Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Оглавление 2 глава первая




страница2/13
Дата21.03.2017
Размер3.6 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

ГЛАВА ВТОРАЯ «ШИКОТАН»


За всю свою экспедиционную морскую жизнь мне неоднократно приходилось бывать на Итурупе и Урупе, Кунашире, Симушире и Матуа, Парамушире и Шумшу, и только на Шикотане – один раз, хотя курсировали мы неподалёку от этого острова в разных рейсах постоянно многие годы. Так получалось, что больше всего, почему-то, я и слышал именно о нём, когда кто-либо упоминал в разговоре Курилы, и Шикотан действительно начинал мне казаться каким-то особенным островом, который айны, наверное, не зря назвали – «лучшее место». Почему? Вероятно, по причине непохожести на своих соседей – небольшую группу мелких островков-скал, включающих Дёмина, Полонского, Зелёный, Анучина, Танфильева, Юрий и островки Лисьи и Шишки. При плавании в районе Малой Курильской гряды, Шикотан хорошо приметен с моря, и при подходе к его берегам всегда почему-то представлялось, будто в его недрах таится нечто необъяснимое и таинственное, глубоко скрытое от людских глаз. Даже невозможно было сразу передать – что такое необычайное отличает Шикотан от других Курильских островов, но я, всё же, попытаюсь…

Во-первых, остров этот очень зелёный, какой-то даже нежный в своей зелёности, зеленей которой, кажется, быть не может. Конечно, и Кунашир можно назвать зелёным, и рядом находящийся Зелёный, и Матуа, но Шикотан зелен по-особенному. Он незабываемо красив, и кажется – смотрит на окружающий его морской мир ласково, с доброй зелёной улыбкой.

Во-вторых, на острове поражают удивительные бухты – Анама и Крабозаводская, Малокурильская и Отрадная… Все они – словно застывшие в думах укромные озёра, которые почти всегда окружены высокими, покрытыми причудливой растительностью склонами. Вход в них – скалистые, узкие ворота, подобные коридору, и когда восходит из-за моря солнце, оно, в первую очередь, проникает в эти бухты, через вылепленные природой ворота, в лёгкой туманной дымке скользя по воде и передавая свою потаённую нежность суровым берегам. В штормовую погоду, когда за входом в бухту бушует волна, в неё саму непогода не проникает, и там всегда тихо.

У Шикотана, в отличие от других Курильских островов, очень своеобразные очертания берегов… Они чаще всего обрывисты, прорезаны глубокими выемками со стороны моря и спускаются внутрь острова травянистыми, изумрудными скатами… Вообще, для Шикотана характерна холмистость, редкие островки лесов и степь: приятный, но однообразный пейзаж, будто уготованный природой для спокойного времяпрепровождения, где взору неутомительно скользить, отмечать изредка нечто занятное и вновь без напряжения продолжать свои непритязательные наблюдения… Может быть, поэтому местные жители – айны, и назвали этот остров «лучшее место».

В сравнении с другими островами Курильской гряды Шикотан, несомненно, прекрасен в многообразии своих бухт и в необычности обрывистых берегов, и даже несколько выделяется своей непохожестью на остальные острова, но хотя эта успокоенность форм Шикотана и не вяжется с духом Курил, - остров, скорее, дополняет своеобразие Курильского ожерелья, нежели выделяется из него. На большинстве островов, в том числе – и на находящемся по соседству Кунашире, природа значительнее: там стоят нетронутые дикие леса, обвитые лианами, присутствуют неповторимое ни с чем высокотравье, непроходимые заросли кедрового стланика и бамбука, грозные вулканы… Шикотан же, не только, по мнению айнов, действительно лучшее место для того, чтобы сгладить бурные впечатления от других Курильских островов, особенно – северных, он удивительно уютен… Но не всем айнам в своё время приглянулся этот остров. Многих из них японцы переселили сюда насильственно с тех самых северных Курил, и некоторые айны вымерли в чуждой им среде, несмотря на все прелести Шикотана.

Ещё одна достопримечательность Курил, в том числе – Шикотана, это – кекуры. Они здесь встречаются повсюду, особенно много их у мыса, прозванного, наверное, за свою таинственность, Край света… Тёмно-коричневые и чёрные скалы-одиночки всегда вызывают интерес, мгновенно приковывая к себе внимание. Нет скалы, похожей одна на другую, нет конца разнообразию их форм. То монолитные и сплошные, то с пробитыми волнами отверстиями, то плоские, невысокие, похожие на обеденный стол, то зубчатые, с зигзагообразными острыми верхушками, наподобие средневековых замков, то напоминающие пирамиды, то с мрачными навесами, даже нагромождениями, то убегающие ввысь – все они придают незабываемую романтику и строгость загадочному курильскому острову…

Моё знакомство с Шикотаном началось со знаменитой по всему Дальнему Востоку Малокурильской бухты. Она и расположилась как-то удобно, гостеприимно приглашая все проходящие мимо суда в свои объятия. Покатые холмы, окружившие её с трёх сторон, застыли в строгом молчании, словно чего-то ожидая. Может быть – эти самые суда, приход которых они величественно стерегут уже многие-многие годы. Среди бывалого морского люда бухта давно известна своим удачным расположением.

Рыбакам, наверное, всегда было приятно заходить сюда для сдачи рыбы, ощущать внимание этих покатых холмов, будто втайне ото всех решивших охранять бухту, с удовольствием угадывать запах разделки, в полную грудь вбирая дух работы у моря… И ещё видеть бесчисленное количество желанных женщин, отправившихся на край света по вербовке со всех уголков страны с желанием подзаработать. Сколько здесь состоялось этих незабываемых морских знакомств, продлившихся на годы, а может быть даже и на всю жизнь!

Малокурильская бухта – один из наиболее приветливых уголков острова. Как, впрочем, и сам Шикотан, который производит это приятное впечатление своими мягкими, обтекаемыми формами рельефа и почему-то манящими к себе долинами ручьёв и рек… В длину Шикотан тянется на двадцать восемь километров, тогда как средняя ширина его – всего лишь девять. С моря вид острова странно трогает, а расстилающийся по его склонам тёмно-зелёный, салатный и изумрудный травяной покров просто завораживает.

Малокурильская бухта – самая северная на острове. На месте её раньше было, по-видимому, озеро. Берега его, сложенные неустойчивыми породами, постепенно размывались равномерно во все стороны, затем по трещинам в береговом обрыве острова вода озера проникла к морю, прорезав проход.

С судна, стоящего в этой закрытой со всех сторон бухте, очень хорошо рассматривать её отлогие и округлые, как в чаше, берега, в спокойных голубоватых водах которой отражаются отвесные стены утёсов у узкого горла. Тёмно-зелёные перелески ровно разбросаны по склонам крутых холмов, а над ними, на фоне светлого курильского неба чётко вырисовывается плоская вершина горы Шикотан, возвышающейся над морем на четыреста двенадцать метров. У её подножия и раскинулась бухта.

Время поджимало, и только раз нам удалось выбраться в сопки, где мы собирали клубнику. На вкус она оказалась кисловатой, хотя и спелая. Виной тому – малое количество солнечных дней и частые туманы.

Нас предупредили, что следует быть осторожнее и не углубляться с троп в заросли, где можно обжечься «ядовиткой», так на острове называют сумах ядовитый. Японцы прозвали её ещё «ипритная» трава, - почти легендарное растение на Курилах. Если притронешься к нему, то кожа покрывается болячками, очень трудно поддающимися лечению. Опасность заключается в том, что поначалу прикосновение к этому растению не вызывает ощущения ожога и поэтому не замечается.

