Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Оглавление 2 глава первая




страница9/13
Дата21.03.2017
Размер3.6 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

ГЛАВА ШЕСТАЯ «МАТУА»


Подойдя к острову Матуа, мы встали на якорь в южной части бухты Двойная, называемой так потому, что от западного берега бухты на 3,5 кбт по направлению к острову Топорковый, располагающемуся в 6 кбт на восток от Матуа, выступает риф, густо поросший водорослями. Этот риф и делит бухту на две части: северную и южную, и из одной части бухты в другую ведёт фарватер, который проходит вблизи западного берега острова Топорковый. Сам остров Топорковый, несмотря на небольшую высоту в 70 метров, хорошо приметен и с расстояния 6-7 миль имеет вид невысокого холма, но его, конечно, не сравнить с вулканом Сарычева, возвышающегося на полуторакилометровую высоту в центре острова Матуа и имеющего форму конуса, чаще всего скрытого в тумане.

Если быть точнее – Пик Сарычева достигает в высоту 1497 метров, а диаметр его кратера – около 6 км. В целом - вулкан имеет сложное строение и является одним из наиболее активно действующих вулканов в пределах Курильской гряды, так что ему даже приписывается самый свирепый характер… Вот как описывал его русский первопроходец сотник Иван Чёрный ещё в середине 18 века: «На нём/острове Матуа – Б.П./ сопка, коя, по объявлению курильцев, в недавних годах преужасно горела, причём по всему острову разметало каменья так, что и летающих птиц во многом числе оными убивало». Не зря верхняя часть вулкана засыпана толстым слоем лапилли и бомб.

Назван так этот вулкан двести лет назад известным русским мореплавателем Крузенштерном в честь другого путешественника – Сарычева Гавриила Андреевича, русского гидрографа и географа, который в 1785-1794 годах был помощником И. И. Биллингса в правительственной экспедиции по исследованию Северо-Восточной Азии и островов северной части Тихого океана. Он произвёл съёмку берегов Восточно-Сибирского, Чукотского и Берингова моря, Аляски, описал острова Прибылова и Алеутские, дал характеристику их природы и населения, и именем его, помимо вулкана на Матуа, названы мыс на Алеутских островах, остров в Чукотском море и пролив в Тихом океане.

За историческое время вулкан Сарычева извергался несколько раз. Наиболее раннее из известных извержений происходило в начале 60-х годов семнадцатого столетия. Зимой 1878/79 годов наблюдалось спокойное стекание лавы по северо-восточному склону. В феврале 1928 года произошёл взрыв с выбрасыванием бомб и лапилли в окрестностях кратера. В феврале 1930 года в течение 13 часов из кратера извергались камни и пепел, они образовали у основания конуса слой мощностью три метра и нарастили берег в южной части острова на 30 метров. Также большое количество пепла выделялось из кратера весной 1946 года, но самое сильное извержение вулкана случилось в ноябре этого года…

Три дня над кратером висела тёмная туча, изредка содрогалась земля от подземных ударов, слышался рокот и гул. Затем начались вспышки летящих ввысь вулканических бомб, оглушительная канонада взрывов, каменным градом забросало остров Топорковый, находящийся в полутора километрах к востоку от Матуа. Вскоре по склонам потекла лава, заполнившая три бухточки. В результате образовалось три новых мыса высотой до двадцати метров.

Выбросы из кратера прекратились только через неделю после начала извержения. Эвакуированные жители острова вернулись в свои дома, и жизнь маленького посёлка потекла прежним порядком. Пепел, выброшенный из кратера вулкана, был отнесён на далёкое расстояние и выпал даже на улицах Петропавловска-на-Камчатке. Небольшие извержения были замечены ещё под осень 1952 и 1954 года.

Такова неполная статистика поведения вулкана Сарычева за два прошлых столетия, и, отправляясь на остров, я втайне вынашивал надежду застать извержение, хотя бы небольшое, чтобы прочувствовать на себе настоящее трясение земли, наблюдать выброс из кратера камней и пепла, и, конечно, низвергающиеся по склонам вулкана потоки огнедышащей лавы. Побывать на Курилах, где из ста вулканов почти треть действующие, и не увидеть ни разу извержения – было бы обидно. Тем более, если ты работал на Курильских островах не один год, а вулкан Сарычева, к тому же, отличается столь строптивым нравом…

Поначалу трудно было представить, что такой прекрасный, чётко вырисовывающийся на фоне синего неба пик может окутаться зловещим чёрным дымом, земля содрогнётся и разверзнется, гора превратится в огнедышащую, а из глубоких недр послышится глухой угрожающий рокот… Японцы, в свою бытность на острове, даже уважительно переименовали вулкан Сарычева в Фуё – название, равнозначное японскому вулкану Фудзи, олицетворяющему для них красоту, величие и грозную активность неведомых для восприятия недр. После освобождения Курил от японцев, вулкану было возвращено прежнее русское имя, но на его внешней красоте это не отразилось: вулкан, как и раньше, притягивает к себе восхищённые взгляды оказавшихся с ним рядом, как и вулкан Креницына на Онекотане, и Тятя на Кунашире, и Алаид на Атласова.

