Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Оглавление 2 глава первая




страница4/13
Дата21.03.2017
Размер3.6 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ «ИТУРУП»


Все мы, наверное, представляем в своих детских мечтах далёкие острова и приключения на них, до которых, как нам кажется, мы всё равно когда-нибудь доберёмся. Мы верим, что рано или поздно они откроются нам своей скрытой красотой, и мы станем обладателями этой чудесной и необыкновенной тайны, стоит лишь однажды устремить к ней всё своё внимание. В общем, мы знаем: что-то такое, очень важное и нужное, обязательно случится в нашей жизни, и оно самым невероятным образом перевернёт её.

И действительно, то, что предполагает в будущем настоящие открытия, уже давно живёт в тебе. Ты плывёшь в своих мечтах на Дальний Восток, отрешённо задумываешься и не знаешь пока – какие знаки предвосхищают эти открытия в воздухе, на воде или на позабытом всеми берегу… Сам ты уже не мальчишка, но ещё не настоящий мужчина, и так много хочется узнать, а потом всем рассказать… В душе твоей – только любовь и вера в великие обретения.

А начиналось всё, оказывается, действительно в детстве, когда восьмилетним юнцом повела тебя бабушка в маленький кинотеатр. По-своему уютный, даже родной, он создавал атмосферу доверительности и теплоты, какой бы фильм ты ни смотрел. Особенно о четырёх героях-моряках, чью баржу оторвало в сильный шторм от пирса в заливе Касатка, на далёком курильском острове Итуруп, и носило по морю сорок восемь суток…

Сначала жестокий штормовой ветер и течение погнали судёнышко на юго-восток от Курильских островов, а выйдя из холодного течения Ойя-Сио, баржа была подхвачена одним из потоков уже тёплого течения Куро-Сио, которое понесло судно в океан, всё дальше и дальше от берега. Такие баржи, водоизмещением около сотни тонн и с двумя двигателями, обычно использовались для перевозки грузов вдоль побережья, когда волнение моря не превышает четырёх баллов, но, тем не менее, они снабжались морскими картами и другими мореходными пособиями. В ходовой рубке находился один компас, другой – на верхнем мостике, и это помогло морякам в дальнейшем хотя бы приблизительно ориентироваться.

Баржа стояла у бочки в бухте, недалеко от берега, в ожидании прибытия парохода с материка – она должна была принять участие в разгрузке. Но сильный шторм в ночь на 16 января 1960 года оторвал баржу от причала и понёс в открытый океан. Когда шторм немного стих и моряки провели ревизию судовых запасов и питьевой воды, то оказалось, что они располагают одной буханкой хлеба, килограммом крупы, шестью пачками чая и банкой кофе. Немного картофеля было сильно забрызгано соляркой, солёная морская вода попала так же в запасной бак с пресной водой. Сохранились лишь 2 килограмма мясных консервов и 1,5 кг жира. Вот с такими продуктовыми запасами начался дрейф четырёх парней на небольшой барже по зимним просторам Тихого океана.

Моряки мужественно боролись с захватившей их стихией, не поддаваясь ей даже тогда, когда нечего было есть. Они варили в морской воде обрезки своих кожаных ремней, чтобы те стали мягче и напоминали, хоть отдалённо, запах живой плоти, а потом жевали, подолгу не выпуская измочаленные кусочки изо рта, и, в конце концов, проглатывали. Для питья уже давно собиралась дождевая вода, но из-за зимнего периода дождей выпадало мало. Понемногу в еду пошла кожа с сапог, а потом и с гармошки.

Всё, что потребовало от моряков в эти дни разбушевавшееся море, они с честью выполнили и не ожесточились. Каждый бесконечный день моряки доказывали ему и самим себе, казалось бы, невозможное, и оно их отпустило. Продрейфовав в юго-восточном направлении более тысячи миль, на сорок девятые сутки дрейфа баржа была замечена американскими морскими службами, к ней подошёл авианосец «Кирсардж» и с вертолёта на палубу исстрадавшегося судёнышка спустили подъёмные тросы с крепёжными поясами. Для четырёх мужественных людей суровое испытание океаном благополучно завершилось.

Каким устрашающим и грозным выглядело море даже в безобидной темноте притихшего кинозала!.. Серое, колючее, чужое, несущее только разрушения и несчастья, оно было совершенно неприступно. А что же представляло из себя море на самом деле на этом недостижимом краю земли, куда, казалось, ни за что и никогда тебе не попасть?!

Так думалось в своём маленьком понимании неведомого мира, очень остро переживалось за отважных людей, и ещё обдавало всего каким-то неясным теплом, вернее даже – предощущением, будто ты сам с этими моряками противостоял бурному морю, неустрашимо боролся с ним и случившейся неудачей, и чувствовал, что всё равно останешься в живых. И разве мог ты знать, как через пятнадцать лет попадёшь на Курилы и будешь работать под водой именно в заливе Касатка, и зимние шторма будут угнетать своей безысходностью и тебя тоже…

Ты, конечно, не вспомнишь тогда захудалый старенький кинотеатр со скрипучими вытертыми креслами, бабушку в поношенном и выцветшем пальто, то удивительное ощущение слитности с предстоящей жизнью, что, казалось, обязательно сбудется… Всё приключившееся в ней потом, как и бережно хранимое с раннего детства – с неимоверной силой охватит тебя, понесёт над необъятным курильским ожерельем, и ты позабудешь себя. Проникновенно и властно захватит увиденное, и уже больше не отпустит никогда.

Так же необыкновенно поразит тебя и каменный крест на пустынной скале безымянного курильского островка, ранним утром неожиданно выплывшего из тумана, когда все на судне ещё спали. Помнится, не хотелось даже узнавать, что это за крест, откуда он взялся, - ни тогда, ни потом. Просто почему-то нужно было встать ранним туманным утром, выйти на покрытую холодной изморосью палубу и тихо удивиться, ещё не понимая, что тебя по-настоящему ожидает.

Сейчас мне думается, что всё это было только моей жизнью, которую я себе выбрал, и крест показался, как данный Богом знак. Ненадоедливо присутствующий на пустынном берегу, и даже узнаваемый в чём-то, он, ничего в тоже время не обещая, магнетическим образом притягивал к себе и завораживал. Не судовая рында могла вывести из такого непредсказуемого оцепенения, а ты сам, который пробрался сюда затем, чтобы разбудить это первое в своей жизни курильское утро, на далёком острове Итуруп…

Холодно и тоскливо на курильском берегу поздней осенью. Всё в человеке как будто сжимается, и он уходит в себя, будто в спячку, на какое-то время отказываясь воспринимать впечатления от невыразительного, серо-коричневого берега, густого промозглого тумана и ледяных вод, уныло плещущихся под бортом. Поневоле делается грустно от того, что тебя здесь окружает: и осенью, и зимой, и весной – всё тоже самое!

Кажется, нет ничего, что бы предвещало в природе возобновление жизни со всеми радостями, которые она приносит. Членам экипажа даже не хочется на берег, до того он представляется скучным и нелюдимым. Тем более, что всё необходимое находится под боком: провиант, игральные кости или книги. Можно разобрать подводные экспонаты и камни, но вскоре это надоедает, а порой и вовсе нет желания что-либо делать. Лежал бы целыми днями в мерно покачивающейся шконке, не показывая носа на палубу, и без особого внимания вслушивался в однообразную музыку судовых звуков, в глубине души всё же желая угадать то, что ещё не успело надоесть.

Вот в носовом трюме что-то побежало, натянулось и заскрипело, потом вдруг замерло, будто сейчас лопнет, но отпустило. А это в изрядно повидавшую на своём веку судовую скулу гулко ударила льдина, со скрежетом завертелась у борта, затем нырнула под днище и куда-то провалилась. В соседней каюте хлопнула о переборку раскрывшаяся дверца шкафа, протяжно заныла, где-то далеко в тумане захлебнулся гудок старого парохода, перевозящего уголь на северную оконечность острова, и грохотанье стравливаемой якорной цепи несколько отрезвило полузадремавшее восприятие.

Ничего нового, чего бы не было вчера или неделю назад – не происходит, и утомлённое однообразием воображение, вроде бы, спит. Но именно так, постепенно, даже неожиданно для себя в какой-то момент начинаешь вдруг вникать в скрытую жизнь моря и омываемых им диких берегов.

Неожиданный порыв ветра ударит в судовые надстройки и нагонит ещё более холодный дождь и туман, - берегов совсем как не бывало, но ты отчего-то встрепенёшься и поднимешься на палубу. В десяти метрах не видно ничего, даже пролетающих чаек, которые изредка вскрикивают то с одного борта, то с другого. Само судно разглядишь едва ли вполовину: всё затянуто серовато-белёсой, водянистой мглой. Стоишь, и уже с пробудившимся интересом вслушиваешься в проистекающую рядом жизнь, благодаря которой он только усиливается. Что же такое происходит с тобой?

Это позвали тебя Курилы, растянувшиеся с юго-запада на северо-восток более чем в тысячу морских миль, и мы неспешно движемся вдоль этой островной линии с океанской стороны, осторожно выискивая удобные для якорной стоянки бухты. Давно пройден пролив Лаперуза, острова Шикотан и Кунашир, и по левому борту виднеется в туманной дымке мыс Рикорда – южная оконечность острова Итуруп, образованный юго-восточным склоном вулкана Берутарубе, поднимающегося пологим, сильно усечённым конусом до высоты 1223, 5 метра. Все заворожено смотрят на плавные очертания вулкана с загадочным названием и тёмно-красные отвесные утёсы, окаймлённые узкой грядой прибрежных камней.