Ядовитка приносит много неприятностей жителям Курильских островов. Растёт она в виде кустарника высотой около 1,5 метров, который образует небольшие заросли в вершинах оврагов. Существует мнение, что опасно не только прикосновение к растению, но и пыльца его цветов, разносимая ветром. Единственным средством, помогающим при ожогах ядовиткой, местные жители считают обработку поражённых мест горячими углями. Правда, иногда прикосновение к листьям сумаха вызывает не только сильное поражение кожи, в последующем она даже покрывается струпьями, но и общее заболевание организма.

На следующий день после прихода на Шикотан к нам на судно пожаловали военные моряки с весьма необычной просьбой: помочь набрать из резервуара, находящегося на берегу, судовое топливо. Топливо предназначалось для сторожевых кораблей, которым необходимо было выходить в море на задание, но загвоздка заключалась в том, что топливный сток внутри резервуара каким-то образом перекрыл деревянный чоп в металлической оправе, видимо, его под давлением развернуло, и он оказался прямо напротив отверстия, по которому поступает жидкость. По воле случая вышло так, что топливо тянулось из патрубка лишь тонкой струйкой, и с внешней стороны не представлялось возможным этот чоп, прикреплённый цепочкой к стенке резервуара изнутри, сдвинуть… Выход оставался один: лезть во внутрь водолазу, спускаться по трапу в полной темноте, а достигнув дна - на ощупь двигаться вдоль стенки, и, обнаружив чоп, надёжно его закрепить, придав ему правильное положение.

Такого в нашей практике ещё не случалось и было от чего задуматься, военные же умоляли чуть ли не на коленях, обещая «море» тушёнки и спирта, объясняя при этом, что все подводники на базе заняты – кто в походах, другие в отпусках, а единственный, оставшийся на берегу специалист загремел на больничную койку. Делать нечего, бросили жребий, и из четверых аквалангистов, присутствовавших на борту нашего научно-исследовательского судна, - выпало именно мне. Старшина водолазной станции Саша Бедненко, отличающийся не стандартным подходом к любой жизненной ситуации, не удержался от возможности в очередной раз сострить:

- Да, в топливо даже лучше лезть: тишь да гладь, Божья благодать!

Я только криво усмехнулся.

Ребята на меня костюм надевают, а я принюхиваюсь к непривычному запаху, совсем не напоминающему морской, и сам себе удивляюсь: неужели я сейчас туда залезу? Но виду не подаю, что сомневаюсь, вроде как мне и дела нет до этого резервуара, под завязку накаченного топливным маслом. Молодой матросик, вызвавшийся оказывать нам помощь, стоит рядом как вкопанный и оторопело наблюдает за происходящим. В его глазах я, наверное, смертник, добровольно подписывающий себе жуткий приговор. Он не может постичь нашего спокойного отношения к происходящему, и невпопад бросается помогать там, где и без него всё уже сделано.

В конце концов, я облачён в гидрокомбинезон, на мне – водолазный аппарат, грузы, боты свинцовые, к поясу привязан сигнальный конец, и я направляюсь к люку, ведущему внутрь загадочного резервуара. На прощание ребята шлёпнули меня ещё по макушке, - мол, давай, подводная твоя голова, полезай в родную стихию, с Богом! А стихия-то как раз и не родная: тяжёлая маслянистая темень вмиг сомкнулась вокруг, будто пытается задушить, - жуть!

Только я в открытый люк спустился, как замер на трапе, схватившись за поручни обеими руками, - так меня эта жуткая жидкость сдавила со всех сторон. Топливо – не вода, в нём крутиться надо во все стороны, чтобы погрузиться, руками разводить. Заковало оно меня напрочь, обжало грудь, спину, ноги, запах неприятный даже в костюме слышно, кажется, вот-вот задохнёшься. С непривычки страх немножко берёт – как-то там, внизу, в этой сплошной маслянистой массе, охватившей будто ночь? Но делать нечего, надо лезть к чёрту в дышло, такая у нас, водолазов, работа!

Шагнул я по трапу раз, другой, - вижу, ничего со мной не происходит, только костюм мёртвой хваткой облепил всё тело. Со страховкой тоже, вроде бы, всё в порядке – конец к поясу привязан. Когда вода мутная, водолазы используют оттяжку – верёвку, один конец которой привязывают к боту, а другой, на дне, к затонувшему объекту, чтобы водолаз придерживался её в тёмной воде или на быстром течении. Хотя в резервуаре видимости не было никакой, оттяжка мне не потребовалась, поскольку матросы объяснили – как добраться до контрольной заглушки…

Спустившись на дно, я дёрнул сигнальный конец один раз. Это означало: «Я на грунте, то есть – на месте, чувствую себя хорошо». В ответ тоже дёрнули сигнальную верёвку, - мол, поняли, приступай к работе…

Двинувшись в кромешной темноте вдоль стенки, на ощупь, я слышал только громкие удары своего сердца и глухое шипение вытравливаемого воздуха. Скольжу по стенке, как по маслу, ищу отверстие. Продвигаюсь сравнительно свободно благодаря тому, что наверху спасительный конец вовремя отпускают и слабины лишней не дают, как раз по ходу травят, облегчая мне действия.

Иду, а сам думаю: «Куда ж это я залез?» Никогда ещё такого со мной не бывало. Но большой разницы между водой и топливом всё же не наблюдаю: также под гидрокомбинезоном поддето стягивающее тело шерстяное водолазное бельё – штаны, свитер и шапочка, а плотный прорезиненный комбинезон и в море, на глубине, сдавливает порой с не меньшей силой…

И всё-таки не покидает ощущение, что топливо разъело костюм и внутрь проникает, ползёт по телу неприятным теплом. При этом не покидает мысль: а если шланги проест?! Стараюсь ползти вдоль стены побыстрей, тороплюсь, шарю в темноте руками… Вроде, от запаха голова начала кружиться, не хватало ещё запаниковать, а костюм с бельём сдавливают всё сильнее и сильнее…

Не раз я уже сменил водолазное шерстяное бельё, которое выдаётся на два года. Все подводные костюмы в работе перепробовал: и в трёхболтовке спускался, и в шведском «Посейдоне», и в наших отечественных гидрокомбинезонах – ГКП-4, ГКП-3, и в «Садко», и в японском неопреновом… Погружался на затонувшие корабли, японские шхуны, торпедные катера, где можно было зацепиться за рваные края железа или перерезать воздушный шланг, просто застрять в узких запутанных ходах, даже – заблудиться. Промыл с товарищами тонны подводного грунта, вперемешку с камнями и ракушками, когда заводили стальные ленты для понтонов, перевернул неисчислимое количество валунов при замене труб, идущих в море от мареографов, даже утопленников порой приходилось вылавливать, а уж сколько винтов рыбакам размотали – не перечесть! Но вот чтобы в солярное масло опускаться – такого ещё не приходилось… Глубина, конечно, не ахти какая, и десятка метров не будет, но очень неприятна эта обступающая маслянистая темнота, готовая, кажется, тебя поглотить. Как бы в ней навсегда не остаться!

Пока я так размышлял, не заметил, как достиг заглушки, которую прижало к отверстию по диагонали, как раз в месте её утолщения, а рядом на стене пустовали зажимы, в которых чоп должен был находиться. Видимо, перед закачкой масла, чоп был закреплён ненадёжно и в какой-то момент сорвался, а многотонная масса жидкости притянула его накрепко к стене, перекрыв всякое поступление топлива… С внешней-то стороны отверстие было задраено!

С момента моего спуска минуло минут пять-семь, а чудится, будто полчаса как не бывало. Потом обливаюсь, руки дрожат и в горле перехватывает, но мысль, что товарищи наверху ждут, переживают, - постоянно присутствует. Не дай, Бог, не выполнить работу, сраму не оберёшься!