Глядя на вулкан Сарычева не покидает ощущение, что высота его не 1497 метров, а гораздо больше: такими неудержимо красивыми, стремительными линиями взлетают к небу его крутые склоны, вытягиваясь к самой вершине чуть ли не вертикально… Когда мы попали на остров, выдался на редкость ясный солнечный день, и прекрасная видимость позволяла во всей красе наблюдать восхитительно правильный силуэт огромного усечённого конуса и зацепившиеся за его вершину лёгкие облака. Остров почти на три четверти занят великолепно сложенной природой горой, очень симметричной, и не верилось, что он имеет одиннадцать километров в длину и всего лишь шесть в ширину. Весь Матуа воспринимался вулканом, да, собственно, так оно и было, и мне захотелось обойти остров по кругу, чтобы представить себе его мысленно со всех сторон.

Занимая почти всю площадь Матуа, могучий усечённый конус вулкана Сарычева когда-то образовал береговые террасы, которые получились очень похожими на поля огромной шляпы, что-то наподобие сомбреро, вызывающего улыбку. Но образ вулкана, тем не менее, грозен и, величественно возвышаясь из глубины острова, иногда даже представляется нереальным. Он чем-то напоминает Джомолунгму, может быть именно вот этой загадочной необычностью своей формы здесь, посреди Тихого океана, а так же покоряет неповторимой, даже идеальной красотой, что притягивает, пожалуй, ещё больше.

Изредка вулкан по-прежнему курится серовато-белым столбом горячих сернистых газов, и когда над островом повисает туманная дымка, что случается часто, вулкан начинает казаться призрачным, будто повисшим в воздухе. Вулкан только чуть поддымливает, словно у него пока не хватает духу заявить о себе во всеуслышание, пофыркивает, время от времени выбрасывая пепел, и на этом всё завершается.

Я почему-то сразу подумал, что когда вулкан начнёт извергаться, то некуда будет отступать… Если только на судне, словом, на каком-нибудь плавсредстве, и сознание этого ощутимо будоражило воображение, которое молниеносно рисовало совершающуюся катастрофу. Хорошо любоваться извергающимся вулканом издалека, здесь же – в сотнях метров на восток накатывают на берег неудержимые валы Тихого океана, а с западной стороны омывает остров Охотское море. От соседних же островков – Расшуа, Ушишир, Райкоке и Скалы ловушки, Матуа отделён широкими и беспокойными проливами. Хотелось верить, что извержение, хоть и случится, не будет таким разрушительным, и всё обойдётся благополучно.

Нужно заметить, что в момент высадки, пока у гидрометереологов шла разгрузка, для нас высвободилось два-три часа свободного времени, и можно было побродить по склонам вулкана. Остров Матуа замечателен тем, что на нём совершенно отсутствуют заросли кедрового стланика, и это позволяет относительно свободно передвигаться по его куртинам. Только на нижней части восточного и юго-восточного склонов вулкана Сарычева, среди травяного покрова, имеются островки карликовой берёзки, да ещё встречаются редкие заросли ольховников. Все эти растения – грубые, непритязательные, но очень выносливые, они первыми вступают в бой с камнями, разрушают их поверхность и гибнут в расщелинах, но изредка побеждают каменную породу, подготавливая условия для более высокоразвитых видов. Они являются авангардом будущей пышной армии растений, которая рано или поздно вторгнется во владения магмы и победит застывшую лаву.

Зато – обычное дело на островах, в том числе – и Матуа, низкорослые заросли мелких вересковых: поляны шикши, толокнянки, голубики, морошки, брусники и жимолости тянутся нескончаемыми километрами… Все эти ягодные шикшовники очень распространены по морским террасам и горным плато Курильских островов, а также – речным долинам, не находящимся в низинах. Наибольшие же сообщества ягодников возникают на местах растаявших снежников.

Морошка с брусникой, ясное дело, не вызывают удивления, поскольку привычны, как и на материке, их здесь – пропасть. Толокнянки – меньше, ягоды у неё, правда, более крупные, чем у той же шикши, тоже чёрные, но совсем безвкусные. Голубика – ягода мясистая, сочная, синевато-голубого цвета, и заполняет своим нежно-матовым покровом всё свободное пространство. Весьма распространена по соседству с другими ягодами и жимолость съедобная: она встречается то в луговой растительности, то чистыми зарослями-лужайками, но всегда – обильна. Вообще, все ягоды по склонам перемешаны, растут сплошным, густо-переплетённым ковром, и, опустившись среди них на колени, не сходя с места, можно набрать за пять минут трёхлитровую банку, чем мы увлечённо и занялись, то и дело, вспугивая беловато-коричневых, упитанных куропаток…

В сравнении с другими ягодами, и без того легковесными, жимолость как-то ещё более необыкновенно легка… Синевато-сизые продолговатые ягоды её соперничают по вкусу с голубикой. Порой их даже трудно различить. В долгие зимние вечера на чайном столе у жителей Курил появляется местное лакомство – варенье из жимолости.

Но более всего распространена шикша – мелкая чёрная ягода, довольно водянистая и слегка сладковатая на вкус. Местное население на Курильских островах называет шикшу водяницею, за то, что она действительно напоминает воду. Правда, вода эта ягодная ароматна и прохладна, она хорошо утоляет жажду.

