Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Опыт деконструкции кистепёрой рыбы




страница1/9
Дата26.06.2017
Размер2.14 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
Игорь Бурдонов


ОПЫТ ДЕКОНСТРУКЦИИ

КИСТЕПЁРОЙ РЫБЫ


По книге стихов Маши Панфиловой

«КИСТЕПЁРАЯ РЫБА ЛЮБОВЬ»

2011


Из Википедии: Деконструкция (от лат. de «обратно» и constructio «строю»; «переосмысление») — понятие современной философии и искусства, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включение в новый контекст. Исходит из предпосылки, что смысл конструируется в процессе прочтения, а привычное представление либо лишено глубины (тривиально), либо навязано репрессивной инстанцией автора. Поэтому необходима провокация, инициирующая мысль и освобождающая скрытые смыслы текста, не контролируемые автором. Разработано Жаком Деррида, однако восходит к понятию деструкции Хайдеггера — отрицания традиции истолкования с целью выявления сокрытий смысла. Понятие деконструкции было усилено психоаналитическими, дзен-буддистскими и марксистскими аллюзиями.

Из «Словаря культуры XX в.»: Деконструкция — особая стратегия по отношению к тексту, включающая в себя одновременно и его «деструкцию», и его реконструкцию. Суть Д. состоит в том, что всякая интерпретация текста, допускающая идею внеположности исследователя по отношению к тексту, признается несостоятельной (ср. принцип дополнительности). Исследование ведется в диалоге между исследователем и текстом (ср. диалогическое слово М. М. Бахтина). Представляется, что не только исследователь влияет на текст, но и текст влияет на исследователя. Исследователь и текст выступают как единая система, своеобразный интертекст, который пускается в особое путешествие по самому себе.
Я хочу выразить Маше Панфиловой искреннюю благодарность за ценные замечания, далёкие от «репрессивной интонации автора» и позволившие убрать неоправданные длинноты и, что гораздо важнее, добавить новые ракурсы, в которых можно увидеть некоторые её стихи.

Игорь Бурдонов


Основной текст



"...Мой самолет был болен

Тяжело болен

Неизлечимо болен

Пароходиком в море..."

 Веня Дркин
***

Гляди, самолетик, на небе – ни паруса.

Короткие письма: длинноты и паузы...

Любовь – ископаемое и искомое –

Такое знакомое и незнакомое,
Скорлупка, козявка для завоевателя

Лепечет морзянкой, хореем и дактилем

Взволнованно, и потому лишь – хорошее...

Несчастье... спасенье железнодорожное...


2001

Книжка начинается с эпиграфа, почти единственного. Есть ещё один, но уже ближе к концу, и вообще из Бродского, одна строка. Получается, что «Самолётик» – эпиграф к книге. Я нашёл стихотворение целиком, в нём 24 строки. Его написал Веня Д`ркин, это псевдоним, настоящее имя Александр Литвинов. Поэт, музыкант, рок-бард, певец. Родился в 1970 году, заболел в 1997 году, с 1998-го по 1999-ый сочинил больше 300 песен, умер в 1999 году от лимфосаркомы, в 29 лет. «Самолётик» написан в 1997-ом году, в 27 лет. Невесёлый эпиграф получается.


Маша выбрала лучшие четыре строки из песни. Что они лучшие, чувствовал, наверное, и сам автор, потому что повторил их два раза. Всё остальное можно было и не писать, хотя мало кто удержался бы.
Стихи о любви. Что это такое?
Ископаемое и искомое. Ну да, «кистепёрая рыба». И все её ищут.

Знакомое и незнакомое. Это значит уже знакомое и ещё не знакомое. Давно вымершее (ископаемое), но вдруг живое (эту рыбу таки нашли в океане).