Наконец чоп водружён на место, но я ещё решаю проверить – пошло ли в отверстие топливо. Сунул туда руку - и чуть её не оторвало: с такой силой хлынула тягучая жидкость. За стеной слышно, как матросы обрадовано что-то закричали, а я сигналю три раза: «Всё, баста! Выхожу наверх!» Сверху ответили на сигнал и, вскоре, я выбрался на свет божий, не веря, что осуществил подобное. Всё оказалось довольно просто, пугала, как всегда, только неизвестность.

Как-то легко прошло у меня это необычное погружение, и более меня озаботило то, что последовало за ним, а не тьма, в которую я довольно быстро проник и также беспрепятственно выбрался. Мне хочется пропеть маленькую оду водолазному белью, с которым за долгие годы работы под водой будто срастаешься незаметно, таким оно оказывается необходимым даже на суше. Что греха таить – повсюду на Дальнем Востоке видишь светло-коричневые водолазные свитера и шапочки, их носят и моряки, и рыбаки, не говоря уже о водолазах, для которых это шерстяное бельё что-то вроде ежедневной спецовки. Но этому явлению есть простое объяснение – водолазное бельё довольно практично, можно даже сказать, что оно рассчитано на все времена года, включая лето, и легче не снимать его вовсе в богатой на приключения экспедиционной жизни, чем облачаться в него при каждом случае, что не всегда может оказаться удобным.

Постоянно нося и свитер и шапочку, ты как будто всегда готов к погружению, это – твоё дело, которому ты посвятил лучшие годы своей жизни, и ты верен всему, что это дело и выбранная однажды жизнь могут от тебя потребовать. Водолазная шапочка и свитер будто становятся продолжением тебя, оставаясь неотъемлемым атрибутом твоего туалета в любое время суток. Скажем, обыкновенная тельняшка такого эффекта, как водолазный свитер, не производит, хотя и распространена на флоте ещё больше… Спасительную теплоту этого водолазного белья я до сих пор ощущаю в родном уральском лесу, ночью, когда отправляюсь на глухариный ток…

Так вот, история с погружением в топливный резервуар имела забавное продолжение, связанное именно с водолазным бельём, которое до такой степени пропахло, что я никак не мог вытравить из него едкий масляный дух. Стирал и раз, и два, но ничего не помогало: от белья по-прежнему крепко шибало в нос мазутом, носить его было невозможно. В третий раз тщательно простиранное, оно тоскливо болталось на баке олицетворением уже моего не сломленного духа, начиная вызывать в экипаже откровенные усмешки. И только оказавшись на Парамушире, лавинщики с метеостанции выделили мне маленькую стиральную машинку, куда я заложил всё своё многострадальное шерстяное бельё и … позабыл о нём: по приходу мы отмечали встречу с друзьями, с которыми не виделись два года.

Вина было много, накопившихся рассказов ещё больше, и мы не заметили, как пролетел день. Вспомнил я про свой свитер лишь под вечер, а когда вынул его из машинки, то обнаружил спереди, в районе живота, совершенно правильный круг от вертушки. Видимо, свитер угодил на неё брюхом, так крутился долгое время, и до такой степени измочалился, что шерсть вздыбилась на несколько сантиметров, превратившись в тончайший и густой пух… После того, как свитер был высушен, место это на нём и вовсе необыкновенно распушилось, и каждый, проходя мимо, норовил поворошить мой живот, непременно отпуская какую-нибудь шуточку. Вскоре, мне это осточертело, и я пошёл просить у начальства новое водолазное обмундирование…

Потом я это вытертый на животе свитер, вроде бы совсем поизносившийся, но всё же тёплый, подарил одной художнице из Ленинграда, она в гостинице Александровск-Сахалинского вязала гобелен для фойе – свою дипломную работу, а мы там работали под водой у мыса Жонкиер, и, встретившись неожиданно, быстро привязались к друг другу. Художницу эту звали Наташа, и она умелой рукой вышила на вытертом месте разноцветных бабочек, после чего свитер будто ожил, обретя уже совсем иную, какую-то неведомую для меня жизнь. Надеюсь, он и сейчас дарит этой замечательной девушке тепло.

Когда мы пришли в Малокурильскую бухту, снег ещё не выпал, светило солнце и сопки застыли в многоцветном молчании. Всё, кажется, предполагало нескончаемую золотую осень, и так оно и было. Но уже через несколько дней над островом вдруг без удержу заметался оголтелый ветер, и на душе становилось как-то тревожно и пустынно. Нашему судну спешно пришлось оставить гостеприимную Малокурильскую бухту по воле капитана, чтобы вскоре угодить в жестокий, не утихающий в течение четырёх дней шторм.

Пролив Лаперуза вот-вот мог покрыться льдом, и поэтому следовало торопиться. Огибать японский остров Хоккайдо по Сангарскому проливу было бы делом нелёгким и продолжительным, и капитан нашего «Дальневосточника» принимает решение, несмотря на надвигающийся циклон, идти на север, по проливу Екатерины, прямо навстречу не на шутку разгулявшейся непогоде. Все мы вынуждены были ему подчиниться, по непреложному закону, выработанному многочисленными поколениями моряков, посвятивших свою жизнь морю.

А между тем этот неукоснительный порядок определяет сама морская стихия, которая не терпит безответственности, и кто как не капитан обязан, в первую очередь, призывать к нему?! Всё, любая мелочь на флоте, проникнута простым смыслом приведения жизни к чётко заведённому ритму, отступать от которого недопустимо. Строгость и порядок – залог успеха любой экспедиции, а не стремление командного состава к уничижению подчинённых, которые, в свою очередь, также должны быть проникнуты достижением на судне мудрой простоты. Особенно прочно была взята эта линия поведения на русском флоте, где как основа основ морской жизни служила чёткость команд и такое же чёткое их выполнение, опрятность матросов и безукоризненная чистота корабля.

Вот маленький отрывок из приказа по шлюпу «Диана», который отдал Василий Михайлович Головнин перед отходом его в кругосветное плавание:»Всякий день, кроме чрезвычайно ненастных, койки выносить наверх в семь часов поутру и раздавать за четверть часа до захождения солнца. В очень ненастные дни коек наверх не выносить, однакож с планок снимать и складывать посредине судна на сундуки и в гротлюк». Не предполагалось даже малейшего праздного отношения к экспедиционной морской жизни, которая на деле была по-настоящему сурова и требовала, в хорошем смысле, подобной же строгости и отчаянной храбрости для всего экипажа. Для человека несведущего эти усилия капитана покажутся несущественными, но если хорошо представлять себе суровую жизнь моряка, тем более – в стародавние времена, таковая забота об экипаже воспринимается манной небесной.

Безукоризненно чёткие и ясные нормы морского устава, впервые разработанного ещё Петром 1 и изданного в 1720 году, представляют нам капитана судна, как должностное лицо, ответственное за его действия, имеющее судоводительское образование и звание морское капитана/штурмана/ дальнего плавания или капитана/штурмана/ малого плавания. Капитан судна является представителем судовладельца и грузовладельцев в отношении договоров и исков, вызываемых нуждами судна, груза и плавания, если на месте нет их иных представителей… Например, капитан судна вправе продать часть груза или судового имущества, чтобы купить в иностранном порту топливо, необходимое для завершения рейса.