Ел бы и ел эту ягоду горстями, и хоть вкуса так и не распробуешь – ощущение приятное, и кажется, что можешь съесть её сколько угодно. Вяжущий аромат шикши во рту дарит лишь ускользающее ощущение сытости, тем не менее, наполняя утомлённое тело вкусом к жизни. Вкус ягоды незаметно возвращает к действительности, и ты начинаешь воспринимать нескончаемую вереницу экспедиционных дней по-другому, более осознанно и радостно.

Название ягоды как нельзя удачно ей подходит, правда, оно не поэтично. Просто отражает истинную суть, не такую уж и глубокую, но всё-таки верную. «Шикша» - название загадочное, как будто данное ягоде для того, чтобы задуматься и увидеть в ней нечто скрытое и диковинное. Да в ней и на самом деле угадывается неуловимая прелесть, оттого, наверное, и ешь эту ягоду долго, не в силах постичь – что тебя в ней так привлекает?

Вероятнее всего – еле угадываемый аромат, нежность такой же тончайшей прохлады, и поглощая шикшу – обнаруживаешь в себе радостную ненасытность. Ешь необыкновенную ягоду, стоя в нескончаемо простирающемся повсюду ягоднике прямо на коленях, и пьянеешь, одновременно впитывая и чистоту курильского неба, и дикую тишину, объявшую всё вокруг, и густую синь Тихого океана. А всего-то – водяница!

Ягоды вокруг так много, что даже про вулкан позабудешь за её сбором, но только приподнимешь голову и увидишь курящийся из его кратера белёсый столб, как всё внутри перевернётся от осознания таящейся в глуби земли мощи… Вот где-то тут, под тобой, клокочет огнедышащая масса, в любой момент готовая вырваться на поверхность, по воздуху полетят огромные вулканические бомбы и поднимутся тучи пепла, покрывая собой и Охотское море, и Тихий океан, и даже проходящие у горизонта океанские суда… Волнующее зрелище, наверное, не позволяющее спокойно следить за тем, что происходит на самой вершине горы! И уж тем более – представить себе подземный ад, кухню одноногого великана Гефеста, огласившего несмолкающим рокотом работы на своей волшебной наковальне всю округу на тысячи километров…

Расположившись к вечеру в домике метеостанции, мы и помыслить не смели, что вулкан всё-таки разбудит нас, и произойдёт это под утро… Не зря он накануне выпускал свои пары, а ночью ошарашил обитателей станции глухим прерывистым гулом, временами усиливаясь и перемежаясь со звуками, напоминающими беспорядочную ружейную пальбу. Затем стали ощутимы подземные толчки, в окнах задребезжали стёкла, и мы уже не могли не выйти наружу, где на нас сначала посыпалась мучнистая пыль, но вскоре её сменил светло-серый вулканический пепел. Невероятно, думал я, - неужели вулкан по-настоящему извергнется? И что ещё примечательно: страха отчего-то совершенно не чувствовалось, переживалось лишь еле сдерживаемое возбуждение, необычайный интерес к происходящему, я бы даже сказал – глупый восторг. Вулкан Сарычева пробудился!

Ветра почти не ощущалось, и постепенно над островом сгустился туман, скрывая всё происходящее. Эта неопределённость ещё более усиливала впечатление, так как видимость полностью пропала, а сверху на нас густой завесой опускался пепел, отчего сразу потемнело, в воздухе распространился неприятный запах калёной извести и гул несколько усилился. И всё же пробуждение вулкана проистекало как-то монотонно, невыразительно, хотя начальник метеостанции и предупредил всех, что с судна радировали о готовности в любой момент принять на борт людей.

В этой ситуации мы чувствовали себя пока только как зрители, но не участники, и потому не торопились эвакуироваться, надеясь увидеть что-нибудь более интересное. Забеспокоились только военные, у них был какой-то важный груз, и, не желая ожидать милости от сердито настроенного вулкана, боясь того, что поведение его изменится к худшему, они принялись перетаскивать вещи на плашкоут, тогда как с океанской стороны к этому времени уже появилась основательная зыбь. Похоже, что разбуженный вулкан разбередил и океанские воды, а это свидетельствовало лишь о том, что не за горами и настоящее извержение, как, впрочем, и беспорядочное, неизвестно к чему способное привести волнение.

Нужно заметить, что у всякого вулкана извержение протекает по-разному. Например, извержение вулкана Анчакчак на Аляске произошло совершенно неожиданно, без всяких предупреждений, и за довольно короткий отрезок времени в воздух было выброшено свыше 20 кубических миль каменной породы. При этом нужно помнить, что одна кубическая миля весит около 12 млрд. тонн. Каким же могуществом обладают вулканы! Вулкан острова Матуа разгорался постепенно, и должно быть – уже давно.