Капитан стоит на мостике и рассказывает, что на вершине вулкана расположена глубокая кальдера диаметром 2, 5 км, а склоны его расчленены глубоко прорезанными ущельями, по дну которых протекают многочисленные ручьи, часто образующие водопады. Где-то там, среди них, вьётся крутая тропа, прорубленная в зарослях кедровника. По ней японцы переправляли вниз вьюками самородную серу, разрабатываемую на дне кратера.

«Берутарубе…» - тихонько произносишь ты про себя, и воображение мгновенно уносит тебя куда-нибудь в Африку, и только потом ты ловишь себя на мысли, что находишься на Курилах. Странное ощущение вызывают местные названия, но хуже от этого не становится: наоборот, они придают окружающей первозданной природе ещё большую диковинность и загадку.

Ветер дует упруго, но ненавязчиво, волна же совсем не большая, зато настырная; судно испытывает неприятную качку, которая устраивает под его днищем сущую толчею. В противоположность недавней тоске и безделию приходит желание вглядываться, впитывать и запоминать.

«Прямо! Куда право кладёшь? Так держать!» - слышится с мостика обращение старпома к вахтенному, и ты вдруг подбираешься, и тоже обнаруживаешь в себе потребность двигаться верным курсом, помешать которому никто не в силах. Крутые, будто обрубленные берега молчаливо поддерживают тебя в этом устремлении, как в русле, и даже редкие берёзки в распадках, трава и песок вторят им немым согласием. Невыразительные, они и не пытаются заинтриговать, но то, с каким достоинством и камни, и деревца пытаются противостоять северной природе, - завораживает и внушает уважение.

«Входим!» - опять бесстрастно доносится с мостика, а на баке уже кто-то, наблюдая за происходящим, спрашивает: «Что за бухта?» - В ответ: «Львиная пасть…»

Кажется, всё-таки, что в море в здешних местах гораздо уютнее, лучше, чем на суше. Берег чужой, необжитый, замкнувшийся в себе ещё десятки тысяч лет тому назад. Какое печальное тут может быть плавание, что за суровый, непреклонный климат! Лета почти нет, оно лишь угадывается на короткий период, и вскоре опять и утром, и днём, и вечером – промозглый холод, не говоря уже о ночи. Взгляд теряется в тоскливой бесконечности серых каменных нагромождений…

И опять бестолковым кажется само пребывание в этих краях… Здесь ничто ничему не мешает, не преобладает над чем-либо за счёт какой-то своей необыкновенной черты, а как бы, наоборот, смазывается, перетекает из одного в другое, затем – в третье, и так до бесконечности, не имея собственного лица. Да и много ли тут самостоятельного, свободного от однообразных, повторяющихся вулканических воплощений?

Нет, только мрачные и почти всегда мутные воды, угрюмые каменистые берега, незаметно сменяемые длинными и еле угадываемыми песчаными, и - туманы, туманы, туманы, так, что не видно собственного носа, а ветра пронизывающие, ледяные, хоть бы и стоял июнь. Полнейшая тишина и беспробудность, если не считать шума набегающего на отвесные скалы прилива, да редкого гарканья морских птиц. И птицам в этих просторах, наверное, неуютно, чего уж говорить о человеке!

Но человек устроен так, что ему не терпится во чтобы то ни стало попасть в такие необжитые места, куда его неизъяснимо влечёт какая-то извечно волнующая мечта, не дающая покоя может быть с самого детства, но добившись своего – он уже желает поскорее покинуть их, чтобы через какое-то время вновь устремиться за очередными приключениями. А места, действительно, нелюдимые, на краски скупые, ведь это – северо-западная, самая холодная часть Тихого океана, угрюмее которой, кажется, ничего больше и не сыщешь… Холодное и дикое Охотоморье с севера и безудержные океанские валы с юга воплощают здесь собой и неуёмную гордыню, и странную печаль, и завораживающую загадку неповторимости сурового дальневосточного края. И вот именно на рубеже двух этих стихий, на пустынном скалистом острове, ты вдруг однажды обнаруживаешь одиноко стоящий крест, который вынуждает обо всём позабыть…

Сколько их, таких одиноких каменных крестов разбросано по необозримым берегам дальневосточных морей, приводя путешественников в какой-то парализующий трепет. Обычно кресты возникают перед тобой неожиданно из тумана и повергают в молчаливое раздумье: во имя чего и кем поставлены они здесь?

Идёшь на судне вдоль неизведанного курильского берега - и не покидает мысль, будто при усмотрении каждой, вновь открывающейся скалистой оконечности – она есть последняя, но затем сиё заключение оказывается ошибочным и ты опять через какое-то время лицезреешь очередной угрюмый мыс, постепенно выступающий из тумана. Редко удаётся пройти эти берега, чтобы тебя не мочил нескончаемый мелкий дождь – мгычка, или не пронизывал насквозь промозглый ветер, и всё кажется, что вот за этим утёсом, наконец, откроется что-то необыкновенное, такое же туманное, как всё окружающее, но что это будет – ты не знаешь.

Высадившись на боте в какой-нибудь укромной бухте, сразу ощутишь по необыкновенному замершую тишину… Все звуки вязнут, прерываясь где-то рядом с тобой, онемевшие ноги скользят на жёлто-бурых водорослях, устилающих прибрежные камни, кажутся ватными, и всё происходящее создаёт впечатление, будто ты оказался в каком-то удалённом от всей остальной жизни мирке, который, между тем, необычайно насыщен и содержателен. А посреди – безымянный крест, в два человеческих роста, из серовато-коричневого, шероховатого камня. Весь он, конечно, подёрнут седой тайной, олицетворяя собой дикость этого сурового края.

Вокруг море и камни, а за спиной – чёрные скалы с мрачными расщелинами, сырой туман жмётся к ним, одним своим видом пронизывая тело отрешённой промозглостью, и тебя не покидает ощущение первозданности и этого берега, и моря, и камней, а ещё закрадывающейся в душу убеждённости, что до тебя тут, кроме того, кто установил крест, никого не было, и ты воочию прикоснулся к чьей-то неизведанной, но очень притягательной судьбе.

Часто моряки устанавливали каменные глыбы или кресты, выбивая на них какие-либо надписи, желая просто обозначить своё местонахождение, год, месяц и число, но если была возможность водрузить сооружение из дерева – устанавливали крест деревянный, что было делом более простым. Обычно его изготавливали из плавника, в обилии покрывающего пустынные морские берега дальневосточных морей, но деревянные кресты со временем подгнивали, падали и оттого были ненадёжны. Верным делом считалось у мореплавателей всё же оставить после себя каменный знак.

Крест из камня или дерева был одной из самых интересных особенностей диких дальневосточных берегов, являясь доказательством несгибаемости совершённого моряками подвига во имя обретения знаний. Он напоминал о чём-то важном, что произошло с ними, и они хотели об этом кому-то сообщить, может быть – увековечить приключившееся событие, повлиявшее на их плавание, воздав должное Всевышнему за своё спасение… А порой на крестах вырезали изречение… Большая правда есть в таких словах, запечатлённых однажды моряками-поморами на простом деревянном кресте, что и поныне стоит на скалистом берегу острова Шпицберген: «Тот, кто бороздит море, вступает в союз со счастьем».

Крест свидетельствовал, что здесь, на краю света, побывали люди, добрались несмотря ни на что и утвердили своё пребывание на этих никому неведомых берегах своеобразным памятником, - памятником тому, что составляло суть жизни любого православного человека и чему он всегда поклонялся. Водружённый крест мог означать границы государства, которые узаконили своим пребыванием отважные первопроходцы, а иногда и могилу того, кто нашёл здесь свой последний приют. В любом случае, подобное каменное сооружение зачаровывает внимание мореплавателей, но более всего поражает то, что человек зачем-то забрался в такую даль и погиб. Могила эта необыкновенно притягивает к себе своей тайной, которую непременно хочется разгадать. И ещё рядом с ней не покидает ощущение обездоленности, невыразимой горечи за человека, чьи останки покоятся вдали от родного порога, среди промозглых туманов, ветров и неприкаянных суровых камней. Один из таких камней, хоть и в форме креста, теперь увековечивает его пристанище…

А иной раз подобная могила или знак считаются святым местом. Все моряки об этом знают и проходя мимо, должны непременно помолиться о благополучном пути, в противном случае им придётся, так или иначе, задержаться. Обычно рассказывают при этом, будто какой-то капитан проходил однажды мимо, не помолившись, после чего, конечно, разразилась непогода, судно было унесено обратно и оказалось разбитым о скалы, неподалёку от каменной могилы.

Поначалу я так и думал, что все кресты – это могилы погибших моряков, потерпевших страшное бедствие. Может быть, когда-то, судно выбросило штормом на берег, или здесь погиб какой-нибудь храбрый матрос, спасая своих товарищей, и они сохранили о нём память. Но дело это очень просто разъяснил мне однажды один капитан, рассказав об охотниках за каланьим и котиковым мехом, которые издавна промышляли в этих местах морского зверя, и вот, если судно выносило к берегам с богатой добычей, то там и ставили крест, полагая, что это лишь по божественному промыслу открыты были отважному промышленнику бесценные котиковые или каланьи лежбища…

И так, поставленному на пустынном берегу кресту с благодарностью молились, отдавали присягу, клялись служить верой и правдой и Богу, и государю, и самому себе. И этот душевный призыв, возможно совершаемый на коленях, где-нибудь у кромки бушующего Тихого океана, которому внимают только голые скалы и редкие птицы, выглядел, наверное, странным, если даже не сказать – диким, но лишь на первый взгляд… Крест, которому эти же отважные путешественники, прежде чем отправиться в неизведанные земли, присягали на подданство у себя на родине, теперь возникал перед ними свидетельством их верного пути на чужбине, где их никто не ждал. Мало того, они сами должны были утверждать собственную веру, возводя эти кресты на далёких таинственных берегах как знак причастия к великому подвигу, совершаемого во имя самого лучшего в себе – Бога, а Он только по силе крест налагает. Тяжёл крест, да надо несть, и водружать его повсюду, куда бы ни завела тебя подвижническая судьба первооткрывателя.