Та, что написала такие строки (или её лирическая героиня), любит или не любит? Любила? Хочет любви? Встречает или прощается? Любовь уходит, но ещё остаётся надежда? Или любовь пришла, но вместе с опасениями, тревогой, недоверчивостью? Будто перетекание из любви в любовь, между двумя волнами: одна уходит, другая приходит. Но две любви – не две волны, они всегда разные. Поэтому: знакомое и незнакомое.
Отсюда настороженность: скорлупка. Любовь-скорлупка – это защита, но хрупкая. Даже беззащитная: козявка для завоевателя. Глупенькая: лепечет.
Но – взволнованно. Но – лишь хорошее. Не «и» хорошее, а «потому». Силлогизм необычный, но поэтически безупречно логичный. Логикой поэзии, логикой любви. Значит, всё же тянет к любви, или в любви к любимому.
Но опять – несчастье… Тянет-то тянет, да страшно. Вдруг волна накроет, после первой ещё не отдышалась.
Спасенье железнодорожное. Это что значит?
Во-первых, спасенье от любви, или любовь – спасенье? Остаётся неясным, и в этом прелесть.
Во-вторых, почему железнодорожное? Это не случайно, с железной дорогой мы ещё встретимся в другом стихотворении Маши. Конечно, железная дорога – это путешествие, встречи-проводы. Кто-то уезжает, а ты остаёшься. Или ты уезжаешь, а кто-то остаётся. Но почему спасение?
Почему по железной дороге, а не автобусом, автомобилем, тем же самолётиком или пароходиком?
Ну, кроме рифмы, конечно: хорошее – железнодорожное. Кстати, забавно точно-неточной рифмы, как перестук колёс. У меня есть программка, которая такой рифме назначает 9 штрафных баллов (из 10 максимально возможных), что в переводе на обычную пятибалльную систему означает твёрдый «кол». А ведь совпадение букв «хорошее-дорожное» – 4 из 8, а если учесть «ш-ж», то 5 из 8, т.е. 62,5%, что в переводе на обычную пятибалльную систему означает «четвёрку». И слух улавливает это несовпадение, эту точность-неточность. Особенно, после рифм первого катрена, которые на слух кажутся почти точными: по моей программке штрафы 5 и 0. А вот во втором катрене обе рифмы получают 9 штрафных баллов, хотя на слух первая рифма «завоевателя-дактилем» кажется почти точной, а если бы было «дактиля», то программка выдала бы только 5 штрафных баллов. Получается интересная кривая штрафных баллов: 5-0-9-9 или (мне это кажется правильней) 5-0-5-9. Сначала точность растёт, пик «искомое-знакомое», а потом падает ниже некуда. «Паруса-паузы» – это зачин, ещё неточно (5), потом безошибочное (0) определение любви – «искомое-незнакомое», но героиня боится любви (скорлупка, козявка, лепечет) – «завоевателя-дактилем», за что и платит 5-9 штрафных баллов, а под конец и вовсе растерялась (взволнованно, несчастье, спасенье, почти SOS) и в результате «хорошее-железнодорожное» – 9 штрафных баллов. И всё же, повторяю, на слух эта последняя рифма не кажется такой уж плохой, может быть, странной, непривычной, заставляющей прислушаться (к перестуку колёс?), то есть обратить внимание на конец стихотворения.
Но внимание и так обращается: почему железнодорожное? почему спасение?
Спасение от любви? Наконец-то он уехал и оставил её в покое? Или наконец-то она уехала, сбежала от него?
Взволнованный лепет любви, каким бы хорошим он ни был, нашу героиню не убеждает. Она будто ожидает несчастья. Или оно уже случилось? И тогда спасение – в побеге, в разлуке, в разрыве.
Ну, а железная дорога, потому что только там есть время подумать, глядя в окно на убегающие (спасающиеся?) луга, леса, полустанки. Облака за окном самолёта не предполагают к размышлениям – слишком быстро, слишком возвышенно. Автобус и автомобиль – нет перестука колёс, а это важный ритм размышлений. Пароходик – и вовсе среди воды и неба, нет полустанков. А ведь именно полустанки, убегающие назад под стук колёс, и есть символ того, что остаётся позади, скорлупки любви. Как короткие письма, длинноты и паузы которых и есть перестук колёс.
А ещё потому, что Борис Гребенщиков пел: «Дай мне напиться железнодорожной воды». И вот она/он едут в поезде и пьют, а что пьют в поезде, в долгой дороге под стук колёс и улетающие полустанки в окне? Водку пьют – это и есть железнодорожная вода, и многие видят в ней спасенье. Спасение от любви. Где не пьют, там и не любят. А то с чего бы пили, если задуматься?
А ещё потому, что в стихотворении Вени Д`ркина есть такие строки:
Мой самолетик помер, насовсем помер,

Он умирал долго от пароходика в море.