Так мы просидели у метеостанции ещё часа два, в глухом объятии серого тумана, который временами разрывали порывы ветра, с неожиданным воем поднимавшегося снизу, с океана, и замиравшего в вышине. Никто не произносил ни слова – все, молча, глядели на пробивающиеся сквозь дымку чадные испарения, надеясь, что вот-вот видимость прояснится и из вулкана вырвется огненная лава. Внезапно туман действительно улетучился, и глазам нашим открылось зрелище, до той минуты не доступное взору: вся верхушка была объята чёрной клубящейся тучей пепла, а жерло кратера освещало зарево… Из него с пульсирующим шипением вылетали раскалённые брызги и падали обратно в кратер. Это уже было нечто более близкое к тому, чего мы ожидали, и каждый, наверное, не без гордости воображал себя бесстрашным первооткрывателем, по собственной воле оказавшимся на краю света, в недоступном для многих царстве огненных стихий… От конуса, тем временем, дохнуло жаром, так что ощутимо загорячило кожу на руках и лице…

И тут вдруг раздался оглушительный взрыв, вмиг переменив наблюдаемую нами картину, и сквозь клубы дыма и пара, уносимые в небо порывами ветра, мы, наконец, увидели кипящую огненную магму и услышали утробное дыхание земли. Ещё вчера изящно вытянутый пик вулкана сейчас казался незнакомым, он сгорбился под огромным столбом чёрного дыма, который сам стал напоминать вулкан гораздо более внушительных размеров, только в перевёрнутом виде, - ведь раскалённый пепел и газы поднялись на высоту в несколько километров!

Все стояли неподвижно, испытывая странное чувство робости. Такое волнующее зрелище, как огромный огнедышащий кратер, затерянный среди океанских просторов, вызывает в человеке необъяснимый подъём чувств, нуждающихся в выходе, и я не нашёл ничего лучше, как заснять происходящее. Одержимо нажимая на спуск, с разных ракурсов пробуя подступиться к сути пробудившегося вулкана как можно ближе, я и не заметил – когда закончилась плёнка.

А вулкан всё более разгорался, кратер уже ревел, вышвыривая раскалённые камни, и те, взлетая всё выше и выше, отклоняемые ветром, исчезали где-то за вулканом, на его северо-восточных склонах. Стоило, наверное, предпринять что-либо для собственного спасения, но мы, как прикованные, не в силах были оторваться от происходящего. По-прежнему оставаясь неуязвимыми, самонадеянно всё-таки полагали, что нас ни извержение, ни его последствия не коснутся, и мы увидим всё до самого конца. Да только разве можно за действующий вулкан поручиться, когда даже небольшая перемена ветра способна была отклонить траекторию полёта камней в нашу сторону?!

Каждая деталь развернувшегося перед нами пейзажа вызывала ощущение глубочайшей древности, поскольку во всём совершающемся просматривались следы тех событий, которые происходили на земле в необозримо давние, невесть когда миновавшие геологические эпохи… Временами мы не видели неба, а воздух был насыщен газообразными испарениями, обволакивающими землю ещё в первые дни её сотворения. Не было слышно ни звука, ни крика живых существ, многочисленные птицы куда-то подевались, и только изрыгаемый из глубин земли грохот, с бульканьем, шипением и свистом, повергал собой всё вокруг.

В океане тоже было неспокойно. Штормовая погода усиливалась, и в довольно защищённом проливе между Матуа и соседним островком Топорковый уже вскипали не шуточные буруны, остервенело накатывающие на пологие берега бухты. Как-то там военные, не опрокинуло бы их плашкоут, пока он достигнет/!/ ожидающий его за мысом сторожевой корабль?

У нас же всё продолжало содрогаться, грохотать, выплёскивались новые потоки лавы, но более сдержанно и без нарастающего напряжения, будто земля сердилась на своё бессилие. Было похоже, что вулкан не преподнесёт ничего нового, он иссяк на сюрпризы. И, тем не менее, выбрасывание несчётного количества вулканических бомб не прекращалось в течение всего дня. С высокого склона, где мы находились, было хорошо видно, как раскалённые бомбы с грозным шипением падали в океан и на островок Топорковый, который весь уже был покрыт серо-коричневым пеплом… Небо даже не угадывалось за низко нависшими над водой и островом грязными тучами…

То, что мы наблюдали сейчас – никак не сообразовалось со вчерашним днём, когда вулкан был открыт для восприятия во всём своём великолепии, вернее – его внешнем виде. Глядя на ярко-красную полосу лавы, наискось пересекающую самую верхушку конуса, я вдруг вспомнил картину Кацусика Хокусаи «Ясный Фудзи». Вулкан Сарычева или Фуё, как его именовали японцы, действительно очень напоминал знаменитую Фудзи… В солнечный день вулкан на Матуа представлял из себя копию священной для японцев горы.

Я стою, смотрю на извергающийся чёрно-красный конус, и опять думаю: что такое «вулкан»? Тем более, такой красивый, с правильными формами и линиями, гармоничное воплощение глубинных переживаний Земли… А может быть это выход её накопившихся эмоций, нечто не поддающееся объяснению, но почему так плавно и ровно, действительно, чуть ли не идеально, и не везде?

Если обратиться за помощью к словарю, то «вулкан», по имени древнеримского бога огня Вулкана, означает геологическое образование, возникающее в земной коре и на поверхности Земли, где происходят извержения лавы, пепла, горячих газов, паров воды и других веществ, поднимающихся из недр Земли по трещинам или каналам. Чаще всего вулканы представляют собой конусообразную или куполообразную гору, на вершине которой обычно имеется кратер или впадина в виде воронки.