Как знать, может быть именно здесь, а не в родной вологодской или ярославской церкви, эти отважные землепроходцы и моряки, под впечатлением невыносимых тягот дальней дороги, обретали в себе желание брататься, обмениваясь нательными крестами. После мужественно вынесенных вместе тревог и бед, пройдя тысячи отчаянных морских миль, у них естественно возникала потребность совершить зарок вечной дружбы: обняться на чужом голом берегу, почувствовав себя людьми, и поставить свой крест, который они вынесли в душе. Именно такой крест правит, где бы он ни появился, и оказывает самое благотворное воздействие на тех, кто к нему пришёл…

Порой крест представляет из себя обыкновенное бревно с набитыми поперёк брусками, а иногда и вовсе столб: деревянный, каменный или даже железный, что, впрочем, случалось редко. Чаще всего в суровый каменный грунт вкапывался столб из дерева, к которому прибивали табличку с немногословной надписью. Сам не видит, а другим указывает, словом, - нем и глух, но счёт времени и подвигам знает, которыми в этих местах проникнуто всё пространство. Стоит такой столб на каменистом или песчаном берегу – и, значит, есть здесь порядок, а кому-то, может быть, указано верное направление в следовании опасной морской дорогою.

Начиная с великих географических открытий у всех мореплавателей вошло в традицию оставлять на открытых ими землях разного рода знаки, оповещающие будущих открывателей о том, что здесь уже побывали люди. Чаще всего это был, действительно, крест, в каких-то случаях - столб или каменная глыба, а вот, к примеру, наш российский мореплаватель Василий Михайлович Головнин, который в 1807, 8 и 9 годах осуществил первое в истории русского флота плавание/на судах российской постройки в отличие от Крузенштерна, совершившего кругосветное плавание в 1803-1805 годах на судах английской постройки/ вокруг света и в 1811-1812 годах побывал в плену у японцев, оставлял на всех островах, им посещаемых, как на обитаемых, так и на тех, где жителей не было – медные пластинки, прибивая оные к деревьям или прикрепляя к скалам. Делал он это для того, чтобы в случае кораблекрушения и гибели экипажа со временем было открыто, где они были, и где последовало с ними несчастье. Японцы долго пытали Головнина – не являются ли такие дощечки свидетельством того, что русские хотят присвоить себе во владение острова Итуруп и Кунашир, на которых эти дощечки были японцами найдены? Ответ Головнина был таков, что доски о коих японцы говорят, оставлять есть у европейцев обыкновение, всё только зависит – какова на них надпись.

Кстати, японцы, пытаясь отстоять за собой в 18 столетии Южные Курильские острова – Уруп, Итуруп, Кунашир и Шикотан, где русские появились значительно раньше – в конце 17 столетия, высаживались на них и уничтожали русские кресты и другие знаки, обозначавшие принадлежность острова России, устанавливая свои, японские столбы, изготавливаемые, предпочтительно, из камня… По свидетельству самих же японцев, в частности об этом упоминает Синтаро Накамура в книге «Японцы и русские. Из истории контактов», их на этих островах встречало местное население – айны, которые собирались на берегу большой толпой и падали на колени, ибо были уже обращены ранее русскими в христианскую веру. Некоторые из них уже свободно владели к тому времени русским языком и могли быть даже переводчиками.

Опрокидывая русские указательные кресты, японцы ставили свои столбы с соответствующей короткой надписью. Например, на Итурупе надпись на столбе гласила:» Эторофу/Итуруп/ - владение великой Японии». А на Урупе, где уже давно существовали русские поселения, они поставили столб, на котором вырезали надпись из девяти иероглифов:» Остров издревле принадлежит великой Японии».

Что же касается аборигенов Курильских островов – айнов, то они до такой степени прониклись русской верой, что сами, когда кресты, установленные русскими падали, сооружали свои и молились рядом с ними утром и вечером. Японцы, узнав об этом, сваливали такие кресты, а аборигены острова плакали и звали на помощь Бога. В своём горе их могли успокоить только рис и соль, коими японцы их угощали. Но, тем не менее, айны продолжали подправлять русские знаки, искренне принимая их как свои собственные…

Вот и в наставлении «Государственной Адмиралтейств-коллегии государева флота капитан-лейтенанту Иосифу Биллингсу, начальствующему над географическою и астрономическою экспедициею, назначенною в северо-восточные части России», в частности, говорилось следующее:» Когда же местные жители будут доведены до того, что полюбят вас за вашу ласковость и щедрость и узнаете, что они никому из европейцев не принадлежат, то сказав им, что вы хотите ехать ещё к некоторым вашим, таким же, как они сделались, друзьям своим для свидания с ними, и для того не позволят ли они вам поставить, так же как то ваши друзья вам и в других местах позволили, на берегу на каком-нибудь из высоких мест знак, по которому бы вперёд, когда приедете назад, узнали, что там живут российские искренние друзья, и чтоб это сделать по вашему обычаю с торжественным обрядом. Когда сие будет от них позволено, то велите один из заготовленных в Охотске, заклеймённый российским императорским гербом, столб надписать вырезанными словами, означающими время обретения сего острова или берега, описание людей вкратце, добровольное их присоединение к Российской державе и, что оное учинено при славном царствовании Екатерины Второй, через старание ваше.

Вам даётся власть называть обретённые вами земли и острова, как заблагорассудите, если оные ещё не имеют своего наименования. Изготовив столб, дайте знать жителям, что вы прибыли на берег для водружения знака, что с приличным торжеством, а паче с осторожностию и должны будете сделать. После раздайте жителям по нескольку больше любимых ими мелочей, а старшинам повешенные на цепочках медальоны. В заключение всего уговорить жителей, дабы они, ежели хотят навсегда остаться друзьями россиянам, не дозволяли никому вырыть или портить тот поставленный знак, ни своим, ни приезжающим, и берегли бы оный в целости так, как и медали, повешенные им на шею.

Таковые мелочные обряды всегда имели у непросвещённых народов наилучшие успехи, и чрез такие ласковые способы учинённые покорения народов всегда были прочнее других…»

Подобным образом, с витиеватой, но неукоснительною правдой, упреждала себя Россия на далёких от столицы Курилах.

… Доживают свой век одинокие кресты, представляющие собой остатки чьей-то былой славы и памяти… Тех моряков, что соорудили на пустынном берегу крест, уже давно нет в живых, будто их и не было, а крест сохранился. Стоит непреклонно, свидетель давнишних событий, когда-то ожививших эти дикие места, хранитель неимоверного терпения людей и их отваги.

Неугомонные волны будто норовят низвергнуть крест, рассержено рокочут у его подножия, обдавая нескончаемыми потоками солёных брызг, но крест остаётся непримирим: он – символ веры, надежды и преданности моряков своему делу, их отношению к простой и суровой жизни. Для русских моряков это был ещё и крест христианский, подтверждение присутствия Бога на неприютных дальневосточных берегах для каждого, кто решился изведать судьбу. Здесь, на краю света, эти одинокие кресты – оплот русского духа, вознамерившегося несмотря ни на что отправиться за горизонт…

Если бы в моей жизни не было Японского, Охотского и Берингова моря, Курильских островов, Тихого океана, то я бы при всём своём богатом воображении не смог их даже представить. Нужно было самому решиться на подобное путешествие, чтобы однажды на неизвестном скалистом берегу увидеть крест, навсегда вошедший в душу провозвестием будущего неугасимого труда над собой.

Когда я оказался на этом окутанном туманом берегу, осторожно ступая по скользким камням и скрипучему песку, и крест неожиданно возник передо мной как божественное знамение, я сразу почувствовал, что оказался на своём месте, где особый воздух, слагающий необыкновенное пространство, и только тут можно дышать и жить по-особому. И ещё именно здесь, на краю света у одиноко стоящего каменного креста, я понял, что никогда не узнаешь о себе и жизни самого лучшего, если не отправишься в дальнюю, дальнюю дорогу!

Бог всё дал человеку, да не всё открыл, и воздвигаемые человеком кресты по таким гиблым, кажется, совершенно не предназначенным для житья местам, есть свидетельство человеческого роста, желание до всего дознаться и хоть как-то себя в своём обретенном знании утвердить. Это знак, подразумевающий возможность сберечь в себе душу, способную пожертвовать собой во имя благого дела и товарищей своих. Богу хвала, а первооткрывателям – честь и слава!

Иные верят в божественное откровение через сны или видения, а я - через одинокие каменные кресты, оставленные в этих диких местах простыми и мужественными людьми – первооткрывателями. Безропотно замерли поставленные ими на хмурых дальневосточных берегах кресты, но значительно их молчание, вернее, присутствие среди этих необъятных морских пространств!

Некоторые из крестов простояли век и более, и им в достатке привелось наполниться диким простором и силой. Их шероховатые спины гладили бесконечные ветра, холодные дожди пытались остудить непреклонный нрав, а мятущееся у подножия суровое море, казалось, готово было эту непреклонность низвергнуть. Волны смыкали свои взлохмаченные гривы над натруженными телами крестов, но судьбе было угодно, чтобы они всё же продолжали тянуться к небу, будто поднимаясь из морских глубин провозвестниками какой-то иной, более достойной и необыкновенной жизни. Как было радостно прикоснуться к ней хотя бы мельком!

Предоставленные собственной несгибаемой воле, кресты невольно образовали вокруг себя свой небольшой обособленный мир, простой и ясный, где всё было понятным. Находясь в спокойном и мудром уединении, кресты не утратили своей силы по сей день, а только ещё более её упрочили. Солёные ветра и бури – неудержимые посланники природы, помогли им в этом.

