Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Общество в человеке и человек в обществе




Скачать 333.42 Kb.
Дата03.07.2017
Размер333.42 Kb.
 Н.Н. Козлова

ОБЩЕСТВО В ЧЕЛОВЕКЕ И ЧЕЛОВЕК В ОБЩЕСТВЕ

 

(Глава из учебника: Козлова Н.Н. Социально-историческая антропология. —


М.: "Ключ-С", 1999, СС. 24 - 43).

 

Мир содержит меня в себе,


и поглощает как точку, но я его составляю.

Б. Паскаль. Мысли


 

1. Человек и общество: два взгляда

 

Социально-историческая антропология рассматривает человека как существующего в обществе. На вопрос, как именно человек существует в обществе, есть несколько ответов.



Первый базируется на представлениях о человеке как ансамбле социальных отношений: общество производит тех людей, которые ему нужны.

Американский социолог П. Бергер отмечает: «Социология в некоторых своих построениях как будто бы готова отобрать у экономики звание "мрачной науки", которая представляет перед читателем общество в образе жуткой тюрьмы мрачного детерминизма. Когда к обществу подходят, прежде всего, как к системе контроля, то индивида и общество противопоставляют как две сущности»1.

Есть разные способы представления этих сущностей, воплощающих биполярность человека: «социальное/индивидуальное», «личность/маска», «личность/роль», «общественные проявления человека/его внутренний мир», «внешний человек/внутренний человек», «микрокосм/макрокосм».

Такой взгляд имеет под собой реальные основания. Большая часть людей ситуацией зависимости от общества не тяготится. Они желают именно того, чего ждет от них общество. Они охотно подчиняются социальным правилам, воспринимая социальный мир как легитимный (узаконенный). В методологическом отношении данный подход отличается детерминизмом. Действительно, оказывается трудно ответить на вопрос: как общества меняются, как возникают социальные новации? Ведь если бы общество только воспроизводило ту программу,


 

1 Бергер П.Л. Общество в человеке // Социологический журнал. – 1995. — № 2. – С. 162.

24


которая в нем заложена, то оно бы не менялось, бесконечно воспроизводя эту программу.



Второй подход базируется на понимании человека как автономного индивида-субъекта, наделенного сознанием и волей, способного к осмысленным поступкам и сознательному выбору. Тогда общество — сумма индивидов-атомов, продукт их сознания и воли. Данный взгляд подразумевает методологический индивидуализм, иногда даже волюнтаризм. Каждому, однако, известно из собственной практики, что результаты деятельности далеко не всегда совпадают с нашими желаниями и планами. Это несовпадение связано с тем, что общество не сводимо к людям, его составляющим.

Классики социологии М. Вебер и Э. Дюркгейм представляли названные точки зрения. Для Вебера общество (социальный объект) — результат осмысленного человеческого поведения. Для Дюркгейма — аналогия природного объекта, нечто, живущее собственной жизнью, внешней и принудительной по отношению к отдельному человеку.

Между названными двумя подходами существует противоречие. Возникает потребность еще в одном, третьем подходе, который позволил бы этого противоречия избежать. В истории социологии первой попыткой такого рода была социальная теория К. Маркса, который рассматривал общество как продукт воспроизводства людьми своей жизни. Среди современных можно назвать концепцию П. Бергера. Сюда же следует отнести социальные теории Н. Элиаса и П. Бурдье. Социально-историческая антропология работает именно в этом, третьем поле.

С одной стороны, «отдельный» человек — след всей коллективной истории. С другой стороны, проживая жизнь, человек сам оставляет в этой истории следы. Люди изобретают новые структуры, новые образы действия. Однако сами люди социально структурированы. Индивиды, создающие коллективы, сами произведены, сделаны этими коллективами. Недаром чаще всего люди хотят подчиняться правилам, в этом подчинении они часто видят смысл собственного существования. Они получают удовольствие от соответствия требованиям общества, как от следования моде. Ведь это «соответствие требованиям» вознаграждается положением в обществе.

Как избежать в объяснении губительных альтернатив между единичными волями и формами социального структурного детерминизма, между индивидуальным и социальным? Этот вопрос относится к числу ключевых проблем социологии, социальной философии, психологии, лингвистики и, естественно, любого рода антропологии.

Ответить на этот вопрос поможет следующее соображение. Любое социальное действие ставит нас перед лицом двух состояний общества в его истории.



Первое — история в ее объективированном состоянии, та, что в течение длительного времени аккумулировалась в вещах и машинах, зданиях и книгах, а также в обычаях, праве, во множестве разновидностей норм и институтов, которые служат посредниками во взаимо-

25


действиях людей. Социология, правовая теория, экономическая наука и др. имеют дело главным образом именно с этим состоянием.



Второе — история в инкорпорированном состоянии. Инкорпорированный — встроенный в тело (от лат. corpus — тело). Речь идет об истории и социальности, которую живой человек несет в своем теле и языке. Антропология имеет дело именно с этим состоянием.

Мы оказываемся на пересечении индивидуального и коллективного, личного и социального, приватного и публичного в истории.

Первый и второй аспекты тесно увязаны друг с другом. Структуры создаются людьми в процессе их жизни вместе. Кажется, что социальные институты существуют независимо от людей по своим собственным законам. Однако они сделаны людьми. Столь же объективны не только разного рода учреждения, но также язык, упорядоченные последовательности действий, правила игры, иерархии, репутации, сети ролевых позиций. То же касается систем знания, правил принятия пищи и схем протокола. Празднества и похороны «принуждают» людей вести себя так, а не иначе. Нарушение общепринятого порядка — смех при погребении или мрачный вид на свадьбе – понимается участниками церемонии как преднамеренное нарушение.