Земля сама для себя и, наверное, для всех других существ находит безошибочные места выплеска своей энергии, и если где-то извержение происходит – оно неслучайно. Земля точно определяет место, время и силу выхода своих переживаний, и когда они превышают допустимую норму, она во всеуслышание заявляет о себе, нисколько ни кичась при этом своей силой, а лишь довольно сдержанно, если можно так заметить, негодует… Земле что-то не по нутру в деяниях человека, и она ему об этом сообщает… Прислушайся, человек, к своему материнскому, родному, иначе что же будет, когда Я по-настоящему осерчаю, или ещё того хуже – серьёзно заболею?!

Мне хочется верить, что извергаясь через вулкан Сарычева, Земля не сердится, а только выпускает накопленный пар. Она переводит своё глубинное дыхание, и при её размерах этого невозможно проделать незаметно для всех. При её-то возможностях нет ничего странного в том, что пепел, заброшенный извержением в высокие слои атмосферы, был разнесён далеко в океан и вдоль всей Курильской гряды. На самом Матуа из нагромождений пепла, вулканического песка и бомб образовались насыпи высотой выше метра!

Я смотрел, как выглядит извергающаяся лава, огненные языки которой, выплёскиваясь из кратера, сползали по лощине, к самому океану, теряясь в тучах горячего пара, и во мне самом будто вскипало нечто неведомое, как оказалось, необходимое для жизни, что проявилось позднее. Последующие потоки уже замирали на склонах, в средней и самой верхней части вулкана, в чём проявлялся признак перелома в ходе извержения. Первая же лава въехала всей своей пылающей массой в штормящие океанские воды, и будто даже на время усмирила волнение. Тучи пара от вскипевшей воды скрыли от нас происходящее в проливе, где, как мы узнали позднее, военные всё же утопили часть своего груза, причём – самое ценное…

Лавовые потоки, сошедшие к океану, образовали новые мыски, несколько изменив географию острова. Когда лава перестала вытекать из кратера вулкана, бомбы из него уже не вылетали, почва под ногами не сотрясалась, и подземный грохот сменил приглушённый рокот, - пришло радостное осознание от пережитого. Извержение вулкана свершилось, и мы его увидели!

Весь оставшийся день мы потом осматривали и исследовали близлежащую местность – восточный и северо-восточный склоны вулкана, пробирались между огромными глыбами по обнажённым каменным площадкам, ходили по краю ущелья, представляющего из себя чуть ли не пропасть, задыхались в удушливых серных испарениях, всем своим существом ощущая жар успокаивающейся Земли. Под ногами хрустел рассыпчатый серый-коричневый шлак, приятно горяча ступни, повсюду из трещин струился серный пар, и каждый, нет-нет, да взглядывал осторожно на медленно выползающий из кратера, ещё плотно клубящийся столб… Здесь, в низине, когда ты лишён перспективного обзора, всё происходящее представлялось значительней и опасней, а серо-коричневый пепел покрывал всё кругом: камни, редкую травку, выжженный ольховник. Хорошо, что начальник метеостанции посоветовал нам взять собой по основательному дрыну с заострённым концом, - без него пройти по осыпающемуся вулканическому песку было бы невозможно…

В самом низу лощины замечаем лису, сидящую совершенно неподвижно под чудом уцелевшей каменной берёзкой, и только когда подходим к ней чуть ли не вплотную, лиса как-то нехотя поднимается и, спотыкаясь и постоянно оглядываясь, медленно удаляется в сторону берега, на горку, где плешинками сохранилась травка. Мы же для чего-то лезем выше, вокруг только бомбы и пепел, а из жерла кратера вдруг с шипящим резким пыхом вырывается облако вулканической белёсой пыли… Оно поднимается на километровую высоту и расползается там огромным пухлым грибом. Мог ведь вулкан ещё и не сказать своего последнего слова! Но нет, похоже, его силы иссякают, и этот выброс – лишь свидетельство угасания дремучих подземных недр.

«Мои глаза видели всё» – говорил японский поэт Басё… Я сейчас тоже мог бы с полным правом повторить его слова, поскольку пережить настоящее извержение, находясь в непосредственной близости от проснувшегося вулкана, видеть огнедышащий внутренний жар Земли, - значит прикоснуться к истинно материнскому в её жизни. Ведь Земля – наша мать, мы на ней появились и существуем благодаря её дыханию.

Для меня это извержение было открытием Вселенной через проснувшийся вулкан Сарычева, громогласное подтверждение ей моих поисков, точно так же как и на Урупе мне чудесным образом явилось Божественное Присутствие. Понимание этого пришло позже, а тогда я лишь переживал нахождение поблизости от жерла Земли, через которое Она разговаривала, что-то сообщала, может быть негодовала и даже приветствовала?! И ведь что интересно: вулкан проснулся на следующий день после нашей высадки, как будто подтверждая правильность моих духовных устремлений и выбранного пути. И Природа, и Бог, и Океан, и теперь – Земля, почему-то помогали мне… Я, конечно, был счастлив.