Именно изоляция, в прямом смысле слова, сделала кресты необычными, ни на что непохожими, и потому подразумевающими в себе не только своеобразный колорит, но и не достающую человеку веру в осуществление задуманного. Такие одинокие кресты, как и острова, всегда невероятно волнуют, своим безмолвным существованием свидетельствуя о стойкой, неведомой для многих людей жизни. Вольный воздух, морской простор и покойное пребывание в умудрённом одиночестве вдыхают в них что-то неизмеримо важное, дороже которого, кажется, нет ничего на свете. Видимые немногими людьми, да и то лишь изредка, кресты своим присутствием на дальневосточных берегах источают завораживающее наваждение, оказывая на очутившегося рядом с ними человека незабываемое по силе воздействие. Как иноки стойко несут они в мир пример истинной веры и мужества, будто охраняя наши дальневосточные рубежи.

А вот курильский вечер на Итурупе подарил мне однажды большое красное солнце над одиноким остроконечным островком Камень-Лев, затмившее всё живое, поразившее своей неземной одичалостью, какой-то тупой и великой радостью, почти, между тем, невыразимой и неизведанной… И всё же видимой однажды, в детстве, когда так же самозабвенно и отрешённо смотрел ты на это солнце в окно, лёжа напротив в своей маленькой кроватке, и было тебе от роду два года, и летний безучастный покой вливался в комнату таким же неизведанным, но завораживающим теплом…

И я думал обо всём этом, вспоминая ощущения детства, глядел на красное тёплое солнце, и оно непонятно влияло на меня и о чём-то рассказывало. Не покидала твёрдая уверенность, будто я был его сыном, а солнцу радостно было это признавать: оно знало про себя и про меня какую-то важную тайну, и я чувствовал, что её непременно следует разгадать.

Я умиротворённо спал в своей каюте, судно неслышно двигалось в окутанной им морской синеве, и над морем мягко опускался вечер. Что-то необъяснимое опять разбудило меня, заставило встать и выйти на палубу, и поразило… Это был тот же сон из детства, то же солнце, только более приближенное к твоей душе и теперешней взрослой жизни, такой ощутимой, по настоящему близкой и дорогой…

Солнце смотрело на меня с любопытством внимательного человека. Казалось, всё замерло вокруг, застыло, чтобы только ты мог видеть это солнце, и ещё огромную чёрно-коричневую скалу посреди моря, над остроконечной верхушкой которой задержалось загадочное светило. Оно словно зацепилось за неё и пристально вглядывалось в мою душу…

Солнце, так тогда воспринималось, будто специально пришло ко мне навстречу, или я сам плыл к нему в своих очерчивающихся теперь грёзах, - таких неожиданных и в то же время долгожданных… Ему, наверное, просто хотелось убедиться в том, что я всё-таки добрался до края света и готов отправиться дальше…

Поразительное, огромное, солнце царило над успокоенным морем, и море безмятежно ухало у подножия одинокой скалы, по-кошачьи облизывая её отвесные уступы. А солнце медленно перекатывалось через её чернеющую остроконечную вершину и как будто улыбалось тебе всем своим алым кругом. На душе становилось так легко, и покой за будущую дорогу охватывал всё твоё существо, и ты чувствовал себя сильным и счастливым, готовым идти по этому пути до самого конца, как бы далёк он ни был.

А очертил его лёгким изгибом косаткиного плавника тот самый залив острова Итуруп, по невероятному совпадению увиденный ещё в детстве, в кинотеатре с бабушкой. Именно он оказался первым курильским островом, представшим перед тобой во всей своей неожиданной красе. С него началось твоё долгожданное открытие таких загадочных и неотступно притягивающих к себе Курил…

Ты уже не раз проходил на судах мимо их пустынных берегов, но ступать по этой древней неведомой земле тебе ещё не приходилось. Сколько удивительных рассказов успел услышать ты от моряков о самых невообразимых чудесах Курил, составляющих их суть! Только Курильские острова с некоторых пор манили твоё взбудораженное воображение, и ты не мог унять своего нетерпения, болел их ещё не разгаданными тайнами и мечтал о встрече…

И она, конечно, состоялась, и предстала зимней сказкой без снега, потому что стоял декабрь, а снег ещё не выпал. Это было так необычно, что мы даже не заметили, как миновали тринадцатимильный пролив Екатерины, разделяющий острова Кунашир и Итуруп. На рейд встали в бухте Касатка, на траверзе посёлка Буревестник. В этой главе я часто буду упоминать имя животных, послуживших названию этой бухты, - «косатка», но на всех морских картах, в том числе – и в «Лоции Охотского моря», она обозначается именно как «Касатка», где начальное «о» почему-то заменено на «а».

Если глядеть на бухту с воздуха или у вас под рукой имеется карта острова Итуруп, то хорошо становится видно, что залив действительно напоминает плавник этого сильного и загадочного животного. Правда, постепенно линия его приобрела несколько иную форму, поскольку время вымыло и изменило берег, но неуловимое присутствие китов, всё же, осталось. А может быть косатки здесь просто частые гости, им нравится резвиться в изумрудных водах залива, которые не замерзают и зимой, и они, вполне возможно, вообще никогда его не покидают. Моряки же, постоянно наблюдавшие над водой грозный плавник, окрестили это место именем великолепного морского зверя.

Дух его почему-то, не переставая, витает над бухтой, чем-то неизъяснимым тревожит, но не пугает. Он словно зовёт за собой, приглашая к заманчивой игре, и в тоже время ничего не обещает. Поддавшись искусу обернуться в замечательного животного, надеешься обрести дикую свободу…

Стоя на рейде, охватываешь всю бухту медленным взором, распростёршуюся между мысом Добрыня Никитич на юго-востоке и мысом Буревестник на северо-западе, и от раскрывающегося шестимильного пространства в душу неминуемо закрадывается желание отправиться ещё дальше, вглубь острова, где из туманной дымки возникают вершины двух гор – Стокап и Буревестник. Что-то там, за ними? Но свобода заливной линии, напоминающей косаткин плавник, вновь притягивает твоё внимание, и ты невольно представляешь этих чудесных животных – истинное олицетворение силы океана…

Косатки на самом деле встречаются в этих водах довольно часто. Они вообще распространены по всем морям и океанам, за исключением Чёрного моря, а в высоких широтах проникают даже к кромке арктических льдов. Косатки – самые крупные представители семейства дельфиновых, из подотряда зубатых китов, и их трудно перепутать с какими-либо морскими животными, ибо они имеют ярко выраженный чёрный цвет, в который окрашены спина, голова и частично бока, а горло и брюхо – белые. Иногда белые пятна имеются над глазами, позади них и под спинным плавником, но встречаются, так же, и тёмные особи, не имеющие пятен. Размеры самцов достигают в длину десяти метров, весом – восьми тонн, высота же спинного плавника косовидной формы – полтора метра, и всё это при великолепной манёвренности, гибкости, проворстве и мощи, сметающей на своём пути любое препятствие. Не зря моряки называют этих красивых и сильных животных «волки морей», а иногда – киты-убийцы…

Древние нивхи – исконные жители Сахалина, даже наделяли косаток человеческими свойствами, и когда в лодке по морю плыли, то, встречая их, бросали в море рукоятку ножа, кусочек кремня или трута, и просили: «Пожалуйста, тюленя дай!» Тогда косатка прямо около лодки живого тюленя целиком выбрасывала, и нивхи сразу же его гарпуном убивали и себе забирали. Из поколения в поколение передавалась у нивхов такая легенда…

Давным-давно древние люди думали, что косатка – животное. Они её словом «хозяин» тогда не называли. Но через какое-то время древние нивхи стали говорить, что косатка – это человек. Вот как это случилось…

Однажды один человек по берегу моря шёл. Вдруг на берегу людей полно увидел. Все в белую одежду одеты: и рубашки, и трусы, и наколенники, и обувь – всё белое. Наблюдая за ними, понял – люди ему неведомы. Потом к ним шёл подкрадываясь. Подойдя поближе, услышал, что они по-нивхски говорят, увидел, что они играют: в длину прыгают, в высоту к поднимаемому вверх ремню прыгают, через верёвку, которую вертят, борются. Все их игры подобны нивхским играм. Но откуда эти люди? Тогда с берега он к ним спускаться стал. Когда близко подошёл, один из них его увидел, к морю быстро побежал и в него вошёл. Его товарищи следом за ним побежали. Войдя в море, они нырнули. Потом недалеко от берега вынырнули, в косаток превратясь.

Тогда человек к месту их игры пошёл. Там одна сабля лежала. Он эту саблю взял.

Косатки то вглубь ныряли, то наружу выскакивали – у них у всех на спине были плавники. Лишь у одной косатки плавника не было. Она то ныряла, то из моря выпрыгивала, и неотступно следом за нивхом плыла…

Все косатки в море уплыли, но косатка без плавника не уплыла. Когда этот человек к своему селению пришёл, косатка вместе с ним к нивхскому селению приплыла. Уплывать не хочет. Целых три дня возле селения она находилась. Тогда нивхи стали говорить: «Беда! Мы нивхи в море ходим. Если мы эту саблю возьмём, принесёт ли это нам добро? Не лучше ли эту саблю снести в море? Если со своим счастьем на примирение пойти, это лишь хорошо будет». Так они говорили.

Тогда нивхи саблю на берег снесли, у самого края моря положили. Затем море кормили, а саблю в море кинули. После того косатка с брызгами из моря выпрыгнула, и потом уже с плавником на спине в море уплыла.

С того времени до сих пор нивхи косаток «хозяевами» называть стали, а их плавник – саблей. Так древние нивхи поняли, что косатки – это морские люди.