Следует обратить внимание и на еще один момент, значимый для дальнейшего рассуждения под углом зрения социально-исторической антропологии. Человеческую жизнь в обществе можно представить в контексте взаимодействия практического и экспрессивного порядков.



Практический порядок связан с производством средств жизни, т.е. с обеспечением самой возможности продолжения жизни.

Экспрессивный порядок касается репутации человека, его самоуважения, достоинства. Следует отметить, что для большинства людей в большую часть исторических времен экспрессивный порядок преобладает над практическим или, по меньшей мере, влияет на него. Социальная значимость представления себя самого как существа рационального и заслуживающего уважения огромна.

В племенных обществах, изучаемых полевой антропологией, лишь 8—10% времени посвящено поддержанию жизни. Все оставшееся время тратится на экспрессивные практики. Исследователи отмечают, что сегодня в западных (и не только в западных) обществах роль экспрессивного порядка явно возрастает. Это ощущается по сравнению с XIX – первой половиной XX в., когда роль экономических целей казалась первостепенной2.

«Трудно... объяснить, отчего всякий человек чувствует такую искреннюю радость всегда, когда он замечает признаки благосклонного отношения других и когда что-нибудь польстит его тщеславию. С такой же неизменностью, как мурлычет кошка, если ее погладить, сладкое блаженство отражается на лице у человека, которого хвалят, особенно за то, в чем он считает себя зна-
 

2 См.: Harre R. Social being. A Theory for Social Psychology.  — Oxford, 1979.  — Ch. 1.

26


током, хотя бы похвала эта была явной ложью. Знаки чужого одобрения часто утешают его в реальном несчастье или в той скудости, с какой отпущены ему дары из двух рассмотренных выше главных источников нашего счастья; и наоборот, достойно удивления, с какой силой его неизменно оскорбляет и часто делает глубоко несчастным всякий удар по его честолюбию в каком-либо смысле, степени или отношении, всякое неуважение, пренебрежение, невнимание» (Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости / Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. – М., 1992. – С. 294).

Да, историческая жизнь невозможна без производства средств жизни. Но помимо этого она включает представления о чести, достоинстве, уважении. Люди могут умереть не только от голода. Они умирают от унижения, одиночества, стыда. Даже такая вроде бы сугубо практическая вещь, как собственность, пребывает на пересечении экспрессивного и практического порядка. Только через понятие труда как взаимодействия общества и природы собственность объяснить невозможно. Для превращения вещей в собственность необходим символический порядок и символический аппарат. Отсылка к символическому принадлежит к числу антропологических аргументов.

Способность человека к труду не более важна, чем способность к символическим представлениям. Сбегая по вечерам из дому, чтобы выпить в мужской компании, мужчины подчеркивают, что они мужчины. Женщины напоминают о том, что они женщины, занимаясь «болтовней». Болтовня считается собственно женским занятием. В ней немаловажное место занимает обмен повествованиями о том, какие замечательные у женщин дети.

Люди всегда стремятся — с помощью всех доступных средств — выглядеть именно так, а не иначе. Они стремятся этого достигнуть через манеру держать себя, одеваться и говорить, через мнения и суждения, которые они выражают, через способы действия. Они хотят оставить благоприятное впечатление у других. Эти другие — друзья и враги, соседи и соперники, общество в целом.

Изучение отдельного человека, как и социальной системы в целом, в значительной части — исследование символических систем. Через отнесение к символу люди понимают, что именно происходит, а другие могут интерпретировать их действия. Социальная жизнь «засорена символикой» (К. Леви-Строс).



Практический и экспрессивный порядок идут рядом. В качестве примера можно привести шахтерскую забастовку. Забастовка, с одной стороны, преследует практическую цель: повышение заработной платы. С другой — в такого рода действиях присутствует цель экспрессивная: напомнить обществу о значимости этой категории рабочих, о ее чести и достоинстве.

Уважение и осуждение демонстрируются публично и церемониально, по правилам, принятым в данном сообществе. Когда мы гово-

27


рим о ком-то, что «ему оказали знаки уважения», то не имеем в виду чувства, которые окружающие действительно испытывают к этому человеку. Знаков уважения требуют социальные роли или соответствующая ситуация. Студент, который встретился с ректором учебного заведения в коридоре, может вовсе не испытывать к нему искреннего чувства уважения. Но почти наверняка он окажет ему знаки уважения.

Течение социальной жизни направляется ритуалами и церемониальными правилами. Эти ритуалы и церемонии просто исполняются. Чувства далеко не всегда пробиваются сквозь всепоглощающую мощь ритуала. Напротив, часто требуется их подавлять, как это происходит в ритуалах похорон.

В ритуалах уважения (а также осуждения, презрения) конституируется социальная связь. Уважение/презрение принимают очень разные формы в различных социальных системах. Столь же богат символический аппарат, посредством которого результаты этих суждений маркируются (обозначаются, отмечаются).

Можно предположить, что отношения уважения или осуждения принадлежат к числу социальных антропологических универсалий. Они встречаются во всех обществах и проявляются в многообразных социальных практиках. Оппозиция уважение/осуждение касается как публичных выражений, так и сугубо личных чувств.

Этот взгляд значим для понимания жизни человека в обществе. Достоинство — сумма средств, с помощью которых человек дает понять, что он уважаем. По отношению к человеку «неуважаемому» проявляется снисходительность, к уважаемому – услужливость. В социальной жизни всегда имеет место напряжение между образом самого себя и репутацией в глазах других.

Знание того, что именно надо делать, не совпадает с сознательным намерением человека. Это знание «неявно» и рождается в процессе социального взаимодействия. Оно накапливается постепенно и передается через традицию, через систему воспитания и образования, через средства коммуникации. Чем человек старше, тем лучше он знает, как реагировать на ту или иную жизненную ситуацию — как держать себя, как одеться, что сказать и с каким выражением лица.