Но приключения наши на этом не завершились… В проливе, разделяющем Матуа и полную противоположность высокому остроконечному вулкану Сарычева – равнинный островок Топорковый, не имеющий никакой растительности, кроме травы и ягод, мне со своим старшиной водолазной станции – Сашей Бедненко, суждено было отыскивать на тридцатиметровой глубине утопленный военными ценный груз – сейф с документами и табельным оружием. Волнение несколько успокоилось лишь к утру следующего дня, взбаламученная вода чуть просветлела и приобрела мутновато-зелёный оттенок, но почти по всему проливу с самого дна к поверхности воды протянулись гирлянды морской капусты, саргассума и макроцистиса. Они переплелись между собой после шторма, образуя целые колонны в несколько десятков метров, а некоторые кусты оторвало и они повисли в толще воды, затрудняя продвижение на боте и ориентацию под водой. К тому же, всё дно было усеяно вулканическими бомбами, многие из которых достигали размеров утопленного военными сейфа, и в мутной воде приходилось постоянно путаться, принимая валуны за искомый контейнер, но мы всё-таки довольно быстро отыскали его, остропили и вытянули на поверхность.

Прежде, чем опуститься под воду, сразу договорились разыграть вояк, это была Сашкина идея: мол, не нашли, старались как могли, и, главное, - хотели посмотреть на их реакцию… Сашка был добрым, но всегда проверял людей – на что они способны? И когда убеждался в том, что человек правильный, по его разумению, счастливо утирал усы и делал всё от себя возможное, чтобы помочь этому человеку, если в том возникала потребность. Причём, делал это совершенно искренне. Ещё раз благодарю судьбу, что свела меня с этим человеком, ничем, вроде бы, не выделяющимся. Но все мы должны жить так, чтобы благодаря нашим невидимым усилиям – кто-то в жизни становился бы чуточку счастливее… Так вот Сашка, постепенно, без всякого, казалось бы, напряжения, делал меня таким счастливым человеком, приносил радость.

Очень важно в жизни принимать любую ситуацию, всех живых существ, всё, что преподносит нам жизнь, и если человек не принимает чего-то или кого-то, то у него сразу возникает сопротивление, напряжение, агрессия, а этого не должно быть. Внутренне нужно учиться всё принимать, просто наблюдая за происходящим, эмоционально не вовлекаясь… И Сашка был именно таким: он никогда не утрачивал в себе энтузиазма, но при этом принимал всех и всё, не проявляя никакой агрессии.

Вобщем, радости военных не было предела, ведь в противном случае старшему из офицеров грозил бы трибунал, и в порыве чувств они преподнесли нам два ящика тушёнки и ведро спирта, что в те времена было самой ходовой разменной монетой на Дальнем Востоке… Но нас уже манил маленький остров Топорковый, где располагалось настоящее птичье царство… Неисчислимое количество чаек, кайр, буревестников, чистиков, тупиков, а главное – топорков, в честь которых, собственно, и был назван остров, витало в воздухе, оглашая пространство в проливе несмолкаемым криком. Накануне, в момент извержения вулкана, птиц не было видно, они куда-то исчезли, а сейчас объявились и наполнили всё вокруг неудержимым и неописуемым столпотворением.

Мне приходилось уже бывать на птичьих базарах острова Тюленьего, на Монероне и островке Малая Выдра, где птицы сидят и выводят птенцов на высоких скалах, но вот здесь, рядом с совершенно плоским островком, птицы устраивали оглушительный базар прямо на воде, в самом проливе. Птицы плавали, ныряли, летали, и весь пролив казался от этого двигающимся, живым. Невысокие отвесные берега острова Топорковый были все испещрены норками топорков, это было заметно даже с Матуа, и уж тем более – с борта судна, вода же была усеяна птицами на километр, что можно было объяснить, наверное, ходом в тот момент какой-то рыбы.

После непродолжительного извержения вулкана как-то незаметно выглянуло солнце, птицы горланили на все лады, так что не было слышно рядом говорившего человека, но, помнится, это только придавало весёлого настроения, и весь этот базар, иначе не назовёшь, ничуть не надоедал и даже нравился. Такой курильский островок, без единого человека, окружённый величественным и грозным Тихим океаном, представлял из себя символ природной чистоты и первозданного целомудрия, оазис посреди водной пустыни для морских птиц, то место, к которому всегда устремлены помыслы и взгляды человека, долгое время находящегося в окружении морских волн…

Что же касается топорков, то на Дальнем Востоке их называют не иначе как морскими попугаями, вероятнее всего – за броский вид. Оперение у топорков, само по себе, не примечательное – тёмно-бурое, без каких-либо отличительных пятен и полосок, крылья – исчёрна-серые, но вот клюв сразу привлекает внимание: он мощный, действительно, как у попугая, ярко-красный, а у основания – жёлтенький. Маленькие настороженные глазки аккуратно обведены ярко-белыми перышками, образуя своеобразные белоснежные щёчки, которые хочется почесать пальчиком, и с макушки свисают на затылочек две лимонные косички, несколько же неловкие лапки – карминовые. Чудо-птица!