В морском праве по-прежнему действует принцип: судно представляет собой территорию, подвластную юрисдикции того государства, гражданином которого является его владелец. Судно – это часть той страны, чей флаг оно носит. А капитан считается представителем государственной власти. Его приказ – право и закон на судне. Ещё и теперь он исполняет, например, функции чиновника бюро записи актов гражданского состояния, если во время плавания на корабле родится ребёнок или найдутся желающие вступить в брак. Для поддержания дисциплины он проводит дознание в случае совершения преступления на борту, имеет право арестовать отказавшегося выполнить приказ или нарушившего закон. Как и раньше, ему принадлежит право казнить и миловать, попытайся экипаж взбунтоваться и захватить судно. Ведь ещё и в наши дни мятежи нет-нет да случаются…

Капитан судна отвечает за управление судном, обеспечение безопасности плавания и предотвращение всякого вреда судну, людям и грузам. Распоряжения капитана судна в пределах его полномочий обязательны для всех лиц, находящихся на судне. Он контролирует приём и увольнение членов экипажа, организует аварийно-спасательные работы при получении сигнала бедствия с другого судна, возглавляет борьбу за живучесть своего судна, а при необходимости оставляет его последним, захватив судовой, машинный и радиотелеграфный журналы, карты рейса, документы и ценности. Капитан судна сохраняет свои права и после гибели судна, вплоть до возвращения экипажа на родину. Он так же принимает все необходимые меры для предотвращения захвата судна врагами в военное время и пиратами – в мирное.

В прежние времена, когда капитан во время дальнего плавания не имел связи с судовладельческой компанией, его власть была почти неограниченной. Вследствие этого во Франции его и называли «maitre après dieu» - «первый после Бога». Но в этой сверхконцентрации власти заключалась всегда и опасность злоупотреблением ею. Лишь немногие капитаны уважали в членах экипажа человеческое достоинство и были справедливы. Иные же своим произволом и корыстолюбием превращали жизнь экипажа на корабле в ад. Простой матрос был бессилен противостоять произволу капитана, поскольку за ослушание полагалось строгое наказание. Для защиты от злоупотребления властью имелось только одно средство: подача жалобы задним числом, после возвращения корабля на родину. Однако суд, разбиравший заявления обиженных моряков в порту приписки, как правило, выносил решения в пользу капитана. Чаще же дело до суда вовсе не доходило, а заявления попадали прямо в корзину для бумаг.

В моём же понимании, морской капитан и был, действительно, первым после Бога, поскольку не существовало, как мне казалось, более мужественной и достойной профессии, остающейся для многих таинственной и недоступной. Капитан и по сей день, когда я уже давно не хожу в море, остаётся для меня единственной профессией, перед которой я преклоняюсь, совершенно искренне полагая, что морской капитан по своей значимости несравним с какой-либо иной должностью, пусть бы она была связана с самым отчаянным напряжением и подвигом. Авторитет и роль морского капитана не подлежат обсуждению, они – непререкаемы, не допускающие никаких сомнений и возражений – незыблемы, как небосвод и морская твердь, ближе которой для капитана ничего не существует. Морской капитан – это непоколебимый столп, опора для всего экипажа, на который они рассчитывают в самый последний, отчаянный момент, беспрекословно веря в него и надеясь, когда на собственные силы полагаться уже не приходится.

Единственное, что могло совладать с непререкаемым авторитетом капитана – верность морскому распорядку, как бы это странно ни звучало. Она, эта верность, так же, как и капитанское звание, была незыблема и могла, как мы увидим, повлиять даже на положение такой неприкасаемой на любом судне фигуры, как капитан. На первый взгляд это кажется противоречивым, но море накладывает на взаимоотношения людей особую печать…

Раньше на флоте офицеры, недовольные поведением капитана за определённый срок, по обыкновению не приглашали его в кают-компанию. Так сильны были морские традиции, и даже безоговорочное превосходство положения капитана на судне не могло обеспечить ему в данной ситуации какой-либо привилегии. Обычно эти приглашения капитана в кают-компанию делались офицерами по большинству голосов, сам же капитан, по своей воле, не имел права сойти к ним. Этот пример лучше какого-либо другого свидетельствует о необыкновенной крепости морского порядка.

Мне по душе флотский порядок, так же с давних времён принятый на морских судах, когда офицеры собираются в кают-компании за две-три минуты до начала завтрака, обеда или ужина, но не садятся за сервированные столики – ждут капитана. По традиции капитан первый наливает себе суп. Только после него за это дело принимаются другие. Если кто-нибудь опоздал, то сесть к столу спрашивает разрешения у капитана. Тот, кто поел раньше капитана и хочет выйти по каким-либо делам, тоже спрашивает у него разрешения встать из-за стола. Был и такой порядок!

В кают-компании большого судна не сядешь там, где тебе вздумается. Места за каждым столом строго распределены. Во главе первого стола сидит капитан, справа от него располагается старпом, по морскому – «чиф», слева – второй штурман. Дальше по рангу усаживаются другие штурманы. За соседними столами старшинствуют «дед» - старший механик, начальник радиостанции – «маркони». С ними – тоже по рангам и занимаемым должностям, сидят их подчинённые. На малом рыболовном флоте весь этот церемониал почти изжил себя. Где уж там будешь следовать флотским традициям, если на судне, как говорится, хлопот и забот полон рот, но и здесь традиции до сих пор живы и капитанское место, независимо от того – приходит капитан в кают-компанию обедать или нет, всегда остаётся за ним, его никто не занимает.

Слово «капитан» происходит от латинского «caput», что означает «глава», «начальник». Хотя сведения о корабельных начальниках, сохранившиеся с античных времён, весьма скудны, из того немного, чем мы располагаем, совершенно ясно, что профессия капитана относилась к наиболее авантюрным из всех известных в то время профессий. Нигде не существовало большего риска и большей ответственности. Ему вменялось в обязанность доставить судно и груз к месту назначения целым и невредимым. А меж тем в море нетрудно было и заблудиться: навигационные средства тогда у моряков были не так уж совершенны. Кроме непогоды капитана подстерегали пиратские нападения и мятежи. Недаром в одной старинной рукописи говорится: «Ни один человек не попадает чаще в трудные положения, чем моряк», а уж о капитане и говорить нечего.

Капитан единолично должен был принимать решение о том, что надо делать в той или иной обстановке. В открытом море он не мог позволить себе, как некоторые сухопутные начальники, прикрыться решением вышестоящего начальства или из страха перед ответственностью вообще уклониться от решения. На море судьбы корабля и людей часто зависят от быстроты и правильности решений, принятых капитаном. Слабовольным людям не место на капитанском мостике. Если же такие капитаны и появлялись, то вскоре они сами оставляли своё место.

Море всегда было жестоким полигоном для испытания мужского характера, школой для отсева и отбора лидеров. Поэтому опытных капитанов высоко ценили и за пределами морской службы, нередко приглашая на посты, где для принятия ответственных решений требовалось мужество.

Хорошие бесстрашные капитаны стали пользоваться большим спросом во времена средневековья, по мере роста объёма перевозок ценных грузов и в пору расцвета итальянских морских республик, когда море просто кишело грабителями. Особенно доброй репутацией пользовались венецианские судовладельцы… На венецианских торговых судах капитан содержал прямо-таки королевский двор, кушанья подавались ему на серебре, а трапезу сопровождала игра музыкантов, и когда испанцы с португальцами решили искать пути в Индию, им не оставалось ничего другого, как обратиться к итальянским капитанам: вот отчего Америка была открыта генуэзцем Колумбом, а названа по имени флорентийца Америго Веспуччи…

Христофор Колумб, как никто другой, являл собой наиболее яркий пример настоящего капитана! Благодаря своему невероятному упорству и терпению он сумел подняться до титула «Великого адмирала океана, вице-короля и генерального наместника островов и материка Азии и обеих Индий, генерал-капитана королевы и короля»!

Его девизом было: «Всё или ничего!» Человек с таким характером мог достичь звёздных высот лишь в том случае, если ему благоприятствовали необыкновенные времена, и такие времена наступили в конце 15 столетия, когда Европу начала трясти лихорадка географических открытий. Отыскание морского пути в Индию стало настоятельной необходимостью, продиктованной нуждами развивающейся торговли. При этом требовался не столько отличный моряк, сколько человек с душой игрока, не боящийся самой высокой ставки.