У самолетика был пароходик легких.

У самолетика был пароходик сердца.

Ему вызывали по ночам скорый поезд,

А в скором поезде нет от парохода средства.
И, заканчивая чтение стихотворения, вновь обращаешь внимание на эпиграф: самолётик-то не просто болен пароходиком, а тяжело, а неизлечимо. Убежать от любви не удастся. Спасенья не будет, даже железнодорожного. Только пауза для размышлений.
Или, возвращаясь к неясности толкования «спасения», всё же любовь – спасенье? Вопрос так и остаётся висеть в воздухе, когда стихотворение уже давно закончилось, проехали его, убежало оно назад под перестук рифм.
И этот перестук отсылает нас к стихам, не столько к этому конкретному стихотворению, сколько к стихам вообще, к поэзии. Взволнованная речь – речь поэтическая, она и лепечет-то хореем и дактилем, а ещё морзянкой многоточий: тук-тук-тук. И на все несчастья отвечает спасеньем в слове, то есть стихи – спасенье, поэзия – спасенье. Отождествление поэзии и железной дороги: убегающие образы под перестук рифм, перестук силлаботоники, но убегающие не потому, что ты неподвижен, а они бегут, а наоборот: тебя куда-то несёт, а они остаются сзади, как воспоминания.
И мы ещё вернёмся к теме поэзии (буквально через одно стихотворение), не оставляя темы любви. Но сначала опять про любовь, про него и её в следующем стихотворении.



***

Пойдем, по городу побродим.

Ненастный, сумеречный час.

Негромких уличных мелодий

Пополним золотой запас.
Ты мне чего-нибудь расскажешь –

Такая старая игра,

Когда значенье слов неважно...

Озноб. И страшная жара, –


Мы сквозь неё – до поворота...

И нас оставят, погодя,

И ветра пьяная икота,

И расточительность дождя...


1999

И вот они бродят по городу. Ненастье. Сумерки. Звуки улицы. Им это нравится, это всем нравится.