Курильцы, или как их ещё называли – айны, использовали шкурки этих птиц, благодаря крепости, для пошива мужских парок, а носы топорков женщины употребляли для украшения платья, нося на груди гирлянды из них в несколько рядов. Вообще, если представить себе такого древнего жителя Курил в сшитой из птичьих шкурок парке, на спине и груди – гирлянды из ярко-красных носов топорков, на голове – бумажный японский платок, а на ногах – торбаса, наподобие русских бахил, сшитых из горл сивучей, то вы поймёте ту замечательную неповторимость, которая присутствовала здесь, на далёких тихоокеанских островах… Она ощущается и сейчас, и почувствовав её однажды – уже не в силах изменить в душе этим неповторимым местам, куда хочется возвращаться вновь и вновь…

Северные народности, живущие у моря, могли использовать в своих житейских нуждах только то, что их постоянно окружало, в частности, птиц, в обилии присутствующих рядом. Так, например, из костей чаячьих ног люди выделывали иголки разной величины, смотря по шитью, а для вышивания самых тонких узоров - использовали особое перо, выдернутое из птичьего крыла… Интересно, что если парку – верхнюю одежду мужчин, шили всегда только из птичьих кож, то женское простое платье, одинакового покрою с мужским, отчего-то изготавливали из котиковых кож, то есть – из морского зверя… Впрочем, подобные, не всегда объяснимые тонкости быта северных народов соблюдались ими, наверное, в глубокой древности, сейчас же такие различия, должно быть, не принципиальны и вряд ли имеют место.

У Гавриила Андреевича Сарычева, в его описании быта алеутов, приводится любопытное упоминание о том, как они, выменяв у русских железные иголки, всегда обламывали ушки и вместо них, обтачивая тупой конец на камне, делали зарубку, чтоб можно было привязывать нитку. Вероятно, подобные исправления объяснялись более простым и привычным способом изготовления народами севера орудий труда. К тому же, все работы, связанные с шитьём одежды, при общей загруженности людей, происходили, по-видимому, в вечернее или даже ночное время, когда видимость была ограничена, и вдевать нить в маленькое ушко было сложнее, чем прицепить её за зазубренный конец.

Кстати, подстрелить морскую птицу, тем более – топорка, довольно нелегко: помимо крепкой шкурки, перья на нём лежат очень плотно, так что дробь по ним соскальзывает. Мы хотели заготовить для краеведческого музея несколько шкурок топорков на изготовление чучел, но с большим трудом добыли пару птиц. При том, топорки очень часто ныряют вводу и долго держатся там, что тоже затрудняет охоту на них. В солнечный день с борта судна хорошо видно, что топорки, плавая под водою, употребляют крылья точно так же, как и на воздухе. В зелёной прозрачной воде, оставляя за собой маленькие облачка искрящихся пузырьков, они кажутся подводными обитателями, которые, вроде бы, и не мечтают о воздушной стихии, наслаждаясь невесомой глубиной.

Ловко продвигаясь при помощи своих коротких крыльев под водой, над самыми водорослями, топорки так же ловко ловят рыбу, а затем относят её своим птенцам, в береговые норки. Будучи отличными пловцами, топорки ловят добычу только под водой, а плавающую на поверхности живность за добычу не считают. Но поймав рыбку, они не спешат с нею к птенцам. Добыча зажимается между надклювьем и языком, и охота продолжается. Только после того, как вылавливается 5-7 рыбок, а иногда и десяток, свисающих по бокам клюва, как борода, птицы следуют восвояси. Не летать же туда-сюда за одной рыбёшкой!

Топорки летят с рыбой в клюве над морем, золотые косички на солнце отливают, и носы, как маленькие аккуратные топорики, загадочно алеют. Действительно, - яркие морские попугайчики, но только очень озабоченные! С короткими крылышками, да ещё с добычей, им сложно поворачивать в воздухе, и топорки тормозят в полёте … лапками. Усиленно загребают, загребают, загребают ими, будто отталкиваясь от воздуха как от воды, и, развернувшись, шустро заныривают в свои длинные норки. Топорки не такие неприхотливые птицы, как кайры, и не оставляют свои яйца открытыми на карнизах и уступах скал, а прячут их в норах, пол в которых выстлан чаячьими перышками и рыбьими костями.

Чайки привыкли воровать у них рыбу, особенно грешат этим поморники, охотящиеся на топорков прямо воздухе, когда те летят к птенцам с добычей. Они нападают на топорков сверху, вынуждая птиц выпустить рыбу из клюва, да только топорки так просто рыбу никогда не выбрасывают, прячут её в зобу, чтобы обязательно принести птенцам, и скорее усядутся среди чаек или кайр, растолкав их, чем откажутся от добычи. Вроде бы несуразен с виду топорок, но импозантен и мил.

Иногда клюв этого забавного коротыша сравнивают со спущенным забралом или даже со страшной секирой, что, конечно, не соответствует истине. Да и вид его, несмотря на довольно внушительный клюв, совсем не выглядит грозным. Скорее, топорок – стойкий маленький рыцарь, действительно не лишённый выдержки и храбрости. Недаром эту птицу прозвали решительным и довольно определённым именем – «топорок»!

Странно, но, тем не менее, у топорка, среди всех чистиков, очень неуживчивый, сварливый характер. Сам нередко подвергающийся нападению других птиц, топорок даже может насмерть забивать маленьких белобрюшек, при этом проявляя терпимость к хрупким качуркам. Драки у топорков случаются и между собой - из-за нор в гнездовой период, а нередко они происходят прямо в норах.