Колумб обладал замечательной способностью держать экипаж судов под своим влиянием. В таком рискованном предприятии – отыскании неизвестной земли за океаном, когда всё покоилось на чистых предположениях и догадках, трудно удержать от мятежа и нормальную команду, не говоря уже о том отчаянном сброде, с каким он встретился на своих трёх каравеллах. Силой здесь ничего нельзя было добиться, на такую команду можно было воздействовать только психологически, что и делал Колумб. Он сообщал неправильные данные о пройденных расстояниях и постоянно рассказывал матросам небылицы о сказочных возможностях обогащения, которые якобы ожидают их в Индии…

К тому же, как это стало известно из недавно обнаруженных документов, Колумб, чтобы запугать экипаж, тем самым успокоив всё более нарастающее в нём недовольство, вёл не один штурманский журнал, а два… Вероятно, что-то всё-таки он знал, имея на руках приблизительные карты, которые ему передал один известный пират, исходивший Атлантику вдоль и поперёк, но, тем не менее, это не умаляет заслуги Колумба и его личные качества, способствующие благополучному завершению экспедиции. «Всё или ничего!»

Если благодаря капитану Колумбу мир узнал об американском континенте, то другому легендарному капитану – Нельсону, прославившемуся своей беспримерной отвагой, моряки многих флотов обязаны тем, что и поныне носят на груди чёрный галстук – вечный траур по нему, а на плечах – матросский воротник с тремя белыми каёмками, ознаменовавшими три его великие победы на море при Абукире, Кап-Финистерре и Трафальгаре. Именно в этом последнем сражении у мыса между Гибралтаром и Кадисом, 21 октября 1805 года франко-испанский флот был разбит эскадрой английских линейных кораблей, а сам адмирал Нельсон погиб.

Встречались среди известных морских капитанов и такие, как Уильям Дампир, морской разбойник, в чьём лице мир потерял исследователя, учёного и первооткрывателя. Семнадцати лет он нанялся на английский парусник. В 1679 году двадцатисемилетний Дампир примкнул к карибским «береговым братьям» и под командой лихих корсаров постепенно выбился во флибустьерские капитаны.

В этом качестве он на своём корабле покинул Карибское море и пустился в кругосветное плавание. Никогда не участвовал он в пирушках своей команды по случаю каперских побед. Его свободное время было заполнено изучением … природы, наблюдениями за распределением ветров и течений в океане и описаниями исследований. Складывается впечатление, что морским разбоем он занимался лишь для того, чтобы обеспечить себе средства к существованию и удовлетворить жажду к открытиям и науке!

Когда в 1691 году он пришёл в Плимут, самым дорогим сокровищем на его корабле было не золото и не серебро. Это был его морской дневник. Используя свои путевые записи, Дампир развил в последующие годы оживлённую литературную деятельность. Незадолго перед сменой столетий он вызвал интерес несколькими своими книгами, особенно «Новым путешествием вокруг света». Вслед за этим он выпустил ещё одну книгу о путешествиях и исследование о ветрах и течениях, к которым прилагались его собственноручные рисунки и навигационная карта, выполненные с поразительной для того времени осведомлённостью.

Этой работой ему удалось привлечь к себе внимание английских учёных. Пользуясь возникшими таким образом связями, он сумел добыть себе корабль и каперский патент, чтобы снова идти дорогой открытий. В конце 17 столетия он крейсировал в южной части Тихого океана. У берегов Новой Гвинеи он открыл проход из Тихого океана к Молуккским островам, который по сей день носит название пролива Дампир. Остров Новая Британия и архипелаг Дампир у западных берегов Австралии – также его открытия. На обратном пути возле острова Вознесения в Атлантике он потерпел кораблекрушение, но сумел добраться до скалистого берега на спасательной шлюпке.

И снова этот необычный исследователь, дилетант с «Весёлым Роджером» на мачте, последовал зову моря. В начале 18 века он с двумя кораблями находился в Южных морях. В 1708 году, когда Вуд Роджерс отправился в кругосветное плавание, его корабли вёл Дампир. Во время этого похода и был снят с одного из островов Хуан-Фернандес Александр Селкирк, явившийся прототипом Робинзона Крузо в книге Даниэля Дефо.

Современный капитан, в отличие от своих предшественников времён парусного флота, живёт в комфорте, особенно – на больших судах. У него отдельная каюта, а точнее – целая квартира на судне: кабинет, спальня, ванная. У капитана есть свой холодильник, радиоприёмник, телефон, и каждое утро к нему приходит матрос-стюарт, делая в каюте уборку. А сколько прав у капитана, о которых уже вкратце упоминалось! Капитан на судне – царь и Бог!

Но вместе с тем, ни одна профессия, ни одна должность не накладывает на человека такого бремени ответственности. Прежде всего, капитан – это штурман высшего класса, и он лично отвечает за безопасность судовождения. Как только возникает трудная ситуация: нужно проходить канал, шлюз, узкий проход, произвести швартовку, разойтись с близко идущим судном – капитан обязан находиться на мостике и лично руководить манёвром. В любое время дня и ночи его помощники обязаны поднять капитана и пригласить его в ходовую рубку, если возникает хоть малейшая угроза безопасности судна. На чьей бы вахте ни произошла авария, кто бы ни был в ней виновен – ответственность в первую очередь несёт капитан, и с него всегда взыскивают строже, чем с других.

Но капитан – это не только штурман. Капитан рыболовного судна – это и опытный рыбак, который лично руководит промысловой работой траулера или сейнера. Видел бы кто-нибудь, как работает капитан во время замёта! Ведь это настоящий главнокомандующий на поле боя, держащий в своих руках все нити боевых операций. Матросы и командный состав, определяясь на то или иное судно, прежде всего интересуется, кто капитан. Попадёшь к хорошему капитану – значит, будет богатый улов, хороший заработок, слава и почёт.

Итак, капитан нашего времени – это высококлассный специалист и эрудит, превосходно знающий штурманское, а на рыболовных судах – и промысловое дело. Он хорошо разбирается во всех технических вопросах – теории и устройстве корабля, радиотехнике, электронике, имея основательную подготовку в юридических, экономических и хозяйственных вопросах. И, кроме того, унаследовав от капитанов старинных парусников такие замечательные качества, как мужество, решительность и чувство высокой ответственности, капитан умеет подчинить своей воле большой и очень самобытный коллектив моряков, поведя его за собой.

Ещё будучи студентом университета, и уже зная наверное, что после окончания его отправлюсь работать на Дальний Восток, к морю, я часто рисовал в своём воображении капитана корабля – очень мужественного, красивого человека, наделённого множеством самых разнообразных добродетелей. Вспоминались, конечно, и Жюль Верн, и Роберт Льюис Стивенсон, и Штильмарк – авторы всех тех приключенческих романов, в которых обязательно присутствовали в качестве главных героев отчаянные и находчивые капитаны, отстаивающие справедливость. И всё это происходило не на берегу, а в море, где с капитанами случались самые удивительные истории, когда они один на один с кораблём и экипажем, во время жесточайшего шторма, проявляли чудеса героизма. Благодаря этим книгам ты словно сам оказывался участником происходящего, и оно производило на тебя неизгладимое впечатление.

Капитаны чайных клиперов и каравелл, шхун и бригантин – все они представлялись почему-то с бородами и трубками, и непременно – с обветренными мужественными лицами, цепкий взгляд прищуренных глаз пронизывает насквозь, так что пробирает дрожь, а жилистые руки крепко сжимают штурвал. Да в эпоху парусного флота и не могло быть иначе. На утлых судёнышках капитаны уходили в полную неизвестность, не имея элементарных навигационных приборов, нормальной пищи, они жестоко страдали от жажды, от отсутствия примитивных жизненных благ и удобств, действительно постоянно вступали в яростные схватки то с ветрами, то с пиратами, а порою и с мятежниками на собственном судне. Безусловно, в этих условиях капитан должен был обладать поистине необыкновенными, сверхъестественными качествами.

