприятия. Форму мы познаем только априори, т.е. прежде всякого восприятия, именно поэтому она называется чистой интуицией. Материя же, напротив, принадлежит нашему познанию, тому, что апостериорно, т.е. эмпирической интуиции. Пространство и время абсолютно необходимым образом внедрены в нашу чувственность, каково бы типа, учитывая их разнообразие, ни были ощущения. Если б мы и смогли максимально прояснить нашу интуицию, то и тогда не приблизились к пониманию природы предметов самих по себе, ибо, в любом случае, только наш способ интуировать и есть то, что доступно нашему познанию, т.е. условия нашей восприимчивости, изначально данные субъекту, а именно — пространство и время. Чем могут быть вещи в себе, мы не узнаем никогда, даже посредством самого отчетливого познания явлений, ведь дана лишь видимость явлений. Тексты 843 Пространство и время как чистые интуиции лежат в основе синтетических априорных суждений Нам удалось установить один из существенных элементов для решения общей проблемы трансцендентальной философии: как возможны синтетические априорные представления, чистые интуиции, т.е. пространство и время Если в априорном суждении мы желаем пойти дальше данного понятия, то в пространстве и времени мы найдем то, что и может быть найдено, но не в понятии, а в интуиции, соответствующей понятию, синтетически с ним связанной. Однако именно по этой причине подобные суждения никогда не могут выйти за пределы чувственно воспринимаемых предметов, они имеют смысл только для предметной сферы возможного опыта. Трансцендентальная аналитика Восприимчивость и интеллект. Наши знания возникают из двух источников души: первый состоит в способности усваивать впечатления, второй — в способности понимать объекты путем впечатлений (спонтанность понятий). С помощью первой способности предмет выходит данным, с помощью второй — он оказывается обдуманным согласно впечатлениям (как простое определение души). Интуиция и понятия образуют, следовательно, элементы нашего познания таким образом, что ни понятия без соответствующей интуиции, ни интуиция без понятий не могут работать на познание. Оба элемента либо полностью чистые, либо эмпирические. Эмпирическими они будут, если в них есть восприятия (что предполагает реальное присутствие объекта), напротив, будут чистыми, если не примешано ничего чувственного. Ощущения образуют материю чувственного познания. Чистая интуиция содержит только форму, в которой нечто будет воспринято, в то время как чистое понятие содержит форму мысли предмета вообще. Чистые интуиции или чистые понятия только априорно возможны, напротив, эмпирические понятия и интуиции возможны только апостериорно. Если восприимчивость нашей души — в той мере, в какой на нее способно что-то действовать — мы назвали чувственностью, то рассудком назовем способность производить представления, т.е. спонтанность познания. Наша природа такова, что инту- 844 Иммануил Кант иция не может быть иной, как чувственной, т.е. она формирует содержание в той мере, в какой на нее воздействуют объекты. Напротив, рассудок (интеллект) есть способность мыслить предмет чувственной интуиции. Ни одну из этих двух способностей нельзя противопоставлять другой. Без чувственности ни один предмет не может быть дан, а без интеллекта ни один объект нельзя осмыслить. Мысли без содержания пусты, интуиции без понятий слепы. Поэтому одинаково необходимо не лишать собственные понятия чувственного наполнения, как и наши интуиции следует подвести под понятия, придать им разумный характер. Та и другая способности не могут обменяться функциями. Интеллект ничего не может интуитивно постичь, а чувства не могут мыслить. Только из их единства могут родиться знания. По этой причине незаконно смешивать их вклады, скорее, есть серьезные резоны со всей аккуратностью отделить одну от другой и держать порознь. Таким образом мы отделяем науку о законах восприятия вообще, т.е. эстетику, от науки о правилах мышления вообще, т.