Отождествляя этого морского хищника с человеком, нивхи, конечно, очень чутко представляли окружающий мир по образу своему и подобию. Люди, только начинающие осознавать его, оказались как бы в центре Вселенной и совершенно естественно стали наделять её всеми свойствами, которые были присущи им самим. Люди – это было то известное, из чего они исходили в своих суждениях о неизвестном: иного пути при первых шагах осмысления природы у них не было и не могло ещё быть. И ничто так легко не объяснялось из аналогии с поведением людей, как поступки животных. Поэтому-то нивхи, живущие в условиях охотничьего быта, и наделяли косаток человеческими свойствами.

А косатки и на самом деле были как люди, даже хитрей и изворотливей. Сколь веселы, любознательны и в меру деловиты их собратья – дельфины, сивучи или тюлени, столь коварны, сильны и неумолимы по отношению к ним косатки. Впрочем, основу питания косаток составляют сначала рыбы – лососи, треска, мойва, сельдь и кальмары, а затем уже – млекопитающие. Косатки действительно любят лакомиться тюленями и дельфинами, и часто даже играют со своими жертвами, как кошки с мышью: они подбрасывают ввысь тюленей, забавляясь с ними, прежде чем убить. Мёртвенно-бледное брюхо и горло косаток при этом совершенно завораживают своей нереальной белизной, тюлени и сивучи, при виде её, на какое-то мгновение впадают в оцепенение, и этим молниеносно пользуются безжалостные хищники.

У самой поверхности моря мчатся косатки наперерез добыче, выстроившись ряд за рядом, - вот-вот ударят всем фронтом! Столько в этих животных заключено безмерного нахальства и силы, но между тем, они – очень красивы. Невозможно не любоваться стройностью их тел, отточенными скупыми движениями, захватывающими каким-то безудержным природным стремлением лететь по волнам и настигать, вскоре, всё с такой же необъяснимой устремлённостью, продолжая рваться вперёд…

Косатки всегда в пути, они неустанно рыщут по морю в поисках добычи. Грозные плавники торчат над водой, упруго разрезают волны как косой. Котики и сивучи, завидев косаток, нередко переворачиваются на спину, поднимают вверх лапы и, дрожа, ждут, пока минует опасность. Наверное, надеются, что косатки не обратят внимание на неподвижный предмет. А может быть и в самом деле падают в обморок или «обмирают» от страха, безвольно качаясь кверху брюхом на волнах. Но косаток так просто не проведёшь: настигнут - и в считанные секунды разорвут… На то они и косатки – волки моря, призванные вечно странствовать по необъятным морским просторам.

Умным и сильным животным не может противостоять даже кит, потому что действуют они всегда сообща. Принято думать, что нападая на крупного кита, косатки охотятся, якобы, только за вкусным языком, а выев его – оставляют огромное животное подыхать, но это далеко не всегда соответствует истине. Просто косатки порой, по необъяснимой причине, проявляют обычную кровожадность, присущую всем хищникам, причём, не только в отношении китов, но и акул.

Известен даже описанный случай нападения косаток на кашалотов, произошедший к югу от Японии. Его наблюдали участники экспедиции ТИНРО на одном научно-поисковом судне в восьмидесятых годах прошлого столетия. Восемь косаток быстро сблизились с группой кашалотов из семи самок и четырёх детёнышей, окружили их и без разведки бросились на медлительных гигантов, отчего вода сразу окрасилась кровью. Шести самкам и трём детёнышам удалось всё-таки вырваться из этого смертоносного кольца, а вот одной самке с детёнышем не суждено было спастись: хищники с остервенением терзали их, отрывая от тела большие куски, и было понятно, что кашалоты обречены. Интересно отметить тот факт, и об этом свидетельствовали китобои Курильской флотилии, что киты, преследуемые косатками, стараются укрыться у борта судна, которое они находят по шуму, производимому вращающимся винтом.

Косатки также действуют совместно, выбивая лёд из-под тюленей и пингвинов. Одна за другой они бьются спиной об лёд, пока жертва не падает в море. Как ни странно, косатки не наделены обонянием. Таким большим и сильным животным оно, должно быть, ни к чему. Кстати, сходным образом косатки атаковали ездовых собак антарктической экспедиции Скотта и даже едва не сбросили в воду с льдин фотографа экспедиции, упорно его преследуя.

Эскимосы и чукчи в своих утлых каяках и байдарах очень остерегаются косаток, которые при своей силе, быстроте и страшных зубах могут в одно мгновение погубить их вместе с лодочкой. Даже для большого вельбота косатка опасна, и эта опасность тем значительнее, что косатки нападают часто парами или стаями. Так, на стальной вельбот одной океанографической экспедиции напала пара косаток, пытавшихся сначала раздавить, а затем - перевернуть его, общими усилиями приподнимая вельбот из воды на своих боках…

Но как бы ни были грозны косатки, это не мешает и эскимосам и чукчам отважно бороться рядом с ними за своё пропитание, и даже использовать животных в своём нелёгком труде. На Чукотке охотники на морского зверя иногда пользуются своеобразными звуковыми эффектами: если раненый зверь затаился под поверхностью моря, его заставляют вынырнуть, ударяя по воде пластиной китового уса. Так эскимосы имитируют удары хвоста косаток – злейших врагов всех ластоногих.

Работая на Курилах, нам нередко приходилось видеть, как неподалёку от судна нахально кружат косатки… Их торпедовидные, стройные, с вытянутой вперёд головой тела, отливая притягательной глубинной чернотой, действовали просто гипнотизирующее. В каждом движении животных чувствовалась завораживающая мощь, и можно было часами стоять у борта и смотреть на пугающе очаровательные силуэты зверей, в тайне остро желая дотронуться рукой до их глянцевито-поблескивающих упругих спин.

Неохватно покатые, красивые тела косаток не спеша вздымались над водой и, перевернувшись на бок, всей своей сбитой тяжестью бесшумно продавливали её холодящую маслянистость. Получалось это у них изящно, легко, и вода спокойно смыкалась за гибкими хвостами, как будто никто и не нарушал её первозданной девственности и тишины… Потом косатки стремительно выбрасывались все одновременно высоко в воздух, и ты оторопело застывал, когда могучее, всё в искрящихся блёстках животное вдруг выпрыгивало из воды у самого борта и через мгновение всей своей восьмитонной тушей шлёпалось обратно. Вызванное таким зрелищем потрясение долгое время не покидало, будоража воображение. Перед самым уходом на север, где нас ожидала очень ответственная и сложная работа, нам всё же посчастливилось увидеть этих великолепных животных и в заливе, названном в их честь…

Косатки помахали нам напоследок своими плавниками, вернее, еле качнули ими, как будто действительно попрощались. Косаток была пара. Они плавно кружили в маслянистой густоте волн, в каких-нибудь двадцати метрах от судна, ни на секунду не отдаляясь друг от друга, а день стоял пасмурный, но какой-то по-особенному хороший, успокоенный и тёплый. И все, кто смотрели на косаток, были тоже по-хорошему невозмутимы, настраиваясь на нелёгкую экспедицию. Наверное, потому, что чувствовали исподволь, благодаря сильным и свободным животным, что и они сами свободны и сильны, и все жизненные сомнения у людей постепенно исчезали, и они, наконец, переставали чего-либо опасаться, лишь радуясь предстоящей дальней дороге…

Косатки внезапно возникали из-под воды в самом неожиданном месте, и мы восторгались их красотой, и забывали про свои экспедиционные трудности и усталость, и опять были готовы, несмотря ни на что, идти вперёд. Дорога уже не казалась нам столь изматывающей, шторма – такими изнурительными, подводная работа – бессмысленной, а жизнь – пустой и никчёмной. В тебе самом пробуждалось желание стать на время китом, упруго разрезать морскую поверхность иссиня-чернеющей косой и знать, как ты силён и великолепен, и нет тебе равных в этом огромном океане удивительной жизни. Взмах плавника косатки не был угрозой, а скорее – провозвестием счастливого грядущего для всех увидевших его людей, которое благодаря этому замечательному животному представлялось необозримым, полным радостных открытий.

Как ни странно, это счастливое грядущее заключалось, оказывается, и в том самом обыкновенном физическом труде, под водой, который был, тем не менее, необыкновенен. Ему тебя никто не учил, ты сам выбрал его и затвердил в себе без каких-либо обязательств и ненужных душевных надломов: этот труд просто жил в тебе преодолением всего, казалось бы, непреодолимого, как цветок, не перестающий расти и цвести, пробивая себе дорогу сквозь упрямый скалистый грунт…

Труд под водой дарил и пробуждал в душе какое-то своё, особенное, не похожее ни на какое другое счастье. Им можно было делиться со своими товарищами, которые стояли рядом незаметно и надёжно, и именно поэтому, наверное, ты не чувствовал изнуряющей усталости, а только радость, и боготворил этих людей, - надёжных, всегда и во всём помогающих, отдающих себя, но бессильных порой обустроить собственную судьбу.

Таким был Саша Бедненко, старшина нашей водолазной станции… Весёлый, кажущийся всем открытым, он держал про себя много людского непонимания, переживая его в своей душе, и всегда улыбался в усы, даже когда злился. Но сердиться по-настоящему не умел, тотчас отходил, и был, собственно, выше этого.