Повторим еще раз высказанную выше мысль. Люди скорее изобрели, нежели унаследовали общество. Изобретение имеет непреднамеренный, незапланированный характер. Живя вместе, люди изобрели систему взаимосвязей для практических и экспрессивных целей. В каких-то отношениях она оказалась аналогичной унаследованным социальным структурам, которые обнаруживаются в сообществах животных. Однако биологические основы жизни — это, скорее, источник проблем, для которых изобретаются социальные решения, а не источник решений проблем, поставленных социальной природой человеческих сообществ.

Один из возможных ответов на вопрос, чем именно занимается

28


социально-историческая антропология, таков. Она занимается тем, как общество живет в самом теле живого человека и как из тел выстраиваются общества, к этим телам не сводимые.


 

2. Человек и его тело

 

Современные социологи и антропологи исходят из представления о человеке как о существе, имеющем тело. Сведение человека к сознанию, к духовности ничем не лучше, чем приравнивание его к животному.



Социальное различие всегда проявляется на телесном уровне. Тело — посредник между биологическим и социальным, индивидуальным и социальным. Недаром наблюдателя над социальной жизнью поражает одновременно индивидуальность лиц и тел и подчиненность некоторой модели. Каковы формы этой подчиненности?

Само по себе тело может быть представлено как текст, как реализация знаковой (означающей) деятельности. Мы можем «читать» тела как книгу. Не только характер людей той или иной эпохи, но сами телесные качества сформированы соответствующими стилями жизни, а потому неподражаемы и не воспроизводимы. Это касается не только наружности, но и способов жестикуляции, преобладающих поз, форм сексуальности. Недаром исторические фильмы часто кажутся фальшивыми. Складывается впечатление, что мы видим перед собой современных людей, лишь обряженных в исторический костюм. Достаточно ли одеть женщину в платье a la Ватто и нарумянить ей щеки, чтобы она стала женщиной XVIII века?

Не существует «чистого природного тела», тела вне истории общества. С началом жизни культура начинает формировать, структурировать и регулировать тело в его физических, биологических потребностях и функциях. Значения жестов, которые кажутся данными от природы, на деле конвенциональны (социально и культурно обусловлены). Человеческое тело — результат взаимного процесса биологического и социокультурного развития.

Замечательный французский антрополог М. Мосс писал о техниках тела как традиционных действенных актах, отличных от актов магических, религиозных, символических. До инструментальных техник существует совокупность техник тела. Тело — первый и естественный инструмент человека. Техники тела — то, как люди ходят, смотрят, спят, поднимаются, спускаются с горы, бегают, представляют себя другим и перед другими. В каждой культуре есть движения дозволенные и недозволенные, естественные и «неестественные».

Например, мы приписываем разную ценность пристальному взгляду: это символ вежливости в армии и невежливости в гражданской жизни. Существует не только разделение труда между полами, но и соответствующее разделение техник тела. Женщина и мужчина по-разному сидят, по-разному сжимают кулак. Дети и представители

29


неевропейских культур легко и часто садятся на корточки. Взрослые европейцы этого делать не умеют. Историки культуры обращают внимание на разные формы акушерства. Мы считаем нормальными роды в положении на спине. В других культурах женщина рожает стоя или сидя. Посетители этнографических музеев могут легко убедиться в том, сколь различны у разных народов формы колыбели. Существуют культурно различные техники сна. Одни народы и даже социальные группы используют изголовья, другие нет. Одни укрываются во время сна, другие нет. Существуют разные техники ходьбы и бега, прыжка, плавания, толкания, перетаскивания и поднятия тяжестей, не говоря уже о танце. Выдающееся событие в воспитании тела — инициация. В юности и мужчины и женщины окончательно усваивают техники тела, которые сохраняются в течение всей взрослой жизни и воспринимаются как «естественные»3.

Движения, которые кажутся инстинктивными, сформированы культурой (питание, гигиена, сами способы удовлетворения естественных потребностей). И традиционное, от века заданное питание, и те новые виды еды, которые поставляются в супермаркеты со всех концов мира, формируют тела в то время, как их питают. Еда налагает на тела форму и мускульный тонус, которые действуют подобно личному удостоверению.

Европейцы, принимая пищу, сидят на стуле за столом, пользуются ложкой и вилкой. Принадлежащие к азиатским культурам предпочтут есть руками, сидя на ковре. То же относится к системам мимики и жестов. Напомним: в русской культуре покачивание головой значит «нет», а кивок означает «да», в болгарской — все наоборот.

Ноги человека, который никогда не носил обувь, естественно, отличаются от ног человека, который без обуви обходиться не может. Натруженные руки человека физического труда так не похожи на руки пианиста.

Нет ничего более «технического», чем сексуальные позиции, кстати, тесно взаимосвязанные с моралью. Техники тела существуют даже в глубине мистических состояний. Так, имеются «биологические» средства вхождения в связь с Богом (голодание или особая пища, специфические позы).

Существует многообразие техник ухода за кожей, за полостью рта, гигиены и способов удовлетворения «естественных надобностей». То же относится к другим телесным проявлениям.

Воспитание и формирование техник тела — один из основополагающих аспектов истории.

Ученые, которые занимаются исторической антропологией, исследуют социально-исторические формы эмоциональных проявлений. Так, сопротивление разным формам социальной истерии, все-
 

3 См.: Мосс М. Техники тела // Мосс М. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. – М., 1996.

30


охватывающему волнению, способность проявлять хладнокровие, способность подчиниться запрету на беспорядочные движения составляют нечто фундаментальное в социально-исторической жизни. Можно классифицировать социальные группы и даже целые общества-цивилизации в зависимости от того, какие реакции в них преобладают: грубые, необдуманные, спонтанные, разнузданные или сдержанные, точные, управляемые ясным сознанием.