е. логики. В свою очередь, логику можно рассматривать с двух точек зрения — логика как использование интеллекта вообще и логика как частное использование. Первая включает в себя абсолютно необходимые правила мышления, без которых нет никакого интеллекта, независимо от различной природы объектов, которыми он намерен управлять. Логика частных функций интеллекта содержит правила корректного мышления применительно к определенному типу объектов. Синтез лежит в основе любого познания Общая логика абстрагируется от любого содержания познания. Представления, данные ей со стороны, она преобразует в понятия: это по сути аналитический процесс. Напротив, трансцендентальная логика имеет перед собой множество априорных чувственных данных, а трансцендентальная эстетика дает материю чистым понятиям интеллекта, которые без нее были бы совершенно пустыми и бессодержательными. Пространство и время содержат множество чистых априорных интуиций, тем не менее они принадлежат к условиям восприятия нашей души. Только в этих рамках душа может сгруппировать представления об объектах, следовательно, они воздействуют и на понятия. За исключением тех случаев, когда спонтанность нашей Тексты 845 мысли требует, чтобы сначала эта масса данных была охвачена, собрана и связана, чтобы получить некое знание. Такую операцию я называю синтезом. Под синтезом я разумею в наиболее широком смысле слова операцию присоединения различных представлений одно к другому и в объединении их множества в одно познание. Такой синтез является чистым, если множество дано не эмпирически, а априорно (как пространство и время). До любого анализа наших представлений они должны быть уже данными, и ни одно из понятий, с точки зрения содержания, не может родиться аналитически. Конечно, синтез некоего множества (как эмпирического, так и априорного) поначалу дает иногда знания грубые и путанные, следовательно, необходим анализ. Но все же синтез собирает элементы нужным образом и объединяет их в определенное содержание. Чистые понятия рассудка, или категории Посредством анализа различные представления подведены к одному понятию (эту задачу решает общая логика). Трансцендентальная логика учит, как привести к понятиям не столько представления, сколько чистый синтез представлений. Первым делом должна быть дана для априорного познания вещей есть многообразие чистой интуиции. Синтез этого многообразия посредством способности воображения без познания есть второе условие. Третья ступень состоит в достижении познания представляемого предмета на уровне понятий, которые дают единство искомого синтеза. Они заключаются исключительным образом в переживании этого необходимого синтетического единства, хотя и основываются на рассудке. Та же функция, которая придает единство различным суждениям, она же объединяет различные образы с помощью некоторой интуиции, ее называют чистым понятием рассудка. Этот интеллект посредством схожих операций аналитического синтеза, образовав логическую форму суждения, создает с помощью синтетического единства множества интуиций трансцендентальное единство его образов. Поэтому чистыми понятиями рассудка называют те образы, которые априорно присущи предметам. Логика вообще не может их создать. Таким образом возникают чистые понятия рассудка, априорно отсылающие к предметам интуиции. Столько же было логичес- 846 Иммануил Кант ких функций возможных форм суждений, соразмерных в целом нашей способности. Согласно Аристотелю, эти понятия назовем категориями, ведь и наша цель при всех изменениях схожа с аристотелевской. Таблица категорий 1. Количество Единство Множество Всеобщность 2. Качество Реальность Отрицание Ограничение 3. Модальность возможность-невозможность существование-несуществование необходимость-вероятность Таков перечень всех изначальных чистых понятий синтеза, которые рассудок имеет в себе, благодаря которым он только и может быть чистым рассудком, благодаря которым он осмысливает многообразие интуиции. Трансцендентальная дедукция категорий Помимо чувственной интуиции, посредством которой нечто нам дано, любой опыт включает в себя понятие предмета, данного в интуиции. Поэтому понятия вообще как априорные условия лежат в основе любого эмпирического опыта. Значит, объективная ценность категорий как априорных понятий опирается на факт, что только с их помощью возможен опыт (поскольку речь идет о форме мысли). В самом деле, категории априорно соотносятся с предметами опыта необходимым образом, ибо вообще только на их основе и можно мыслить любой опытный объект. Трансцендентальная дедукция всех априорных понятий имеет начало, к которому восходит все исследование. Это принцип, ради которого понятия должны быть поняты как априорные условия опыта (как интуиции, заложенной в них, так и мысли). Возможность синтетического объединения множества вообще Множество представлений может быть дано в простой чувственной интуиции, которая не что иное, как восприимчивость. Форма этой интуиции априорно присутствует в нашей воспринимающей способности, даже если она есть просто способ воздействия предмета. Только конъюнкция множества никогда не приходит из чувств, значит, она не содержится в чистой фор- Тексты 