Почему?
Что такого притягательного в плохой погоде: дожде, слякоти, осеннем ветре и осенней полутьме? Осенней? Об этом нет в стихотворении. Разве? Осень года. Вечер года. Осень любви. Вечер любви. Нет, не романтический вечер, чтобы заниматься любовью, а сумеречный вечер самой любви, её осень, её исход.
Исход? Или исток? Попробуем разобраться.
Вот второй катрен. «Ты мне чего-нибудь расскажешь». Чего-нибудь? То есть всё равно, что? Ну, конечно: это просто «старая игра», и «значенье слов неважно». Просто голос, просто слова, подобные дождю, ветру, уличным мелодиям. Выделяется ли этот голос на фоне других шумов города? С одной стороны, она просит: расскажи мне. С другой стороны, они просто бродят по городу. Такое созерцательное безделье. Выдалось свободное время, вот и гуляют. Но гуляют вдвоём, значит, специально встретились. Но зачем? Чтобы погулять? Почему она просит рассказать: чтобы окружить себя его голосом, таким незнакомым, или чтобы проститься с его голосом, таким знакомым?
До последней строки второго катрена всё движется зыбко, меланхолично, неясно и двусмысленно. Она говорит: «старая игра». Значит, они давно знакомы? Или это она объясняет новому знакомому, что есть такая игра, старая, ей-то давно знакомая, а он, может быть, о ней и не слышал? Она просит рассказать «чего-нибудь» – в этом слышится: я уже всё про тебя знаю, говори просто так, чтобы послушать твой голос. Потому что, если не знает, но просит рассказать, значит, хочет узнать, а тогда не скажешь «чего-нибудь», попросишь рассказать, ну хотя бы, «про себя», имея в виду, может быть, про «твоё отношение ко мне», «чего ты от меня хочешь», «зачем я тебе» и т.д. Вслух она, может быть, и сказала бы «чего-нибудь», но, похоже, здесь речь внутренняя, это она так думает, и рассказать просит мысленно. Значит, всё-таки исход? Или «чего-нибудь» означает – мне всё про тебя интересно, ты говори-говори, я буду слушать и понимать. Исток?
Но вот последняя строка второго катрена: «Озноб. И страшная жара». Два удара: короткий и длинный. От чего это? Он что-то сказал? Или она вдруг что-то почувствовала? Они что-то вспомнили, что-то ожило, казалось, уже умершее? Или это только что родилось, что-то новое, вот в это мгновение?
Ну, и дальше понеслось: «мы сквозь неё – до поворота». Что это они так заспешили? Бегом ведь бегут. Но не далеко, до поворота, до подворотни. Что они там будут делать? Об этом не сказано, здесь пропуск, пробел: многозначительное многоточие. Да ведь ясно зачем: целоваться будут. Потому-то оставят их и «ветра пьяная икота» и «расточительность дождя». Они уже только вдвоём.
Исход или исток? Оживление умершего, подобное дёргающейся под током лягушачьей лапке? Или рождение, подобное завихрению времени и пространства, когда из небытия…, когда не было – и вдруг есть.
Последние три строки уже как бы взгляд со стороны. Здесь даже можно было бы написать «и их оставят, погодя». Но ещё остаётся личное отношение: у ветра, оказывается, пьяная икота, а у дождя – расточительность.
О чём же стихотворение? Почему оно? Зачем? Вроде бы такая зарисовка. Только зарисовка чего? Нет, не города, а собственных чувств. И чувства эти автор не хочет раскрывать до полной ясности. Или не может? Что-то в этой зарисовке есть тревожное, недоговорённое, недопонятое. Или это такой приём: мол, вам и не нужно знать. Но нас же пригласили на прогулку: мы идём за ними по улице, слушаем, о чём они говорят, еле поспеваем за ними до поворота, а потом покидаем их и удаляемся вместе с ветром и дождём, а они остаются.
Они будут вечно бродить по городу, бесцельно бродить, даже не держась за руки, лишь соприкасаясь рукавами, как ходят близко-далёкие люди, потому что бесцельно, не куда-то, а просто по городу, и вечно говорить, неважно о чём, и вечно что-то будет оживать или рождаться, и вновь скрываться за пеленой дождя, благо он расточительный. И этот круг почти мучительный, потому что никакого выхода из него не предполагается. Дождь никогда не кончится. Сумерки не уступят место ночи, а рассвет и вовсе – логически невозможен.
Эта замкнутость, повторяемость, безысходность подчёркивается классической формой стихотворения: три катрена с одинаковой схемой рифмовки aBaB, построенной на строгом (почти занудном) чередовании женских и мужских рифм, четырёхстопный ямб с почти непременным (в 12 строках из 14) пиррихием в третьей стопе, и только последняя строка выделяется ещё одним пиррихием в первой стопе. Эта выделенность последней строки подчёркивается ещё и многоточием в её конце, и, тем самым, в конце всего стихотворения. Многоточием, перекликающимся с многоточием после «поворота» (ну, когда они целовались). Это последнее в стихотворении многоточие как раз и замыкает круг в бесконечность повторения и безысходности. Расточительность дождя? Или чего-то ещё: чувств? любви?
В переносном смысле «расточительный» означает «неумеренно высказывающий, выражающий, обнаруживающий чувства». Не тут ли собака зарыта? Она боится выразить свои чувства? Или он боится? Или оба боятся? Или всё же обнаруживают их, неумеренно (после поворота), а потом уже, задним числом сожалеют о расточительности? «И зачем только я поддалась/поддался порыву?!» Они не виноваты: их спровоцировали ветер и дождь. Да и не так уж они сожалеют. Скорее, завидуют расточительности дождя. Почему-то у них не хватает такого неумеренного количества любви. Может быть, у них и есть любовь (что, кстати, тоже остаётся под вопросом), но они её опасаются неразумно тратить, а вдруг не хватит, они её берегут и в результате теряют в безысходности повторения.
Но, может быть, не теряют? Возможна ли иная реконструкция? Там, за поворотом они исчезают из нашего поля зрения, с нами остаются только ветер со своей пьяной икотой и дождь со своей расточительностью. А они уже далеко-далеко, и всё у них хорошо. Стихотворение описывает не круг, а вход – туда, куда читателя уже не пускают. А дождь расточителен, потому что уже не нужен: он сделал своё дело, и теперь льёт напрасно.
Они исчезают или ходят по кругу? Неопределённость. «Пойдём, по городу побродим» – это приглашение. Кому? Самим себе в бесконечности повторения? Или другим, приглашение последовать за ними, сквозь ветер и дождь, сквозь озноб и страшную жару, туда, за поворот, за которым что? Никогда неизвестно, что там. Двое, не способные выйти из круга любви-нелюбви? Или вереница пар, уходящих в любовь?
Куда они всё-таки уходят? Что там, за поворотом? Может быть, следующее стихотворение? Тогда там, за поворотом – опять стихи, вроде бы здесь и позабытые в ненастье любви, опять поэзия.