Так кто же он такой, этот загадочный и, кажется, совершенно недостижимый для простых людей человек, что однажды, в силу каких-то, опять же таинственных причин, становится капитаном, как будто по велению самого Бога оказавшегося у руля корабля? Что выделило его из массы не менее преданных морю матросов и штурманов, почему именно он становится в какой-то момент своей жизни вершителем судеб всего экипажа, а экипаж безоговорочно его принимает? Какие свойства отличают только капитана, для других представляющиеся просто невероятными?

Как гласит древняя морская пословица: в капитане всегда должна оставаться тайна, которую подчинённые разгадать не в силах. Когда солёные морские волны и ветер проникают в отважного морехода так глубоко, что кажется – заменяют собой кровь, образ жизни его совсем изменяется и он становится настоящим морским волком, это ещё не означает, что он стал капитаном. Важно как раз не потерять связи с землёй, не пропустить без внимания этот ответственный в своей жизни момент, когда отчаянная отвага и безудержный порыв, соединив тебя на какое-то время с морем, способны в тоже время повергнуть в его губительную бездну. Настоящий моряк – это тот, кто почувствовал свою неразрывную связь и с морем, но не отдался ей полностью, без остатка, а лишь обрёл силу воды, оставшись по-настоящему земным человеком. Вот именно этим качеством, в первую очередь, должен обладать капитан, ибо, не понимая, что море невозможно без суши, долго в нём не протянешь, и уж на капитанский мостик никогда не поднимешься.

Когда я впервые в своей жизни встретился с настоящим морским капитаном, то был обескуражен его простотой и, одновременно, какой-то невероятно глубинной недосягаемостью. Влияние, которое он вокруг себя распространял, ощущалось во всём его облике: и в выражении глаз, и в неприхотливой, но в тоже время собранной позе, и даже в золотых нашивках на рукавах. И я тогда почему-то сразу для себя осознал, на примере именно морского капитана, которого видел первый раз в жизни, что власть – это не только неограниченная воля над кем-либо, полная свобода собственных действий и распоряжений, но и великая ответственность.

Потом, по истечении многих лет работы в море, когда с разными капитанами были пройдены Охотское, Беринговое и Японское море, моё зародившееся перед самым первым рейсом убеждение, что благотворное воздействие на экипаж капитан способен оказать только когда он по-настоящему заботится о людях, лично отвечая за каждого, подтверждалось неоднократно. С любым заданием справится тот капитан, понял я, что верит в людей, а вере в себя можно научиться по-настоящему только тогда, когда чувствуешь на себе всю ответственность за порученное дело и других. Поэтому истинный капитан всегда предоставляет самостоятельность своим помощникам, чтобы они работали раскрепощено и творчески. Постоянный контроль и опека зажимают человека, не дают ему свободы, а привыкнув к подобному положению вещей, человеку уже трудно бывает в дальнейшем себя переделать. Без веры в себя и тех, кто находится рядом с тобой – в море не обойтись. Капитан должен всегда смотреть вперёд, принимать решения быстро и не бояться ответственности, в тоже время являясь воспитывающим примером для всего экипажа. Всякая власть в море – от Бога, и ответ она Ему даёт в лице капитана. Таково его нелёгкое бремя.

При этом капитан должен быть так силён, чтобы из любого, самого разношёрстного экипажа, может быть встретившегося ему в рейсе впервые, сколотить прочную команду. Причём, без окриков, а умело используя самих людей, их личные и профессиональные качества. Капитан никогда ни под кого не подлаживается и выдерживает свою линию, приемлемую для всего экипажа. Но уж если капитан появляется, то любое его замечание должно быть к месту. И не важно – несёт ли оно в себе менторский тон или уважительно произнесённую просьбу: замечание должно выглядеть убедительным, как единственно верное и доступное для исполнения.

Для всего этого капитану необходимо иметь достаточный мореходный опыт. Он должен быть не видим команде, но сильно ей ощущаем. Как утверждали древнеяпонские мудрецы, лучшее правительство то, чьё правление незаметно для народа, до такой степени оно ненавязчивое и мудрое. Так и капитан: хорошо, если он будет оставаться незамеченным, а членам команды было бы так легко работать на этом судне, что они порой даже забывали бы о существовании капитана.

Любой член экипажа может расслабиться на какое-то время, но этого не может себе позволить капитан. Он всегда внутренне напряжён, чтобы быть готовым преодолеть любую, самую неожиданную трудность. Ведь за ней, тотчас, может последовать другая, и так в течение всего рейса, а капитану надлежит как можно скорее предпринять единственно верный шаг.

Конечно, со временем, любой капитан становится несколько замкнутым по сравнению с тем, каким он был раньше. И это вполне естественно при его постоянной загруженности и ответственности, которую он на себе несёт. После длительной работы в море, капитан невольно оказывается похожим на одинокого волка, которому ни с кем нельзя посоветоваться: всю тяжесть принятия решения в безвыходной ситуации он возлагает только на себя.

Быть одиноким волком непросто, как непроста и судьба морского капитана, прозванного за свою отрешённость тем самым зверем, которому суждено быть всегда одному. Но отчуждение это вынужденное, иначе капитану на своём мостике не выстоять, и отстраняется он от экипажа невольно, в душе, конечно, не отвергая никого. Его видимая отторженность – это лишь дань служения людям и морю, в котором невозможно быть для всех хорошим. Капитан – тайна, которую никому не суждено разгадать, а его одиночество – единственное, самое главное в жизни дело. Тот и господин, кто всё может сделать один, говорят и в море, и капитан достойно все возложенные на него морские обязанности исполняет. Одному за всех легче!

Делай дело за семерых, а слушайся только себя – это про морского капитана сказано. Управлять коллективом, да ещё в море, значит соблюдать особенное искусство, располагающее множеством средств, и ведомо оно только капитану. Хороший капитан доподлинно знает: когда и на какую душевную точку человека нажать, очень умело пользуясь этим тонким инструментом, которым он должен владеть в совершенстве.

Капитана беспокоит всё: его ответственность перед экипажем, море, состояние судна, члены команды и их быт, погода, но он, по возможности, всегда вежлив и деликатен, хотя и заметно порой, чего ему стоит не дать волю нервам и не сорваться. Огромная духовная прочность – вот непременное отличие капитана от любого члена команды. А что её слагает?

Почему-то всегда так получалось, что все капитаны, с которыми мне приходилось работать в море, были по-человечески обаятельны, но обаяние обаянием, а в долгом рейсе на одних симпатиях командиру не продержаться. Авторитет – капитал, наживаемый годами, и он постоянно находится в обращении, причём, неустанно должен преумножаться. Этот не прекращающийся рост, тогда как многие члены экипажа давно достигли своей наивысшей планки и, вроде бы, не видят необходимости расти дальше, - незыблемое правило для капитана, оно и есть залог его надёжности. Он – светоч для каждого члена команды, пусть хотя бы это даже первый помощник, - авторитет капитана неизмерим и никогда не подвергается сомнению.

Настоящий капитан всегда убеждён: опыт без риска не приобретается, и он должен быть оправдан, а капитан, зачастую, идёт на него, тогда как экипаж даже ничего не подозревает. Высочайшая ответственность и осознание не прекращающейся учёбы у океана пронизывает капитана до мозга костей, но он решает эту проблему один на один с собой. На то он и капитан.