847 ме чувственной интуиции. В качестве конъюнкции она есть действие спонтанной способности воспринимать. Если эта последнюю назвать рассудком, чтобы отделить ее от чувственности, то любая конъюнкция — понимаем мы это или нет, идет ли речь о конъюнкции множества интуиций и разных понятий, о чувственной интуиции или нечувственной — любая конъюнкция есть операция рассудка, которую можно назвать синтезом, отдавая себе отчет, что ничего нельзя объединить в объектах, пока мы не синтезировали в нас самих. Среди всех образов конъюнкция есть единственный, который нельзя получить из объектов, но который выполняется самим субъектом в качестве спонтанного действия самого субъекта. Здесь следует понять, что эта операция должна быть изначальным образом уникальной, что так же справедливо и для операции разъединения, или анализа, которая только кажется противоположной синтезу, а в действительности его предполагает. Если рассудок сначала не соединил нечто, то и не может соединять, тем более, что только с его помощью нечто соединенное может быть дано воспринимающей способности. Понятие эмпирической конъюнкции, помимо понятия множества и его синтеза, есть также и понятие единства множества. Конъюнкция есть образ синтетического единства множества. Образ этого единства не рождается из конъюнкции, напротив, именно образ единства, присоединяясь к образу множества, делает возможным понятие конъюнкции. Это единство, предшествующее априорно всем понятиям, не есть то же самое, что категория единства. Все категории основываются на логических функциях, находящихся внутри суждений, но конъюнкция в них уже предполагается, как и единство понятий. Категория, следовательно, уже предполагает конъюнкцию. Значит, единство, о котором мы сейчас говорим, следует искать еще выше, в том, что содержит основание единства различных понятий в суждении, следовательно, основание возможности рассудка в его логическом использовании. Изначально синтетическое единство чистой априорной апперцепции «Я мыслю» должно иметь силу сопровождения всех моих образов, ибо, если бы это было иначе, во мне было бы представлено нечто, что не поддается осмысливанию. Другими словами, либо 848 Иммануил Кант образ был бы невозможен, либо образ — по крайней мере, для меня — ничтожен. Если образ, данный до всякой мысли, называется интуицией, то любое множество интуиций войдет в необходимую связь с «я мыслю» в том же субъекте, в котором найдено это множество. Однако сам образ — я мыслю — есть действие спонтанности, которую нельзя причислять к чувственности. Я называю ее чистой апперцепцией, чтобы отделить от эмпирической, а также от изначальной апперцепции, которая есть самосознание, продуцирующее образ «я мыслю», который должен сопровождать все другие, и он — один и тот же в любом сознании — не нуждается в сопровождении в свою очередь никаким другим образом. Единство, характерное для него, я называю трансцендентальным единством самосознания, чтобы обозначить возможность априорного познания, основанного на нем. В самом деле, различные образы, данные в определенной интуиции, не были бы моими образами, если они не принадлежат единому самосознанию. Это означает, что в качестве моих образов (даже если я не осознаю этого) они должны соответствовать одному условию, благодаря которому могут сосуществовать в некоем универсальном самосознании, ибо, в противном случае, не смогли бы принадлежать мне. Из такой первоначальной конъюнкции можно извлечь много следствий. Конъюнкции нет в объектах, ее нельзя извлечь из последних путем ощущений, чтобы затем зачислить в рассудок. Это интеллектуальная работа, и она, со своей стороны, есть не что иное, как способность априорно соединять, чтобы свести к единству апперцепции множество данных образов. Таков высший принцип всего человеческого познания. Принцип синтетического единства апперцепции как высший принцип использования интеллекта Согласно трансцендентальной эстетике, высший принцип возможности любой интуиции — в отношении к чувственности — таков: все множество интуиций подчинено формальным условиям пространства и времени. Высший принцип самой возможности — относительно рассудка — таков: все множество интуиций подчинено условиям изначального синтетического единства апперцепции. Все образы интуиции подчинены первому принципу, поскольку они даны, и подчиняются второму, поскольку могут быть связаны единым сознанием. В самом деле, Тексты 849 если б было иначе, то ничего нельзя было ни знать, ни усваивать, ибо данные образы не имели бы ничего общего с действием апперцепции «я