К данному природой телу люди все время что-то прибавляют (удлиняют ресницы, отращивают бороду, раскрашивают лицо и тело, одевают его и т.д.) или убавляют (удаляют волосы, бреют бороду, обнажают то ноги, то грудь).

Хорошо известен знаковый характер того или иного типа бороды, усов, прически. Привычные для нас короткие волосы у мужчин в XVIII в. воспринимались как эпатаж, стремление противопоставить себя «всем остальным».

Известный историк русской культуры Ф. Буслаев отмечал, что в России XVI – XVII вв. считалось: человек, сбривший бороду, становится неправославным, нерусским, еретиком и растлителем добрых нравов. Ношение бороды связано с желанием четко обозначить половую идентичность4.

Одна из самых известных форм подчинения «социальному правилу» — манера одеваться. Одежда, в которую человек окутывает тело, является продолжением тела, «протезом». Одежда может быть рассмотрена в качестве инструмента, посредством которого тела подчиняются социальному правилу. Благодаря своему костюму биологический индивид как бы проецируется на арену общественной жизни5. В традиционных обществах за каждым социальным слоем был жестко закреплен тип одежды. В обществах современных по одежде уже не так просто определить принадлежность человека к группе, однако это возможно. Сегодня распространена готовая одежда, но мы легко определяем, где, в каком магазине или на рынке, она куплена. Соответственно мы оцениваем и классифицируем (хотя бы предварительно) того, кто эту одежду носит. Исследования истории моды, жизненных стилей, способов представления человеком себя очень значимы для исследования изменения общества.

Автомобиль или карету можно уподобить корсету, т.к. они тоже формируют, налагают форму, заставляют соответствовать «правильной позе». Стаканы, сигареты и обувь по-своему придают форму физическому «портрету».

Исследуя техники тела, мы не можем не выйти в пространство, окружающее человека, к тому, что составляет стиль жизни, тип


 

4 См.: Буслаев Ф. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. В 2-х т.  — Т. 1. – СПб, 1861. – С. 228, 233—234.

5 См.: Леви-Строс К. Симметрично развернутые изображения в искусстве Азии и Америки // Леви-Строс К. Структурная антропология. – М., 1983. – С. 236.

31


повседневности. Различие обществ в наибольшей степени ощущается при погружении в практики повседневной жизни. Знаменитый историк Ф. Бродель пишет: «Мы могли бы отправиться к Вольтеру в Ферне... и долго с ним беседовать, не испытав великого изумления. В плане идей люди XVIII в. — наши современники; их дух, их страсти все еще остаются достаточно близки к нашим, для того чтобы нам не ощутить себя в ином мире. Но если бы хозяин Ферне оставил нас у себя на несколько дней, нас сильнейшим образом поразили бы все детали повседневной жизни, даже его уход за своей особой. Между ним и нами возникла бы чудовищная пропасть»6.

Есть ли предел машинерии, посредством которой общество себя представляет в живых существах и делает их самих представлениями социального? Где кончается дисциплинарный аппарат, который перемещает и исправляет, добавляет и удаляет что-то к телу и из тела? Где начинается добровольное, свободное действие? По правде говоря, люди становятся людьми, лишь подчиняясь правилу, коду, закону. Человек — бессознательный пленник языков общества и культуры перед лицом своего ежедневного куска хлеба или чашки риса. Где обнаружить телесное, которое не было бы записано, переделано, окультурено, идентифицировано посредством различных инструментов, которые являются частями символического социального кода? Возможно, в крайних пределах этих неустанных записей остается только крик. Да и там мы снова обнаруживаем социальное различие: крик ребенка, крик сумасшедшего, крик подвергнутого пытке...

Социальный код и закон заставляют держать тело в пределах нормы, «проговаривать порядок» (Э. Дюркгейм). Любой человек, как правило, стремится выглядеть «нормально». Если он этого не делает, то, как правило, знает, чем рискует.

В XX в. исследователи человека говорят о «записи закона на теле» (М. Фуко, М. Де Серто и др.). Способы записывания издавна изучались в социальной (культурной) антропологии. Инструменты такой записи многообразны. В дописьменных культурах, где нет ни специализированных социальных институтов, ни государства, социальность (культура) записывается на живом теле с помощью раскраски или посредством татуировальной иглы. Нож, наносящий шрамы при инициации, служит той же цели. Напомним о длинной истории розги. Современный диапазон этих инструментов включает полицейские дубинки и наручники, клетку для подсудимого в зале суда и т.д. Все эти инструменты образуют линию отношений между правилами и телами. Это серия объектов, цель которых — вписать силу закона в тело социального агента.

История имеет традицию. У Шекспира есть метафора: шкура раба — пергамент, на котором пишет хозяин, а пинки — это чернила. Книга — метафора тела. Можно сказать, что западная ан-


 

6 Бродель Ф. Структуры повседневности: Возможное и невозможное. – М., 1986. – С. 38.

32


тропология (этнология) записана на пространстве, представленном телами других, незападных людей. Обществу недостаточно бумаги, закон и правило записывают на теле. Эта запись осуществляется через боль и удовольствие. Тело человека превращается в символ социального, того, что сказано, названо, чему дано имя. Акт страдания странным образом сопровождается удовольствием от того, что тебя распознали (правда, никто не знает, кто именно распознает!). Отчего возникает удовольствие от превращения себя самого в идентифицируемое и законное слово социального языка, во фрагмент анонимного текста, от вписанности в символический порядок, у которого нет ни автора, ни хозяина? Печатный текст лишь повторяет этот двойственный опыт тела, на котором записан закон7.