***

Эта – словно живая – мгла

Навалилась лиловой тушей

На ростки ледяного стекла

Под ногами по краю лужи.
Острие моего копья

Заржавелое и тупое...

С безнаказанностью Соловья

Я пою, воротясь из боя.


2004

Об этом стихотворении уже писал Владимир Микушевич, он даже озаглавил своё предисловие к книге «С безнаказанностью соловья…». А закончил так:


Отсюда особая роль соловья в стихах Панфиловой. Соловей – озвученное время. Очарование его пенья даже не в разнообразии коленец, а в паузах, позволяющих дышать, М.Панфилова, кажется, говорит вместе с Блоком: "Узнаю тебя, жизнь, принимаю", но приветствует она её не звоном щита, а особой нотой лирической беззащитности, "с безнаказанностью соловья".
Первый катрен стихотворения мне чего-то не нравится. Чего-то я в нём не пойму. Вроде бы всё правильно, но непонятно, зачем? О чём? Про что? И не кажется, что за описанием скрывается что-то иное, что обычно и делает стихи поэзией.
И потому такой контраст со вторым катреном. Я даже не понимаю, чем они связаны? И связаны ли вообще.
Итак, второй катрен. Тут, конечно, чувствуется: нужны ещё какие-то слова перед первой строкой, потому что она звучит как продолжение чего-то, или как ответ на что-то. Но, на мой взгляд, первый катрен служит плохим началом для такого продолжения и не задаёт вопроса, на который второй катрен отвечал бы. Бывают, конечно, проходные строки, то строки первого катрена слишком образны, чтобы быть проходными. Хотя… всё же нагнетается некое сумеречное настроение и вводится некое противопоставление «туши» и «ростков». Противопоставление, которое есть и во втором катрене.
Итак, второй катрен «в себе» и «для себя». Она/он (пока это безразлично) бредёт, возвращается с боя, видимо, уставши, опустошённо, волоча за собой копьё с заржавелым и тупым остриём. И поёт. О чём поёт? И почему поёт?
«Я пою, воротясь из боя». О чём может быть такая песня? О победе над врагами? Ну, нет, тогда бы остриё копья сверкало и было бы обагрено. О поражении? Тоже нет, тогда была бы печаль, досада или злость, а вовсе не «безнаказанность соловья». Хотя…
«Я пою, воротясь из боя» напоминает мне Пушкинское «Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю». Только у Маши нет мрачности, скорее утомлённость (заржавелое, тупое – ну, точно волочится) и некоторая легкомысленность (безнаказанность соловья). Но точнее: «пою, воротясь из боя» – «упоение в бою». В этом созвучии одна мысль-чувство: нечто романтическое, бесстрашное, бесшабашное, безответственное, притягательное, страшно притягательное, страшное. Только направление движения разное: у Пушкина – вперёд, прямо, в бой, у Панфиловой – назад, обратное, возвращение.
А что там дальше у Пушкина:
Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!
Перефразируем:
Всё, чем любовь тебе грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!
Вот из какого боя возвращается героиня стихотворения Маши, вот с какой войны она возвращается: с любовной войны. Тут действительно было бы неуместно сверкающее и обагрённое остриё копья (всё же героиня, а не герой).
Но почему заржавелое и тупое? Заржавелое – от неупотребления? Тупое – затупившееся или незаострённое? Похоже, эта война была затяжной.
Можно перефразировать и так:
Всё, чем поэзия грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!
Война поэтическая, война с поэзией, в поэзии – это война с самим (самой) собой. То же, что любовь.
Итак, похоже всё же, что бой проигран. Бой, но не война. Да и вообще: наплевать! Ну, тупое копьё, ну, заржавелое, ну возвращается, отступает, устала, конечно. Плевать! Всё равно «пою, воротясь из боя». Наперекор. «С безнаказанностью соловья». Соловья любви? Скорее, соловья-разбойника.
Безнаказанность соловья – безнаказанность любви? Безнаказанность поэзии?
И всё же, почему «копьё»? Какой-то фаллический символ. Или клиторический, если учесть, что из боя возвращается героиня, а не герой?1 Тогда «заржавелое и тупое» означает сексуальную неудовлетворённость? Это, конечно, слишком физиологично, но всё же проясняет направленность деконструкции в поэтическом пространстве. Что-то не вышло, что-то пошло не так, не получилось, чего-то не хватает, некуда применить, недоиспользовано и т.д. и т.п., – а и ладно, всё равно, будь что будет, всё равно буду петь, и безнаказанно.
Или копьё – символ рыцарского турнира? Поэтического турнира, состязания поэтов. Копьё оказалось заржавелое и тупое – стихи обругали, высмеяли, обидели молчанием? Тогда понятны и «пою, воротясь из боя» – всё равно пою, чтоб вы там ни говорили, и «безнаказанность соловья» – пою, и буду петь, и ничего вы со мной не сделаете. И вообще: уберите свою лиловую тушу с моих ледяных ростков.
И опять: вот я нашёл такие строки из поэзии вагантов:
Он мне сорочку снять помог,