мыслю», следовательно, не слились бы в едином сознании. Интеллект — если говорить вообще — есть способность познания. Эти познания сосуществуют в определенном отношении к образам, данным вместе с объектом. Однако объект есть то, в понятии чего унифицируется множество данной интуиции. Со своей стороны любая унификация образов требует единства сознания, которое определяет отношение образов к объекту, и следовательно, их объективную ценность. Значит, только это единство делает таковые образы познаниями, и именно на нем основывается самая возможность интеллекта. Что такое объективное единство самосознания Трансцендентальное единство апперцепции есть единство, в котором множество, данное в интуиции, унифицируется в понятии объекта. Именно поэтому оно называется объективным, и как таковое должно быть отделено от субъективного единства сознания, которое есть определение внутреннего чувства, в котором разнообразие интуиции дано эмпирическим образом, в виду вышеупомянутой конъюнкции. То, что я могу эмпирически осознавать это многообразие — одновременно или последовательно — зависит от обстоятельств или эмпирических условий. Поэтому эмпирическое единство сознания, благодаря взаимосвязи образов, относится к видимому. Чистая же форма интуиции во времени — понятая просто как интуиция вообще она включает в себя данное множество — подчинена изначальному единству сознания посредством необходимого отношения разнообразия интуиции к уникальному «я мыслю», следовательно, благодаря чистому синтезу интеллекта, априорному эмпирическому синтезу. Только это единство имеет объективную ценность, в то время как эмпирическое единство апперцепции — которая происходит из первой в определенных условиях in concreto — имеет только субъективную ценность. Если одно соединяет образ определенного слова с вещью, то другое его соединяет с другой, так в том, что относится к эмпирическим данным, единство сознания не необходимо и не универсально. 850 Иммануил Кант Функция категории — в применении к предметам опыта Мыслить предмет и познавать его не есть одно и то же. Для познания нужны два элемента: сначала понятие, в котором предмет вообще мыслится (категория), и во вторую очередь интуиция, с помощью которой предмет дан. Если бы в интуиции ничего не соответствовало понятию, последняя была бы мыслью в том, что касается формы, но ничего не было бы от объекта, значит, любое познание становится не возможным, поскольку нельзя дать ничего, к чему можно было бы приложить мою мысль. Любая наша возможная интуиция есть чувственная (эстетическая) интуиция, поэтому мысль о предмете вообще — посредством чистого понятия интеллекта — может стать для нас познанием постольку, поскольку понятие относится к предмету чувств. Чувственная интуиция есть либо чистая интуиция (пространства и времени), либо эмпирическая интуиция того, что посредством чувств представлено непосредственным образом как реальное в пространстве и времени. Посредством определения чистой интуиции мы можем достигнуть априорных знаний о предметах (в математике), но только в том, что относится к их форме в качестве феноменов. Что касается возможности интуитивно познавать вещи в этой форме, все еще только предстоит решить. Следовательно, все математические понятия суть не собственные понятия, они относятся к тому, что может быть представлено в нас в единственной форме чистой чувственной интуиции. Однако вещи в пространстве и времени даны только постольку, поскольку они суть образы, сопровождаемые ощущениями, только посредством эмпирических образов. Значит, чистые понятия интеллекта, примененные к априорным интуициям (как в математике), обеспечивают познание постольку, поскольку эти интуиции и рассудочные понятия могут быть применены к эмпирическим интуициям. Следовательно, категории обеспечивают познание вещей не посредством интуиции, а благодаря их возможному применению к эмпирической интуиции. Это означает, что они нужны только для возможности эмпирического познания. Последняя называется опытом. Следовательно, категории можно использовать для познания вещей постольку, поскольку последние оказываются восприняты в качестве объектов возможного опыта. Кант. Критика чистого разума (33-42, 47-61, 74-76) 851
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   29

  • Моральный закон как категорический императив
  • Моральное благо и типология суждения
  • «Ригоризм» и кантианский гимн долгу
  • «Критика способности суждения»
  • Способность суждения определяющая и способность суждения рефлектирующая
  • Эстетическая способность суждения
  • Кант (тексты)