Нет закона, который бы не был вписан в тело и не властвовал бы над ним. Сама идея, что индивид может быть изолирован от группы, была установлена в уголовном наказании в связи с потребностью иметь тело, маркированное наказанием. Мы можем перечислить многообразные формы такого маркирования: от клеймения преступника до изоляции его от общества. Чем отличается клетка Емельяна Пугачева от той клетки, в которую заключили за сотрудничество с фашистским режимом поэта Эзру Паунда? В ту же группу входят законы об ограничении передвижения, распространяемые на индивида или группу.

Все типы инициации связаны с телесными практиками (от первобытного ритуала до современной школы). От рождения до похорон закон «владеет телами» — с тем чтобы превратить их в текст. Закон трансформирует человеческие тела в таблицы закона, в живые таблицы правил и обычаев, в актеров драмы, организованной социальным порядком. Для Канта с Гегелем даже не существует закона, пока не возникает смертная казнь, т.е. деструкция тела, означающая абсолютную власть буквы и нормы. Законы составляют юридический корпус (т.е. тело и одновременно книгу) (лат. corpus означает не только тело, но также собрание, свод законов, совокупность людей, стройное целое и др.).

Не только наружность людей, но и язык, и категории восприятия являются результатами инкорпорации (встраивания в тело) объективных структур социального и ментального пространства. Мы не сами придумываем тот язык, на котором говорим. Это касается как языка вербального, так и языка тела.

Идентичность человека не сводится к словесным обозначениям. Она подразумевает множественность практик — телесных, поведенческих. Человек проявляет и обозначает свою идентичность не только прямо отвечая на вопрос: «Кто ты такой?», но и действуя: одеваясь, проводя досуг, определенным образом питаясь, обустраивая жилище и выбирая жену... Можно показать, кто ты таков, лишь


 

7 См.: De Certeau M. The Practice of Everyday Life. – Berkeley, 1988.

33




показав это, т.е. «предъявив» объективный продукт. В этом главный пункт проблемы идентичности.

Способы восприятия объективных структур, составляющих общество и предшествующих человеку, тесно связаны с телесностью человека. Повторим еще раз: не только общество оставляет след на телах, тела также оставляют следы. Французская писательница и философ М. Юрсенар писала о генеалогии: «Мы наследники целой страны, целого мира. Лучи угла, в вершине которого мы находимся, раскрываются в бесконечность. Если взглянуть на генеалогию с этой точки зрения, то наука, так часто служившая человеческому тщеславию, сперва воспитывает смирение благодаря осознанию нашей малости в сравнении с множеством, с массой, а затем вызывает головокружение»8. Речь идет здесь о человеке, наследующем историю семьи. Еще большее головокружение охватывает нас при мысли о тех пластах истории общества, которые наследует любой человек.

Социология, антропология, история — науки о том, как люди живут вместе. Размышляя о развитых формах социального (об институтах, социальных нормах, государстве), мы не должны забывать, что сам язык описания таковых восходит к базовым телесным метафорам. Граница физического тела делает его символом, метафорой социальной группы. Тело представляет взаимосвязь между частями организма и организмом как целым. Тело — метафора структурированной системы. Тело — аппарат классификации9.

Антропология имеет дело с классификациями мира. Языковеды, работающие в области социолингвистики и лингвокультурологии, показывают: метафоры, определяющие восприятие человеком мира, прежде всего социального мира, строятся на телесных обозначениях входа/выхода. По аналогии с телом создается базисная схема контейнера, конституирующая понимание повседневного опыта. Эта схема определяет представление об интерьере и экстерьере, о части и целом. Люди — цельные существа, состоящие из частей, которыми можно отдельно манипулировать. Наша жизнь проходит с ощущением как цельности тела, так и отдельности его частей. Семья метафорически представлена как целое, состоящее из частей. Женитьба — созидание целого. Развод — раскол целого. В Индии кастовое общество воспринимается как тело, состоящее из органов. Мы говорим рука судьбы, перст судьбы.

Одно из ключевых понятий социальных наук связь восходит к пуповине.

Для социологов важно понимать, что изменения в области телесных практик не охватывают все общество одновременно. Они развиваются в определенных социальных группах и лишь потом распространяются на общество в целом.


 

8 Юрсенар М. Северные письма.  — М., 1992. – С. 64.

9 См.: Douglas М. Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Polution and Taboo. – L., 1966. – P. 371.

34

 

«Меня постоянно мучил вопрос по поводу дамских ухищрений: навязаны ли они женщинам мужчинами или же вытекают из их собственных свойств и пристрастий. Под «ухищрениями» я понимаю: духи, макияж, прически, наряды, вплоть до туфелек на каблучке (предел неудобства и уродства). В общем-то вопрос праздный, так как лучший способ что-либо навязать — внушить, что тебе это нравится. Кстати, если женщины действительно существа более «социально внушаемые», то и мужчина подвластен тирании Среды, кроящей по мерке наши чувства, мысли и, разумеется, внешний облик. Женский идеал — звезда кино или мюзик-холла, неважно какая народная любимица, даже, бывает, общественный деятель. Но ведь и мужчина не избегает стереотипов: приглядитесь к любому бизнесмену или профессиональному военному, бабнику или священнику, гомосексуалисту или хиппи — и тотчас безошибочно определишь, кому он подражает. Перед тобой пройдет целая галерея портретов, граничащих с карикатурой.

Прочитал написанное и пришел к выводу, что все глаголы лучше бы смотрелись в прошедшем времени, так как это было истиной лет пятнадцать назад, тем более лет пятьдесят, но теперь с каждым днем положение меняется. Униформа выходит из моды. Даже священники одеваются как обычные люди. А после Бриджит Бардо и Мерлин Монро вряд ли кому удалось стать «идолом». Даже и пол теперь трудновато различить по внешнему виду Мне приходилось посещать лицеи. Так вот: беседуя с младшеклассником, я частенько впадал в сомнение: кто он, мальчик или девочка? Одинаковая стрижка, джинсы, поди разбери. После того как пару раз попал впросак и был безжалостно высмеян, я уже не рисковал легкомысленно бросаться словами «месье» или «мадемуазель». Вдруг да опять попаду пальцем в небо.