корпоре детекта (обнажив тело),

и стал мне взламывать замок,

куспиде эректа (подняв копье).

Вонзилось в жертву копьецо,

бене венебатур! (хорошо поохотился)

И надо мной - его лицо:

лудус комплеатур! (Да свершится игра!)
И снова: она бредёт по пустынной, враждебной местности, волоча копьё, заржавелое и тупое, потому что затупилось в боях, но боях давних, далёких, и ей всё по фигу, и она поёт.
Не знаю, правда ли, что соловей – озвученное время, но в слове «соловья» точно слышится: песня, личная, интимная, любовная (если мягкий знак заменить на твёрдый)– «соло въ я», и отождествление себя со своей песней, своими стихами (если мягкий знак опустить)– «слово я».



***

Прощай, букет муската тонкий!

Кой черт опять меня несет?

Я душу заливал зеленкой,

Пускаясь в мартовский поход.
Не дальний темный полустанок

Меня сквозь пропасти манил, –

Бумажный лес и спозаранок

Переливание чернил


Не из порожнего в пустое, –

Из ниоткуда в никуда.

Тетрадка шевелит листвою.

Гори, гори, моя звезда!


1999

Это стихотворение повторяет тему стихов, тему поэзии предыдущего стихотворения.


И, конечно, тему любви. С неё и начинается. С этой любви или с другой? Похоже, любовей много, бесконечно много.
«Кой чёрт опять меня несёт» – куда? В любовь. Потому что «мартовский поход». Ага, мартовские коты, они страшно орут и дерутся. Потому – «зелёнка». И, кстати, заливал «он», а не «она», то есть кот, а не кошка. Только ли для того, чтобы не ломать размер четырёхстопного ямба, героиня вдруг превращается в героя? Или потому, что этот поход скорее мужской, чем женский? Куда поход?
А вот и не совсем в любовь, может быть, даже совсем не в любовь, скорее через, сквозь любовь. Героя (в которого на время превратилась героиня) куда-то тянет «сквозь пропасти», то есть сквозь ненастье, но тянет «не дальний тёмный полустанок», не тот поворот из стихотворения 2, за которым, по всей видимости, целуются влюблённые, а вовсе даже «бумажный лес» и «переливание чернил», и, кстати, не в «сумеречный час», а «спозаранок». Короче: прощай, любовь, – да здравствует поэзия? Посмотрим.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

  • Деконструкция
  • Деконструкция
  • Основной текст