В нём жила натура горячая, большинством людей не замечаемая и очень справедливая. Пройти мимо чьего-либо малейшего неустройства он был не в силах, помогал всегда как отрешённый, и заливисто смеялся потом, не ожидая никакого вознаграждения. Его могли дать ему только люди, закованные вместе с ним в непосильной подводной работе, которая, по мере выполнения, становилась лекарством ото всех бед, океан, шум курильского бамбука на ветру и отрешённые вскрикивания чаек…

Сашка… Тебя я помню лучше всех, и больше чем кого-либо люблю. За твоё мужество и волю, настоящее радушие и доброту, которую ты безоглядно дарил всем. Твоё большое сердце всегда желало осуществления достойной мечты… Но напряжённая экспедиционная жизнь, извечные мытарства дальней дороги с её неустроенностью, штормами, холодом и полной самоотдачей привели тебя, в конечном итоге, к полному бездействию – параличу…

Работая в заливе Касатка, мы, кажется, мечту свою всё-таки осуществили. Трудились, как черти, без оглядки веря в эту, кажется, ускользающую каждый день, но прекрасную жизнь. И знать не знали, что она бывает ещё и крива душою, необъяснима в своей несправедливости и постоянных потерях. Сашка, как не хватает мне сейчас тебя, Курильских островов, всех этих скал и бухт, великого океанского простора!

Косатки, океан и ветер были мне тогда друзьями, и я так радовался жизни, не ведая про какой-либо страх. Он затерялся где-то в глубине сердца, изрядно притупился от постоянно переживаемых приключений, а мне выпадала лишь жалость по утраченному другу, которому уже больше не взлететь, не погрузиться в глубину, - для всего этого следовало бы заново родиться.

Его тело навсегда сковало бездействие, тогда как душа оставалась живою, и, как мне тогда казалось, всё не переставала ждать чего-то, тем не менее, угасая. Когда я приходил к нему в больницу, он молча заглядывал в меня своими печальными глазами, и я ненавидел эту его злую хворь. Но, несмотря на свою бессильную тоску, он не собирался жаловаться или каяться в грехах, и всё, похоже, был готов отдать, как и раньше, во имя счастья другого… Сашка…

Только сейчас я понимаю, каким невообразимо тяжёлым был тогда этот труд в холодной глубине залива Касатка… Погружались мы с берега, и это поздней осенью, особенно в местах, открытых всем океанским ветрам и течениям. Море студёное, колючее, прибойная волна яростно разбивается о прибрежные камни, гладко отполированные и скользкие от водорослей, а обдаваемые нескончаемыми шквалами отвесные утёсы усеяны острыми балянусами.

Входить в воду и выходить из неё приходилось во время откатывающейся волны. Если зазеваешься, того и гляди подхватит гребень водяного вала и потащит к скалам. Преодолеть все эти препоны и успеть погрузиться в клокочущую стихию – было очень не просто.

Сложность ещё состояла в том, что, несмотря на постоянные выматывающие шторма, плохую видимость и холод, приходилось осуществлять изнурительную работу по освобождению подводной части трубы мареографа от огромных валунов, которыми она была завалена. Мне это постоянно напоминало сизифов труд, когда валуны день ото дня становились всё тяжелее и при этом не кончались. Чем ближе к берегу, тем их становилось больше, потому что труба выходила в море глубоко под землёй.

Мы работали тогда только по ночам, в пору наибольшего отлива, а чтобы легче было раскатывать валуны, военные из посёлка Буревестник подгоняли нам на берег вездеходы и фарами освещали чёрную водную поверхность. Всё вокруг бушевало, кипело, рвалось, мы не слышали ничего, всё как будто потонуло в этом ревущем кошмаре, и только какой-то внутренний неугасаемый огонёк поддерживал твои силы, и мышцы, подчиняясь ему, мужественно напрягались, руки тянули, катили, и жилы почему-то не рвались. В этом нет сейчас никакого преувеличения, а есть лишь отражение обыкновенной и простой сути нашего морского труда, который почему-то, опять же, не хотелось бросать. В глубине души ты был убеждён, что всё делаешь правильно, находишься там, где должен находиться, и тебя окружают неслучайные люди, подобные по духу тебе.

И ещё, несмотря на безумствующую стихию, меня все два месяца, пока мы находились в посёлке Буревестник, не покидало ощущение, что океан по-настоящему не злится, а испытывает нас на крепость. И при этом, как ни странно, любит нас, в своём отрешённом наступлении скорее воспитывая и обучая, нежели желая повергнуть. Удивительно было переживать здесь, на краю света, его мудрую науку, суть которой до нас доходила лишь позже. Тогда же мы старались всеми способами выстоять, и сами, незаметно, наполнялись, как и океан, несгибаемой силой.

Как мы вообще всё это умудрялись делать, постоянно сшибаемые с ног накатными волнами, не чувствуя рук и тела от пронзающего насквозь холода, обезумевшие от воя не стихающего сутками ветра? Когда же нужно было размывать подводный грунт помпой, мы с Сашкой надевали тяжёлые свинцовые пояса и галоши, обвязывались прочно верёвкой и, ухватившись одной рукой за пипку, а другой – обнявшись, болтались так слившимся комком терпения и воли, и чувствовали только ответственность и заботу друг перед другом. Ничто не могло нас разъединить, мы знали это и были горды своим трудом и братством. Не выполнить работу мы просто не имели права, а все муки покрывала наша спаянная дружба и молодость. Море же наблюдало за нами и величаво хранило молчание.

Перед всем этим я готов сейчас встать на колени. Ради моего дорогого Сашки, штормов, дикой напряги, счастья нахождения рядом с друг другом, нехитрой обстановки нашего тогдашнего жилища, тьмы моря, неумолчного гомона чаек и первозданной тишины диких островов… Обо всём этом хочется написать, не упуская ни единой детали, чтобы море захватило тебя с собой так же, как когда-то, унесло в свою безмерную нескончаемость и не отпустило, а ты бы почувствовал себя при этом могущественным и счастливым.

Но и на берегу было немало интересного, что могло поразить своей необыкновенной красотой… Окутанные голубоватой дымкой скалы острова Итуруп с охотской стороны, лихо завихряющиеся, сталкивающиеся и расходящиеся у их основания течения вольного пролива Фриза, отделяющего остров Итуруп от острова Уруп, незабываемая стоянка в бухте Консервная, в двух кабельтовых от отвесного скалистого берега, поросшего ярко-зелёным густым кустарником, под самым водопадом… Водопад выпадал с почти отвесного западного берега бухты с высоты сорока метров, и мощным потоком величественно низвергался вниз. С судна казалось, что всё это происходит в замедленном действии.

Приятно и немного жутковато было стоять под самой стеной, почему-то представляющейся живой. Взгляд бесконечно скользил по зелёному склону, ничего не выделяя, и всё же невозможно было отвести его. Склон притягивал к себе своей сказочностью, и я с трепетом осознавал, что сбывается задуманное – побывать вот в таких местах, которые, кажется, находятся где-то бесконечно далеко, и если досягаемы, то только в собственном воображении.

Помнится, в бухте Консервная находился ещё песчано-галечный пляж протяжённостью около двухсот метров, на который было выброшено судно. Когда много путешествуешь по дальнему Востоку, бываешь на сахалинских и курильских берегах, то нередко встречаешь эти мрачные памятники служения морю – остовы погибших кораблей. Когда-то они потерпели в море крушение, были принесены прибоем или приливными водами к берегу и выброшены на него. Штормовые волны и ветер изрядно обглодали их, и постепенно суда стали выглядеть жалко или даже зловеще.

Едешь на машине по отливной полосе или идёшь вдоль берега на судне – и вдруг из тумана возникает огромный ржавый остов, он поднимается перед тобой как привидение, вышедшее из моря, и поначалу ты только зачарованно взираешь на эту безрадостную картину, не находя ни слов, ни мыслей от увиденного. Просто скользишь взглядом по жалким останкам корабля, который когда-то рассекал своим форштевнем морские волны, и у тебя никак не укладывается в голове, что сейчас это огромное судно брошено и никому не нужно. Мрачное впечатление…

Не менее удручающие чувства вызывают и повсеместно встречающиеся на Курилах корявые хвойные деревья, так что не сразу отличишь – какая это порода? Как будто обглоданные кем-то, с кривыми ветвями, они почти всегда вытянуты в какую-нибудь одну сторону, как правило – к морю. Это – лиственницы, иногда – пихты, так как ни на одном из Курильских островов нет ни единой сосны.

Высокоствольные пихты и лиственницы, произрастающие в наших уральских лесах, вспоминаются только как островерхие стройные красавицы, достигающие семидесяти-восьмидесяти метров. Деревья, достойные уважения, а не эти кургузые уродцы, напоминающие какой-то обглоданный жалкий стяг, что вот-вот будет сорван и унесён в необозримые океанские дали. Местные хвойные представители легко перепутать между собой, они невыразительны и не вызывают ничего кроме жалости. Кто же их так изуродовал?

Но приглядевшись получше, всё же отметишь в них отчаянную несгибаемость, как бы не сгибал их и не причёсывал под единый гребень океанский ветер, срезая целые верхушки. Деревья же мужественно распластывают в стороны боковые ветви, на всех на них – следы его неугомонных безудержных порывов. И всё-таки, как бы ни был неукротим ветер, и пихточки, и лиственницы, и редкие берёзки, прозванные здесь каменными, изо всех сил стараются удержаться, вжаться в каменистую почву.

Иногда каменная берёза начинает расти от самого берега, на каменистых террасах, и чаще встречается на Южных Курильских островах, а к северу – исчезает. Нередко, по океанскому берегу, нам приходилось находить совершенно окаменевшую каменную берёзу, её куски, на вид представляющие из себя камень, но в которых на изломе хорошо прослеживается структура дерева. Море обкатало обломленные ветви и стволы, может быть даже захваченные когда-то расплавленной вулканической массой, но не сожжённые до конца и благодаря этой самой лаве, вероятнее всего, и сохранившиеся.

Или, предположим, взять мелкосеменную ель Глена… Высокая на материке, на Сахалине и Курилах она выглядит совсем иначе. Ствол у неё имеет форму конуса, значительно утолщаясь к основанию, а сучья начинают расти на небольшой высоте от земли. Таким путём нижняя часть дерева утяжеляется, и поэтому, несмотря на неглубокую, горизонтально идущую корневую систему, ель становится устойчивой под напором сильных ветров. Так дерево приспособляется к особым условиям, характерным для сурового, северо-тихоокеанского климата.