Означает ли это конец стереотипов. Действительно ли теперь каждый волен быть самим собой, сбросить личину, маскарадный костюм и вообще любую униформу? Утверждать это можно лишь с осторожностью. Не исключено, что именно сейчас, на закате масок, тайно вызревает «новая модель» и вот-вот навяжет себя, внедрится в потерявшую бдительность личность. Но, по крайней мере, в наши дни мало кто сомневается в искусственности и поверхностности любых стереотипов. Нет хуже, когда их принимают за вечные истины, законы природы, платоновские «идеи» (М. Турнье. Тело. (Перевод А. Давыдова) // Комментарии. – СПб., 1996. – № 10. – С. 98—99).
 

3. Человек в социальном пространстве

 

Человек как тело занимает место в пространстве. Соотношения индивидуально-телесного и социального устанавливаются и в физическом, и в социальном пространстве. Тело перемещается в про-



35


странстве, социальное тело — в социальном пространстве. Физическое и социальное пространства могут совпадать.

Место человека в социальном пространстве далеко не всегда может быть определено абсолютно. Лучше определять его относительно, как социальную позицию (принадлежность к группе, к общности), как ранг в социальном порядке, как место в иерархии, как принадлежность группе, социуму, культуре. Социальное пространство выступает как структура, определяемая рядом соотносящихся друг с другом социальных позиций, которые выстраиваются в иерархию.

Как пишет французский социолог П. Бурдье, следует исходить из того, что «человеческие существа являются в одно и то же время биологическими индивидами и социальными агентами, конституированными как таковые в отношении и через отношения с социальным пространством»10.

Неощутимое занесение в тело структур социального порядка осуществляется в значительной степени с помощью перемещения и движения тела, позы и положения тела. Социальные структуры даны как пространственные структуры. Последние организуют и социально квалифицируют социальные процессы и взаимодействия как подъем и упадок, вход (включение) или выход (исключение), приближение или удаление по отношению к центральному и ценимому месту.

Человек обозначает социальные цели пространственно, как пункт назначения. Мы говорим о реализация цели, достижении будущего состояния как о движении вперед (лозунг «Вперед, к победе коммунизма!»). Неудача, срыв плана представляются движением назад. Понятие социальной мобильности также основывается на представлении о перемещении тела в пространстве: идти снизу вверх, добиться места наверху — значит подниматься, карабкаться, нести в своем теле следы и отметины этих усилий.



Социальная дифференциация объективируется в физическом пространстве. Она функционирует одновременно как принцип видения, т.е. как ментальная структура. Мы можем обсуждать социальные функции структур жилища, учебного заведения, храма, города и пр. Например, положение человека в пространстве может диктовать проявление почтительности в поведении. Примеров можно привести много: почетное место, первенство (король, вождь, ректор учебного заведения). Из повседневной жизни каждому знакомы общие практические иерархии областей социального пространства: верхняя/нижняя часть; господский этаж/полуподвал для слуг и кухни; благородное/постыдное; авансцена/кулисы; фасад/задворки; правое/левое. Социально организовано пространство учебных заведений: место преподавателя (часто на возвышении)/место студента.

Локализация (местонахождение) в определенной точке физиче-


 

10 Бурдье П. Социология политики. – М., 1993. – С. 35.

36


ского пространства может принимать у агентов вид представления о собственной позиции и позиции других в социальном пространстве. Мы хорошо знаем, что районы и кварталы городов социально маркированы: плохой/хороший район, престижный/непрестижный. Современная русская исследовательница, которая проводит анализ городской социальной сегрегации в Москве, пишет: «Престижные адреса несут в себе символику господства, чаще всего имплицитную, но ничуть не меньше насильственную оттого, что не ощущается социальное принуждение, детерминирующее репутацию места жительства. Конечно, нельзя отрицать, что высшая оценка территорий городского расселения зависит от качества жилья, оснащенности социальной и транспортной инфраструктурой, насыщенности объектами культуры и памятниками истории, эстетики природных и архитектурных ландшафтов, экологического благополучия и рекреационного потенциала среды и т.п. Но престиж городских пространств кроется не в их собственных превосходных свойствах, а в признанном господстве тех, кому они достаются в первую очередь или исключительно и чьи частные социальные представления о ценности городской среды принимаются как общезначимые»11.

Человек конституирует собственное пространство. У американского социолога и антрополога Э. Гоффмана есть красивый пример. Очки и жидкость для загара, оставленные на песке, обозначают, что кусок пляжного пространства занят. Простейшая символическая операция превращает его в «собственность». На этом примере хорошо видно, как с помощью символа создается территория с исключительными правами владения, пусть даже временными.

Способность господствовать в присвоенном пространстве осуществляется за счет присвоения материальных или символических благ, которые в нем распределяются. Эти блага можно обозначить как капитал. Капитал — имя различия. Капитал — выражение отношения. Капитал — ресурс. Это социальное свойство, способное придавать тому, кто им владеет, власть и влияние в данном конкретном обществе. Он может выступать не только в форме материальных благ. Различительные знаки, в качестве которых может функционировать и потребление, в частности «стилизация жизни», позволяют говорить о символическом капитале. Знание и культурные ценности, способности к той или иной деятельности, полученные индивидом в течение жизни, можно представить как культурный капитал. Коллективная поддержка, которую тот или иной политический деятель имеет в обществе, может также быть понята как капитал. То же относится к имени, престижу, репутации. Капитал преподавателя — знания, которые студенты желают получить, его авторитет.