У них даже отмечены позы угрозы. Слабая: стоящий или сидящий топорок просто пригибает голову, наклоняя клюв вертикально вниз. Эта поза может иметь место и в движении – топорок идёт так с раскрытыми крыльями. Более сильная: клюв вытягивается вперёд и поднимается вверх, при этом он раскрыт, а косицы выпрямлены. В такой позе топорки обычно находятся несколько секунд. Агрессивная поза: при приближении соперника птица наклоняет голову и начинает быстро двигать клювом из стороны в сторону вверх-вниз. Со стороны всё это выглядит очень забавно…

Правда, даже когда топорки чем-то недовольны, они редко издают какие-либо звуки: топорки – молчаливые птицы. В период размножения топорки иногда всё же производят низкочастотные «ворчащие» звуки, но в местах, где плотность гнездования топорков низка, они почти не используют звуковые сигналы в контактах между собой. Более оживлённо ведут себя птицы там, где их селится очень много, и часто можно видеть, как топорки стремительно носятся по кругу, постепенно образовав большое кольцо, и озабоченно покряхтывают. Так они, наверное, выражают своё возбуждение.

Но чаще топорки всё-таки ходят и бегают, причём, на прямых ногах, не опираясь на цевку и хвост в отличие от большинства видов семейства чистиковых, к которому принадлежат. Недаром им присуще наличие множества тропинок, которые ведут к «взлётным площадкам» - обрывистому берегу или высоким камням. При коротких крыльях топоркам необходимо возвышение для взлёта.

Когда на острове Матуа располагалась резиденция японского микадо, который был молод, ему, наверное, было занятно наблюдать за топорками, чему не мешали даже государственные дела и то, что резиденция его находилась под землёй, и он не всегда мог видеть, как беспрепятственно вылетают топорки из своих нор на добычу в море, и вскоре, отяжелённые ей, вновь возвращаются… Уж больно забавными представляются топорки, и микадо, должно быть, забывал обо всём, любуясь маленькими неприхотливыми птицами. Но, несмотря на своё обаяние, топорки – заботливые птицы, им нужно кормить детей, и если при этом, каким-то образом, топорок попадает человеку в руки, он обязательно поведёт себя воинственно и непременно ударит своим «топориком» по пальцу, возбуждённым ворчанием выражая всё своё негодование.

Топорок удивительным образом сочетает в себе бойцовскую удаль, обаяние, трудолюбие и чуть ли не благообразность, иной раз всем своим видом напоминая, помимо присущего рыцарю настроя, и лицо духовного звания… В этом повинны оперение топорка и косички, будто напоминающие чёрную мантию с каким-то священным головным убором. Совершенно определённо, что природа не оплошала в создании этой птицы, соединив в ней, кажется, не сочетаемое!

Несмотря на то, что топорки прилетают на острова северо-западной части Тихого океана ещё в мае, едва только море освобождается ото льда, и покидают их лишь осенью, они, всё-таки, - птицы открытых морей. Приступив к гнездованию весной, выведя птенцов летом и дождавшись, когда они встанут на крыло и начнут самостоятельную жизнь, топорки оставляют сушу и улетают от мест гнездования к югу. Всю зиму они теперь держатся вдали от берегов и на островах не показываются… Видно, пришло время отлёта и наших топорков, с острова Топорковый. Осеннее извержение вулкана Сарычева на Матуа как будто отрезвило птиц и подтолкнуло их в дальнюю дорогу… Да и мы засобирались в путь, поскольку из-за изменившейся конфигурации острова предполагаемые работы по профилактике мареогафа выполнить не представлялось возможным и было решено перенести их на следующий год: пора было уходить на Северные Курилы. До свидания, Матуа!

Я тогда, конечно, не думал, что буду когда-нибудь размышлять о том, как одинокие острова могут влиять на человека. Этот рассказ – моё уважительное отношение к маленькому, почти никому не известному, но очень почитаемому среди морских обитателей островку. И я желаю этим удалённым от нас землям, с их сокровенной обустроенной жизнью, милым топоркам и всем морским птицам, вулканам и Океану – одного: оставаться самими собой, точно так же, как величие человека проявляется в том, насколько он может бескорыстно служить всем живым существам.

Мы удалялись от удивительного места в Тихом океане, которого мне никогда не забыть… Вскоре скрылся из виду остров Топорковый, затем исчезли за горизонтом обрывистые берега Матуа, и только конус вулкана ещё виднелся вдалеке… Он точно так же дымил, и клубы выползающих из его кратера паров теперь, казалось, выходили из моря. И всё-таки я чувствовал, что в сердце моём, как посреди океана, по-прежнему возносится к небу огненная верхушка незабываемого Фуё, где долгое время жили японцы, и находилась резиденция микадо.

Истинный японский поэт, наверное, сказал бы о вулкане Сарычева:

«Фуё – гора,

Осеннее небо пронзая,

Вздымается ввысь».

Я бы подытожил:

«Отправившись однажды в путешествие

длиною в жизнь –

отыскал, наконец, свой чудесный вулкан-остров,

где почувствовал на себе благостное внимание Вселенной…

Знакомое мне состояние счастья!»



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13