Дело ещё в том, что своеобразие почв Курильской гряды сложилось в условиях часто повторяющихся извержений вулканов. Это не раз приводило к гибели растительности, и тогда развивались новые растительные сообщества. Очень нарушало процесс почвообразования неоднократно повторяющееся засыпание поверхности земли вулканическим пеплом. Почва покрывалась свежими выбросами, перегнойный горизонт погребался, и процесс почвообразования начинался вновь. Это явление послужило причиной того, что на островах под лесной растительностью нет настоящих подзолистых почв, хотя характер климата – обилие осадков и относительное тепло – создаёт необходимые условия для формирования именно таких почв – подзолов.

На некоторых островах встречаются почвы, в разрезе которых можно насчитать до трёх погребённых перегнойных горизонтов, а число различных прослоев достигает двух-трёх десятков. Эти прослои не являются почвенными горизонтами, то есть – не несут в себе характерные свойства здоровой почвы, что, естественно, и влияет на худосочность древесных стволов, их болезненную изогнутость, низкорослость. Глядя на все эти измождённые непрестанной борьбой деревья, сначала хочется выдрать их с корнем, прекратив нескончаемые отчаянные усилия выжить любой ценой, но потом вдруг застыдишься своих мыслей, поняв, что и сам ты здесь, на этих диких островах, подобен несгибаемому дереву, у которого надлежит учиться.

А ещё на Итурупе, в верховьях реки Высокотравной, текущей среди отлогих холмов, поросших тисом, курильским бамбуком и лиственницей, я впервые увидел ход кеты на нерест. Правда, был уже декабрь месяц, и кета в основном отошла. Встречались лишь отдельные экземпляры, обессилевшие в борьбе с течением, измочаленные, с лохматыми ссадинами на боках, в свалявшихся струпьях, распластавшиеся среди гальки на мелких местах. Уткнув головы в воду и чуть шевеля хвостами, рыбины всё же продвигались к верховью, и эта природная страсть поражала более всего.

Именно таких, почти метровых рыбин мне и довелось застать под вечер тёплого декабрьского дня. Они были уже без икры и плавников, но всё же ползли на брюхе, разъединённые меж собой, но не отчаявшиеся. Им, видно, очень нужно было добраться до места своего рождения и, в предсмертной судороге совершая этот неистребимый ход, забыться и лечь там на дно, чтобы, растворившись в каждом его камешке, вновь возродиться когда-нибудь маленьким отражением своей былой красоты и силы.

Кто хоть раз видел это неподражаемое по страсти рыбье устремление во чтобы то ни стало достичь своего родимого источника, тот будет вспоминать его беспрестанно, в течение всей жизни, как пример истинного подвижничества, непроизвольно неся в себе скрытую, но обозначенную именно ходом рыбы неутомимость. Незримо находясь теперь в твоём сердце, рыбы не раз помогут преодолеть тебе собственную лень и утомлённость.

Мчась с неудержимой силой против течения, вперёд, до самых верхних истоков, кета, помимо восхищения, вызывает ещё какие-то смешанные, необъяснимые чувства, поскольку неминуемо гибнет, в отличие от любой другой представительницы рыбьего царства, которая, отметав икру, возвращается к прежней размеренной жизни. Но кете почему-то суждено пропасть, угаснуть полностью в этой изматывающей борьбе со своей природой. Река переполнена рыбьими телами, поверхность её кипит и вода принимает рыбий вкус, а кета безостановочно всё устремляется в устье, создавая невообразимую тесноту, даже давку. Если вы вздумаете проехаться по такой реке на лодке, то у вас вряд ли это получится: вёсла просто завязнут, постоянно переворачивая рыбу и подкидывая её в воздух.

Сама же рыба стоически терпит быстрое течение, голод, трение и ушибы. Удары о коряги и камни истощают её, силы покидают красивую рыбу, и вскоре мясо её превращается в дряблые безвкусные волокна, зубы оскаливаются, а сама она становится страшной, похожей, скорее, на зубатку. Мало-помалу она совершенно ослабевает и, уже не в силах сопротивляться течению, безвольно выползает на берег, уткнувшись мордой в камни. Так кета оказывается лёгкой добычей животных и человека, берега в верхнем течении бывают усеяны мёртвой рыбой, издающей сладкое зловоние, и все эти страдания переживает обыкновенная рыба, совсем недавно передвигающаяся по океану сильной, изящной, красивой. Только ли это неодолимые любовные порывы, неминуемо ведущие к издыханию?! Старожилы называют их «кочеванием к смерти»…

Та же страсть, только к открытиям, должно быть повлекла вверх по реке и нас. К неиссякаемой живительности драгоценного источника, которого, оказывается, не гнушался когда-то сам микадо, верховный правитель Японии. По рассказам местных стариков, приближённые относили его туда на своих плечах, в паланкине, а микадо при этом, наверное, сохранял величавое спокойствие…

Был ли он болен и стар, а может молод и осторожен, но, тем не менее, - пожелал совершить целительное омовение и, конечно, тоже наблюдал эти заросшие бамбуком берега, называемые в посёлке «медвежьим углом», смотрел сверху, как струится под ногами его слуг прозрачная вода и изредка всплескивается в ней неудержимый лосось… О чём думал он при этом и чего желал, на что надеялся в своём недолговечном правлении и как относился к диким берегам этой загадочной для себя земли? Его невидимое присутствие витало в размытом воздухе реки, и пасмурный курильский день становился от того красочнее и богаче.

Нужно было только присмотреться ко всему окружающему, и руки мои непроизвольно потянулись к камере, объектив которой выхватил из курильского пейзажа, кажущегося всегда почему-то затаившимся, маленький кусочек реки: с одной стороны – голые склоны пологих сопок и камни, а с другой – заросли бамбука и берёзки. Это был небольшой перекат, рыба на нерест уже шла редко, лишь последние экземпляры отчаянно пробивали себе дорогу к неминуемой гибели, и весь этот отмеченный моим вниманием участок реки с пасмурным, но светлым небом, необыкновенно приковывал к себе. И я запечатлел его нажатием кнопки, пожелав навсегда оставить с собой, и он сейчас стоит передо мной в застеклённой квадратной рамке, и мне кажется, что я никогда не покидал это место, сохраняя его в своей душе.

Что-то покойное стояло в воздухе над водой, растениями и камнями, и воздух был покойный, и надо всей этой совершенной дичью висела какая-то необъяснимая теплота, я бы даже сказал – чья-то нежность, что ненавязчиво касалась лица, рук, тихо ложилась на плечи, и было удивительно хорошо всё это ощущать, идти в поднятых болотных сапогах вдоль берега, по самому руслу, неспешно передвигая ноги… С таким зачаровывающим внимание журчанием текла хрустально-чистая вода, будто даже не отсюда, и разноцветные камни лежали на дне будто бы только для того, чтобы околдовать. И тем не менее всё происходящее вокруг выглядело просто, доступно, хотя и таинственно. Солнце то выглядывало, то пряталось, и было радостно переживать это необыкновенно затянувшееся предзимье: ведь стоял декабрь, а снега не было и в помине. Мы шли тихонько вверх по течению, камешки чуть слышно крокотали под сапогами, и было так хорошо на душе, что никуда больше не хотелось стремиться. Сама река, распадок, по которому она текла, склоны холмов, всё это удивительное пространство - подсказывали: ты на правильном пути, но сейчас, пока, отдохни…

Источник родоновых вод, где действительно можно было набраться сил, находился в четырёх километрах от устья, на вершине небольшой чёрной скалы. Мы тогда не знали, что всего этого раздолья природной мощи следовало опасаться, ибо в источниках, бьющих из земли, находилась большая концентрация родона – газа, возникающего из распада радия. Испускаемое радием излучение применяется в медицине для лечения рака, волчанки и других болезней. Но ведь следовало знать дозу, быть осторожным, а мы просто верили своему чутью непременно окунуться в неведомые источники после тяжёлой работы, которая нас обессилила, и даже в какой-то мере обезобразила, и наша вера и молодость растеклись такой же благодатью над рекой Высокотравной, как над ней растеклась благодать божественная…

Кто-то когда-то пришёл в верховья этой дикой реки, взорвал скалу и устроил в ней уютную каменную ванну, которую местные жители стали использовать для лечения кожных заболеваний, суставов и просто в качестве омолаживающей процедуры. Но прежде, чем погрузиться в ванну, требовалось выгрести со дна ил, что значительно повышало температуру воды и улучшало её целебные свойства. Человек приходил сюда с лопатой и палаткой, размещался в ней на несколько дней, утром и вечером совершая небольшое омовение, а потом в течение двух-трёх лет не имел никаких проблем со здоровьем, что на продуваемом всеми ветрами и тайфунами острове было делом необыкновенным.

Стояли уже крепкие холода, и мы не рискнули искупаться целиком, но всё же испробовали на себе целительные свойства источника. У самого подножия скалы бил ещё один тёплый родник, и, умывшись в нём, мы к вечеру не узнали друг друга: кожа лица у всех стала нежная и белая. За два месяца работы в море, на снегу и ветру, под дождём, днём и ночью, словом, в любую погоду, - лица наши загрубели до неузнаваемости, покрывшись ссадинами и коростами, а тут такая перемена… И мы позавидовали жителям острова, ради которых природа распорядилась так справедливо, щедро наделив столь изменчивые и суровые в климатическом отношении условия этой живой водой.

Неожиданности поджидали даже в самом посёлке, где мы жили в барачного типа гостинице. Полдюжины номеров её вряд ли хоть раз заселялись полностью, и это одиночество мы ощутили первой же ночью, когда наши припасы стали предметом пристального внимания многочисленных крыс. С наступлением темноты крысы теряли всякую осторожность, устраивая под кроватями сущий бедлам.