Брать горлом, железной хваткой – для капитана не проблема, истинный же мастер скорее пренебрежёт этими простейшими методами и продемонстрирует мягкость, понимание, например, возьмёт на себя исполнение чьих-либо обязанностей, не почуравшись ими. Собственным примером покажет необходимость отказа от немедленного достижения какой-либо личной цели ради осуществления прежде всего общей.

Всё в море учит жизни… Учит и капитан. То, на что и как он решается в рейсе – помогает другим руководить собой, направляя энергию в верное русло, а когда ты обретаешь уверенность в своих силах, то благодаря следованию правильным путём становишься неуязвимым. Хорошо ощущать себя хозяином судьбы и настоящим моряком, и всё это чаще всего случается вследствие невидимых, но постоянных усилий капитана. Всегда верится, глядя на него: то, что делает и говорит капитан, до самых последних мелочей пропущено через его сердце.

Преодолев во многих плаваниях формальное стремление к лидерству, капитан постепенно становится изобретателен и гибок, и лидерство его уже воспринимается как неоспоримый факт. Пусть он даже подолгу не появляется на палубе… Эмоциональные устремления капитана ни в коем случае не должны быть для экипажа основополагающими, а лишь – производными, так сказать, в интересах дела. Лучше пойти в море с угрюмым, не разговорчивым, но настоящим капитаном, чем с весёлым и плохим. Порой отчуждённо ведущий себя мастер достигает успеха именно проявляя незаурядный подход к решению любой проблемы, да и любимчики у такого капитана тоже на судне отсутствуют: там есть команда и голова её – капитан.

То, что капитану должен быть присущ высокий профессионализм – даже не обсуждается! Недаром на флотском жаргоне, помимо прозвища «чифа», подразумевающего должность старшего помощника, «деда» - являющегося главой всех судовых механиков, «дракона» - обозначающего в своём лице старшину палубной команды – «боцмана», употребляется и понятие «мастер» - значит, капитан.

Все капитаны – разные, но объединяет их одно: они ими стали, и это, независимо от личных и профессиональных качеств, уже определяет каждого капитана как особенного человека в морской иерархии. Меня поймёт многочисленная армия старпомов и вторых помощников, которым нечто непостижимое всё же не позволило достичь желанной должности мастера, даже в независимости от отличного послужного списка. Если же ты всё-таки стал капитаном, обретя звание «первого после Бога», значит, произошло это заслуженно. Ведь Бог есть самая истина и самое добро, тогда как морской капитан назван первым после Него именно за то, что говорит Его словами и ведёт себя всегда достойно.

Первый после Бога – это всё равно, что сам Бог для моряков, искренне преклоняющихся перед знанием, опытом и божественной искрой, коей наделён каждый капитан. Не однажды мне приводилось слышать, работая уже на суше, что даже про самого достойного руководителя кто-нибудь из подчинённых да отзывался нелицеприятно, и только про морского капитана никто себе не мог позволить подобного: это было просто недопустимо. «Один Бог без греха и наш капитан!» - так говорят моряки. Само море, кажется, своей чистотой сохраняло неприкосновенной эту недосягаемую для большинства людей должность от житейской грязи, полную загадок и романтики.

Существует немало профессий, способных захватить тебя полностью, когда отдаёшь им себя без остатка, но несмотря на то, что я нашёл дело своей жизни – творчество, я всё же не оставляю в душе надежду взойти когда-нибудь на капитанский мостик… Писательство этому не только не мешает, но даже способствует, ибо можно представить себя в своём творчестве кем угодно, не чувствуя какой-либо ограниченности в выбираемых возможностях… Как будто ты пытаешься проникнуть в суть явлений и обязательно всё объяснить для себя и людей, отдавая жизнь ради поиска истины, и это почти никогда не находит понимания, но тем не менее ты остаёшься непреклонен в своём подвижническом труде. Как капитан, который всегда одинок во имя других, и потому ты тоже заслуженно считаешь себя первооткрывателем, в силу обстоятельств выбранного в жизни нелёгкого писательского дела становясь как бы … капитаном. Как и капитан, ты готов в любой момент отправиться по нескончаемому жизненному пути, напоминающему необъятное море.

Я помню каждого капитана из всех, с кем мне привелось работать в море, и каждый из них достоин отдельного рассказа… Но Иван Данилович Кулеш - был тот самый капитан, который решился провести нас через бушующий пролив Екатерины, разделяющий острова Кунашир и Итуруп, ведь иначе бы нам пришлось зазимовать у берегов Шикотана, что было недопустимо, и я хочу поведать эту маленькую историю именно о нём, о его отношении к людям, жизни и морю.

А непогода уже неудержимо неистовствовала там, в проливе, где вообще не редкость сильные шквальные ветры, и мы устремились туда на свой страх и риск. Огромные валы волн, тягуче переваливаясь, в немыслимой вышине вздымались и ухали вниз с сокрушающей силой. Свет померк, так что казалось – вся земля скрылась под водой. Над обезумевшей стихией как будто нависла вечная ночь…

До невероятного отчаянной представлялась идея отправиться в эту бушующую морскую бездну, когда все остальные суда решили отстаиваться под покровительственным вниманием бухты. Втайне, про себя, все, должно быть, кляли неустрашимого капитана, который обрёк их на совершенно неопределённое существование. Невозможно было даже перебежать с носовых кают в кают-компанию, где собиралась на обед остальная часть команды, - так беспрестанно и неистово захлёстывали многочисленные волны всю седловину верхней палубы.

И мы лежали пластом и день, и второй, все, кроме вахты, которая каким-то непостижимым образом проделывала свою работу, и судно кабельтов за кабельтовым всё же перебиралось носом через очередную волну и незаметно двигалось вперёд, в эту умопомрачительную ревущую черноту. О ней было страшно даже вообразить, - о том, что может ждать тебя там, и ещё, не переставая, думалось: будет ли когда-нибудь всему этому конец?!

В спутанных мыслях выплывали из неведомого прошлого древние викинги, которые хоронили себя в своих драккарах, вытаскивая их на берег и заваливая камнями… Лучше бы они топили эти суда вместе с собой в море, как это делал наш капитан. Ведь слово «викинги» означает «люди битвы», «люди бухт», а значит и моря, и мы сейчас были, как никогда, морские, но никто из нас тогда почему-то не помышлял о том, ч т о/!/ переживает капитан, ответственный за всех людей и судно.

В один из смешавшихся от штормового напряжения дней, кажется, под вечер, мощная волна срезала запасной винт, приваренный к носовой надстройке, вдавила его одной лопастью глубоко в палубу, и в каюту хлынула загустевшая ледяная пена. Вскоре сорвало контроллер, расположенный так же в носовой части и предназначенный для стравливания и подъёма якорной цепи, а вода всё поступала и поступала…

Судно, кое-как переваливаясь с волны на волну, взлетало и ухало в нескончаемую воздушную глубину, кажется, совсем не касаясь воды, неожиданные удары сокрушали его корпус, и крупповская сталь только мужественно постанывала, время от времени взвизгивая и тотчас замолкая. Как будто стыдилась своей мимолётной слабости и тут же вновь брала себя в руки, обретая былую твёрдость. Было сыро, страшно, холодно и неимоверно тоскливо.

Нескольким матросам всё-таки удалось прорваться к полубаку, но с каким неимоверным трудом! Руки и лица их были разбиты в кровь о такелаж и палубные надстройки, а матросы, ухватившись за брезентовый рукав, сжимали его оцепеневшими пальцами, тянули, что-то невообразимое кричали матом… Мы, водолазы, встретили их, поскольку располагались в носовых каютах, но долго не могли подсоединить второй конец, потому как в распахнутые двери ежесекундно окатывало всех ледяной водой, швыряло что было сил о железные переборки, не давало возможности друг за друга зацепиться. И всё же соединили, обнялись, откачали…

А потом шлёпали опять в беспроглядной темноте, переборки гудели, редкие льдины противно, до боли в зубах, скрежетали о борт, и всё же вера в благополучный исход плавания, кажется, возвращалась… Но грозная Екатерина по-прежнему наваливалась на судно своей чугунной грудью и не давала дышать. Будто глухое безвременье обволакивало тогда нас, какое-то чёрное пустое забытье, до конца не покидающее душу.