 

П. Бурдье активно работает с понятием капитала. Он пишет: «От-


 

11 Трущенко О.Е. Престиж центра. Городская социальная сегрегация в Москве. – М., 1995. – С. 12.

37


дельные виды капитала, как козыри в игре, являются властью, которая определяет шансы на выигрыш в данном поле (действительно, каждому полю или субполю соответствует особый вид капитала, имеющий хождение в данном поле, как власть или ставка в игре). Например, объем культурного капитала... определяет совокупные шансы на получение выигрыша во всех играх, где задействован культурный капитал и где он участвует в определении позиции в социальном пространстве...»12. Денежного капитала недостаточно, чтобы играть в игру науки, чтобы занять место в аристократическом обществе. Здесь нужны другие виды капитала. В первом случае это — сумма знаний, умение пользоваться соответствующей терминологией, знание о способах поведения в научном сообществе. Во втором случае следует принадлежать к хорошей фамилии или же денежный капитал должен быть настолько большим, чтобы войти в высшее общество через брак.

Сумма капиталов может быть представлена в теле живого человека. Капиталы обретают плоть. Размышляя над выборами во Франции, П. Бурдье отмечал, что консерваторы могут экономить на разъяснительной работе, т.к. в себе самих представляют изысканность, элегантность, культуру. Их свойства и права (дворянский титул, диплом об образовании и т.п.) сами по себе являются программой сохранения порядка. Консерваторам часто присущи такая непреднамеренность, естественность в манере себя вести, такая дикция, произношение, согласованность между речью и внешностью, которые заменяют политическую программу.

Недостаточно физически войти в то или иное пространство, чтобы овладеть им. Нужен экономический, культурный, социальный капитал: например, дружба с детства, родство, манера держаться и говорить, акцент...

Легко представить себе социально далеких людей, которые оказались рядом в одном физическом пространстве: достаточно представить себе вагон поезда метро или вокзал. Атеист или новообращенный, входя в храм, не знает, что делать со своим телом. Сегодня для новообращенных выпускаются книжечки, в которых объясняется, что надо сделать сначала, что потом, куда пойти, когда поклониться и перекреститься.

Наличие капитала позволяет держать на расстоянии нежелательных людей и предметы и в то же время сближаться с желательными людьми и предметами, сводя к минимуму затраты (особенно затраты времени), необходимые для их присвоения. Можно привести ряд примеров: деловые районы городов (лондонский Сити), где так велика плотность каналов деловой и денежной коммуникации, университетские городки, густо населенные интеллектуалами и теми, кто желает ими стать. Здесь тех, кто лишен соответствующего рода капитала, «держат на расстоянии» либо физически, либо символиче-


 

12 Бурдье П. Социология политики. – М., 1993. – С. 57

38


ски. Напротив, те, кто обладает соответствующим капиталом, обретают возможность соприкасаться с людьми, вещами, символами наиболее желательными, не тратя на это много времени. У каждого человека есть пространство, где он чувствует себя естественно, уютно. Отсутствие капитала доводит опыт конечности до крайней степени: оно приковывает к месту, т.е. ограничивает как горизонтальную, так и вертикальную мобильность.


 

4. Телесность, язык и социальное различие. Понятие габитус у П. Бурдье

 

Для обозначения инкорпорированной истории и социальности П. Бурдье (ранее Н. Элиас) активно использует понятие габитус (от лат. habitus — внешность). Это понятие содействует примирению противоречия между методологическим индивидуализмом и методологическим коллективизмом, между детерминизмом и волюнтаризмом. Это делает его крайне полезным для социально-исторической антропологии.



С одной стороны, габитус обозначает предопределенность, принудительность. Это необходимость, которая обрела плоть в вещах и телах.

Можно обозначить основные детерминанты габитуса:

1) капитал (не только экономический, но и социальный, культурный);

2) позиция в отношениях производства (например, определенная через профессию, род занятий со всеми сопутствующими детерминациями);

3) тип социальной связи, в которую человек включен;

4) история группы, к которой принадлежит индивид;

5) индивидуальная история (биография).

Эти детерминанты определяют манеру держаться, мыслить и говорить. Их воздействие многократно усиливается деятельностью средств информации и системы образования.

Тело, освоенное историей, присваивает себе самым абсолютным и непосредственным образом вещи, пронизанные той же историей. В принципе, объективированная и инкорпорированная истории — одна и та же история. Отношение к социальному миру не является отношением механической причинности. История «переполняет» габитус и среду обитания, короля и его двор, епископа и епархию, хозяина предприятия и само предприятие. Место определяет короля или король определяет место?

В процессе социализации индивида происходит интериоризация качеств, определенных названными и другими параметрами. Наше тело и язык наполнены онемевшими верованиями, унаследованными жестами. В течение жизни человек обретает новые телесные, язы-

39


ковые, поведенческие и др. навыки, которые мы называем социальными. Огромное значение имеют семейная и школьная социализации, социализация через средства коммуникации. Кино и телевидение каждый день демонстрируют, каким должно быть легитимное (узаконенное, образцовое, нормальное) тело, как человек должен улыбаться, ходить, реагировать. Нам показывают, что такое красивые женщина, мужчина, ребенок, старик.

Понятие габитус позволяет представить восприятие людьми социального мира как продукт двойного социального структурирования. С «объективной» стороны оно структурировано социально, поскольку институты общества, в котором человек живет, предстают восприятию как данные объективно. С «субъективной» стороны сами схемы восприятия и оценивания не только приспосабливаются к рассматриваемому моменту, но и являются продуктом предшествующей реальной и символической борьбы13.