Ведь крыс на Курилах, особенно на Южной гряде, - тьма! Среди старожилов бытует мнение, что грызунов в таком количестве развели японцы. Будто бы они для интендантских складов, своим солдатам, завезли в своё время сотни тысяч тонн риса, отчего крысы и размножились. Или же животные были завезены когда-то заходящими сюда разными судами, и крысы, почувствовав для себя полное раздолье, обосновались на островах как дома, и теперь от них нет никакого житья.

Заснуть в таких условиях оказывается делом совершенно невозможным, если ты только не обладаешь завидным хладнокровием и не валишься с ног от усталости. Нас спасало именно последнее, и, выполняя тяжёлую подводную работу в заливе Касатка, мы приходили в маленькую гостиницу абсолютно вымотанными. Свои продукты мы хранили в номере гостиницы, в плотных бумажных кулях, подвешивая их высоко на стены, но это не спасало нас от нашествия крыс. Крысы, эти удивительно хитрые твари, чувствовали – где находится наш провиант, и умудрялись бегать даже по стенам.

Их неуловимые тела метались по всей комнате и с противным грохотом брякались откуда-то сверху об пол. Не смолкающая крысиная возня, их топот, писк и взвизгивание, а главное – это неприятное ожидание, что крыса вот-вот пробежит по тебе, может быть даже по лицу/!/, и ещё не дай Бог вцепится, - совершенно лишало всякого покоя и держало в напряжении. И так оно и было: закрывшись с головой одеялом, ты вынужден был терпеть, когда животные перебегали через тебя, утробно пищали, даже замирали, роясь носами и лапками в одеяле, и эта наглость крыс не знала границ. Крысы как будто злились на свою незавидную судьбу, и не было никакой возможности совладать с этими тварями, так что мы страшно не высыпались, а крысы унимались только с рассветом.

Впрочем, и днём крысы так же никого и ничего не боялись. Они сновали прямо под ногами по улицам посёлка, безбоязненно перебегая из дома в дом, и, что было уж совсем необъяснимым – просто кишели на берегу моря… Чем привлекала их его пустынность с осклизлою солёною галькой – понять было невозможно, но эти снующие повсюду существа составляли часть окружающей нас курильской экзотики… Даже где-нибудь в обыкновенной среднерусской деревушке подобное зрелище, наверное, не вызвало бы столько недоумения, как здесь, и в то же время это массовое появление животных просто повергало восприятие.

Отравы, конечно, никакой не было, но даже если бы она и присутствовала – это вряд ли бы что-то изменило. Крыс было – полчище, несметное множество, и на месте одной погибшей появилось бы, наверняка, в несколько раз большее количество. Однажды я сам видел, как несколько крыс, перебежав передо мной дорогу, зашмыгнули в открытую дверь магазинчика, и никто из присутствующих посетителей не обратил на это никакого внимания. Зверьки, по-видимому, действительно стали неотъемлемой частью островной жизни и их воспринимали как неминуемое зло. Крысы же от этого только ещё более наглели, уже давно не прятались от человека, только с неохотой отскакивая в сторону, когда кто-либо проходил мимо или желал заехать по ним камнем, а то и сапогом. При этом крысы вызывающе поглядывали, как-то именно по-крысиному смотрели, и по спине пробегал неприятный холодок.

Но что было с ними поделать? Конечно, такое соседство приносило мало удовольствия, и мы делали своё дело, стараясь не замечать отвратительных зверьков, а вскоре и вовсе привыкли к ним, и в этом нам очень помогло одно обстоятельство: в старой деревянной гостинице, насчитывающей всего каких-нибудь пять-шесть номеров, неизвестно откуда объявился ободранный, без хвоста и ушей кот, который оказался совершенно бесстрашным…

Кот этот, как выяснилось впоследствии, принадлежал к японской породе, проявляющей всегда необыкновенную отвагу и неприхотливость. И этот бесстрашный кот, заманиваемый нами в свой номер колбасой, на самом деле спасал нас от нашествия крыс, представляющего какое-то жуткое явление. Кот вёл себя самоотрешённо, даже невозможно было вообразить – отчего он себя так отчаянно проявлял против этих мерзких тварей, и уж совсем было непонятно – почему кот исчезал, когда всё необходимое для его существования мы ему предоставляли…

Но вот присутствию крыс, причём, в таком огромном количестве, вообще не находилось никакого объяснения, пока мы не выяснили – отчего оно на самом деле происходит. А виной тому был бамбук, который во время цветения распространял вокруг ядовитую для грызунов пыльцу, и они покидали в обилии поросшие им сопки и находили спасение лишь среди людей. Несмотря на значительные промежутки между цветением, местные жители постепенно привыкли к своему проклятию, относясь к нему совершенно спокойно и даже с юмором – так же, как они относились ко всем случающимся на острове недоразумениям.

Кстати, за всю историю флота крысы, несомненно, сыграли в ней свою животную низменную роль, поскольку ни одно плавание не обходилось без их надоедливого присутствия. Обычно на борту старинных парусных кораблей водились полчища крыс и из трюмов поднималась густая вонь застоявшейся воды и крысиных испражнений. Сырые трюма просто кишели ими… Вечно голодные, крысы постоянно опустошали продовольственные кладовые, пожирали не только сухари, но прогрызали бочки, рвали паруса и пеньковые канаты. Они быстро размножались, несмотря на периодическую охоту, устраиваемую на них, и сорокавосьмичасовое окуривание, производимое при всех закрытых люках. Как только издохших крыс собирали и выбрасывали за борт, они вновь мгновенно нарождались, создавая для людей адские условия.

На атаки этой оравы «безбилетных пассажиров» жаловались все выдающиеся мореплаватели, великодушно подтверждая: «Не они жили среди нас, а мы среди них!» Крысы были настолько дерзки, что забирались даже в самые, казалось бы, недоступные уголки, где моряки хранили сахар и другие ценные припасы. Если крысы не находили ничего съестного, то, случалось, обгрызали у спящих матросов пальцы на ногах. Герман Мелвилл, написавший замечательную книгу про белого кита – «Моби Дик», отмечал в своём дневнике: »Ничуть не боясь людей, крысы стояли в норах и смотрели на вас, как старый дедушка с порога своего дома. Нередко они бросались на нас и принимались грызть нашу еду».

Было только два радикальных средства против этих паразитов: кораблекрушение или жажда. Но какой матрос мог желать этого? Ведь в таком случае вопрос шёл и о его собственной жизни. Если с водой становилось туго, крысы от жажды делались бешеными.

Влияние крыс на жизнь людей, особенно на старом флоте, было настолько ощутимым, что они порой даже оказывались спасением, ибо в отсутствие провианта, которое случалось переживать нередко, моряки употребляли крыс … в пищу. Человек ложился на палубу, зажав в губах кусочек сухаря, и замирал, будто мёртвый. Долго ждать не приходилось, так как какая-нибудь крыса, в мгновение учуяв лёгкую добычу, обязательно появлялась в скором времени рядом, и следовало только половчее ухватить животное, когда оно приближалось к самому телу. Добытая таким образом крыса оценивалась среди экипажа в золотой, при этом важно было обладать хотя бы одним сухариком…

Кстати, боцман Александр Селькирк, явившийся прототипом Робинзона Крузо, оказавшись в одиночестве на архипелаге Хуан Фернандес, тоже столкнулся с проблемой крыс, завезённых на остров ранее кораблями, которые заходили сюда пополнить запасы свежей воды. Крысы стали воистину бедствием для всего живого на острове, но моряк нашёл средство против них. Дело в том, что корабли завезли на остров не только этих грызунов, но и кошек. Селькирк выставлял у своей хижины миски с молоком коз, которых он умудрился приручить, тем самым «заключив союз» со всеми кошками острова…

Но вернёмся к стойким курильчанам, которые ко всем случающимся с ними происшествиям относились всегда с доброжелательной хитринкой, вернее даже будет сказать – мудро. Встанет, скажем, небезызвестный всем дизель, и тогда уже не обойтись без парафиновых свечей, которых при частых перебоях электроэнергии за долгую курильскую зиму не напасёшься. А сметливый курильский народец тут как тут со своими не иссякающими догадками… Берут обычную стеклянную банку объёмом в литр, наливают в неё до самого верха воды и затем опускают туда свечу, заблаговременно прилепив к её нижнему концу кусок пластилина с таким расчётом, чтобы он держал свечу наплаву, а фитиль приходился вровень с поверхностью воды… Такое, никогда не достигающее друг друга, соприкосновение, оказывается, замедляет горение в несколько раз, в чём просматривается очевидная экономия, а твоему восхищению неунывающим курильчанином нет предела…

Как нет предела радости вообще за всё, что окружает на этом острове, - вместе с редким солнечным днём, ясно просматривающейся сахарной вершиной вулкана на противоположном берегу и широким выходом из бухты в океан, сияющим светлой синевой, что сливается где-то там, в необозримом пространстве с небом… Зимнее море удивительно спокойно, обкатанная прибоями галька приятно похрустывает под сапогами, и вспоминается сразу что-то хорошее…

В одном месте ты останавливаешься перед огромным каменным языком, далеко вдающимся в море… Целый сад из округлых валунов серого, чёрного, бордового и коричневого цвета простирается перед тобой, и по ним, наверное, можно добраться до середины бухты, прыгая с одного на другой… И вот тут к тебе вдруг приходит понимание значимости всего, что ты делаешь, и ещё какой-то внутренней цельности, с которой так хорошо становится жить. И ты совершенно забываешь о том, каким неприветливым и даже жестоким было совсем недавно море, и, конечно, перестаёшь думать о нём с неприязнью.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13