И вот, когда мы через пару дней жесточайшей борьбы со стихией преодолели свою отрешённость от земли, эту застигшую нас водную темень, и стали подходить к заливу Анива, мне вдруг захотелось заглянуть в лицо угасающему, но ещё не сдавшемуся шторму. Долго выжидая момент, я после нескольких неудачных попыток наконец-то преодолел со всех сторон захлёстываемую волнами палубу и поднялся в рубку. Предполагая увидеть отчаянное напряжение от переживаемой ситуации, я был поражён, когда обнаружил там тишину и спокойствие. Вахтенный матрос, штурман и капитан судна Иван Данилович … травили друг другу анекдоты.

В первую очередь меня подкупило то спокойствие, даже можно сказать равнодушие, с каким капитан стоял за штурвалом на мостике, между тем внимательно, но опять же спокойно вглядываясь в бушующие впереди судна волны. Была тут, конечно, и привычка испытанного в штормах человека, и, благодаря выработанному в море опыту, уверенность в своих силах, и надежда на родное судно, которое, как это уже не раз случалось, не подкачает в трудную минуту, обшивка выдержит натиск непогоды, а машина не откажет, не захлебнётся…

Солнце еле угадываемым бельмом просачивалось сквозь низкие облака. Мутновато-зелёные маслянистые волны тяжело разбивались о смотровые стёкла, и было удивительно, как они остаются целы. Переборки при этом звонко стонали на разные голоса, а машина истошно ревела, то и дело заглушаемая неистовыми штормовыми порывами.

Вот, думал я, эта волна неминуемо сметёт нас сейчас, и все мы будем погребены ею, не успев дотянуть до желанного берега. Но громада воды разбивалась о неприступное судно, с устрашающим рёвом скатывалась куда-то в тартарары, и ничего не происходило. И, тем не менее, при каждом ударе волн о рубку я не в силах был сдержать себя и закрывал глаза, а Иван Данилович спокойно стоял за штурвалом, не мигая глядел сквозь разбивающиеся у его носа многотонные зелёные волны и рассказывал о том, с каким трепетом он в Ялтинском Доме-музее Чехова прикасался к плащу, в котором писатель совершил свою поездку на остров. Ивану Даниловичу, вынужденному по роду своей профессии неоднократно совершать открытия и подвиги, так что они вошли в привычку и всерьёз им никак не воспринимались, путешествие скромного Чехова на Сахалин представлялось, в сравнении со своей полной тревог морской жизнью, чем-то необыкновенным. Старый морской волк выглядел ребёнком, вспоминая солнечную Ялту и как там, совсем по-другому, пахнет морем.

- На этих черноморских морячков-каботажников без смеха смотреть невозможно, - с улыбкой горячился он. – Брючки отутюжены, мичманки белоснежные… Ха-а! Ты как, штурман, перевёлся бы туда?

Молодой третий штурман Володя, недавно только после мореходки, краснеет:

- Иван Данилович, ну, вы скажете… Да я без Дальнего Востока никак! Вот тоже…

А капитан, с прищуром вглядываясь в беснующиеся впереди волны, только скалится.

- Ещё помню, как там было оживлённо, шумно, и женщины красивые в лёгких платьях ходят…

Володя, переняв у Ивана Даниловича управление, опять краснеет, стараясь не отвлекаться от приборов.

- Все торопятся жить красиво и счастливо, - задумчиво добавляет капитан. – Ну-ка, возьми правее… Видишь, что большой волны нет и судно хорошо слушается руля – не надо перекладывать много руля, судно сразу рыскнет… Судно пошло влево, а ты его одерживай, возьми руль немного вправо… Остановилось судно – положи руль прямо. И не спеши. Главное – внимание… Покатилось вправо – придержи на курсе. Вращать штурвал следует так: больше пяти градусов руль перекладывать не надо, спокойнее веди себя, но следи за обстановкой зорко.

И уже более благодушно:

- Ничего, со временем уразумеешь. Море любой камешек обточит!

- А вообще-то, скучно там, - через какое-то время возобновляет он свой разговор о Ялте. – Море ненастоящее, веселье отдыхающих быстро надоедает, и чувствуешь себя лишним. Если бы не жена, бросил бы этот юг, едри его мать. Это жена меня в дом Чехова повела… Люблю его, знаете ли…

Антон Павлович, когда на Сахалин-то, значит, к нам ехал, револьвер с собой прихватил. Он вместе с плащом там представлен. Это ж надо, через всю Россию, на перекладных, по бездорожью! Штурман, ты Чехова-то читал? – И помолчав раздумчиво, тихонечко произнёс: - Необыкновенной души человек был…

Для меня же необыкновенными оказались эти дни, которые прибавили седых волос и обогатили недостающим знанием. Шторм, изнывая, сходил на нет, угасали натрудившие судно волны, и мы возвращались домой, полные ещё необозримым для себя временем, таким же необъятным морским пространством и свежим воздухом. Жизнь впереди опять воспринималась радостной и бесконечной, и все думать забыли про капитана, благодаря которому судно, может быть, и вернулось благополучно в родной порт приписки, и члены команды могли встретить Новый год со своими близкими…

Глядя тогда перед собой на мутновато-зелёное послештормовое море, которое по цвету было самым любимым, я думал о многом… Думал о своих друзьях, которых невзгоды экспедиционной жизни только ещё более сплотили, о чудесном, любимом айнами острове Шикотан, об Антоне Павловиче Чехове, совершившем своё беспримерное путешествие на Сахалин, и о том, что если ты хоть однажды пережил миг, который резко изменил твою жизнь, то рано или поздно придёт время измениться и тебе самому. Внешне это может проявиться, наверное, очень неожиданно: как-то незаметно вдруг оформится горбинкой нос, лицо станет более тонким, обтянутым, и у переносицы засядут галочкой морщины, а размытая ясность глаз, так часто привлекающая внимание случайных прохожих, когда-то непонятная и тревожащая, приобретёт спокойную твёрдость, напоминая всякому о глубоко скрытой в тебе внутренней силе и возможности никак не демонстрировать её… В этом просто не будет необходимости, потому как глаза скажут всё сами за себя.

В отношении людей к себе ты с удовольствием уловишь некоторую приятную новизну… Как будто все они когда-то были твоими закадычными друзьями, ты надолго уезжал в дальние странствия, и время текло неприметно. А потом, возвратившись, ты запросто встретился с ними, чувствуя, что они тебя помнят, понимают и по прежнему добро относятся.

Ты уже, конечно, знаешь, что жизнь твоя отныне неотделима от моря. Благодаря прожитой в нём жизни, ты начинаешь видеть смысл собственного существования на земле, даже если иногда тебе кажется, особенно во время длительной экспедиции, что он бесследно ускользает… Ничто так не утоляет не прекращающуюся жажду постижения, как работа в море, вот в таких удивительных местах, как Курилы…

Ведь настоящий характер появляется у того, кто жертвует всем ради обретения истины. И ещё когда не боишься отличаться от других, осуществляешь свои мечты, стремишься, несмотря ни на что, к знаниям, и никого зазря не обижаешь, а если и судишь, то по праву, которое завоевал в борьбе за то, чтобы стать лучше. Ну, как твой капитан, роднее которого для тебя никого нет на всём белом свете!



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13