Мы говорим о «человеке на своем месте», об ощущении человеком собственной позиции в системе общественных связей и отношений. Человек ощущает, что можно, а чего нельзя «себе позволить». Одни негласно принимают свое положение, испытывая чувство границы (это не для нас). Они уважают дистанцию и через обозначение дистанции заставляют других себя уважать. Они делают то, что «должны делать», с радостью или покоряются тому, что обозначают словом судьба, признавая, что они созданы для того, что они делают, и иного не дано. Другие недовольны своим положением и желают изменить его. В рамках понимания габитуса как инкорпорированных схем деятельности изменение объяснить трудно. Здесь приходит на помощь еще один смысл этого понятия.



Габитус выступает как система организующих принципов действия, порождающая разные практики. Человек — реальный социальный агент выступает как практический оператор конструирования объектов. Понятие габитус позволяет объяснить изменение человека. Габитус — не только система приобретенных схем деятельности, функционирующих на практике как категории восприятия и оценки, как принципы классификации элементов социального мира. Это включенная в тело возможность социальной игры, игра, превратившаяся в натуру. Понятие игры позволяет показать, что действия человека, с одной стороны, социально детерминированы: игра осуществляется по правилам. Игра — место закономерностей. Но с другой — игра подразумевает бесконечное множество ходов в рамках заданных правил. Тем самым возникает возможность объяснять изменения человека и общества.

Как подчеркивает П. Бурдье, «габитус, в качестве социального, вписанного в тело, в биологического индивида, позволяет производить бесконечность актов игры, которые вписаны в игру как возможность и объективная необходимость»14. Для описания того, что


 

13 См.: Bourdieu P. The Logic of Practice. – Stanford, 1990. – P. 53.

14 Бурдье П. Начала. – M., 1994. – С. 99—100.

40


«схватывается» этим понятием, исследователь вводит образ игрока в теннис, мгновенно принимающего «нужное» решение, не успев задуматься.

В качестве примера можно привести брачные церемонии, подобные актам осуществления стратегического плана. Такие сценарии будущего подразумевают социально разделяемые ожидания. В брачную церемонию включен «правильный» сценарий семейной жизни, подобно грамматическому правилу. Социум и язык дают правило. Но в соответствии с правилом каждая пара осуществляет свой собственный сценарий.

Понятие габитус позволяет реализовать новый тип социального объяснения. Социальный агент перестает рассматриваться только как производное социальной структуры, а социальный мир как пространство объективно заданных связей, внешнее по отношению к агентам. Человек не только наследует общество, но и изобретает его. Этот процесс социального изобретения бесконечен.

Для чего еще введено это понятие? Чтобы осознать парадокс: поведение может быть ориентировано на цель, не будучи сознательно направлено к этой цели, но в то же время оно движимо этой целью. Представления о деятельности человека в истории утрачивают фатализм. В то же время это понятие вскрывает давление условий и социальных обусловленностей в самом сердце человека — социального агента.
 

5. Представление о социальном типе

 

Сказанное выше позволяет перейти к представлению о социальных типологиях. Габитус — понятие типологическое. В любой реакции человека на ситуацию, поступок, подсознательное действие можно увидеть типическое. Такое восприятие соотносится с представлением о принадлежности к группе, определяется историей группы. Позиция социального агента в структуре социальных групп принуждает воспроизводить групповые социальные представления. В совместной деятельности группы возникает общая порождающая матрица практик людей — социальных агентов, которые живут в сходных социальных условиях. Эта общность проявляется в сходстве биографий.



Социальные институты, структурирующие деятельность людей — социальных агентов, не существуют во времени постоянно. Когда ученики выходят за двери школы, школьное обучение как социальная активность на время прекращается. Мы имеем дело со способностями, возможностями, знаниями, верованиями и ожиданиями людей, а не с постоянно реализуемыми практиками. Человек носит свои способности, свою социальность и культуру в себе самом. Проблема структурных свойств социальных реальностей — ключевая проблема объяснения в социальных науках. Это позволяет еще раз подчеркнуть значимость антропологических подходов.

41


Далее мы будем говорить о «Крестьянине», «Джентльмене», «Буржуа» и пр. именно с точки зрения введенного понятия габитус. Это подразумевает ответы на следующие вопросы:

1. Какую социальность и историю воплощают (представляют во плоти, в теле) люди, принадлежащие к тому или иному сословию или классу? 2. Какие новации, в дальнейшем используемые «всеми», появились именно в данной группе и являются типичными для нее?

Эта точка зрения подразумевает широкое использование метода типологизации. Типологизация — специфический способ познания законосообразности социокультурной реальности. Он носит качественный характер. Тип — объект, выделяемый и рассматриваемый в качестве представителя множества объектов. Тип — своего рода шаблон. Его можно сравнить с музыкальной партитурой. Партитура — шаблон, порождающий мелодическую структуру и позволяющий использовать шаблон неоднократно. Возможно множество интерпретаций одного и того же произведения. В нашем случае речь идет о человеке — представителе социального класса или группы. Тип конституируется через телесные и ментальные практики, через жизненные стили.

Типологизация может осуществляться как в научных, так и во вне-научных формах. Пример научной формы — типологизации в социологии. Пример вненаучной формы — Типологизация в искусстве. Типология не равна классификации, т.к. представление о типе учитывает градации переходных форм.

Тип представляет наиболее вероятное, «образцовое» для данной системы связей явление. Проблемы идеального типа как познавательной модели в социально-историческом исследовании разрабатывал М. Вебер. Можно обсуждать идеальный тип институтов, социальных отношений: идеальный буржуа, по Веберу, социальный характер, по Э. Фромму, и др. Всегда остается открытым вопрос: как создаются идеальные модели, что создает их — деятельность исследователя или «сама жизнь»? В данном курсе мы конструируем идеальные человеческие типы.



Типизация является не только познавательной, но и практической операцией. Мы «доверяем» нашей повседневности, считаем ее нормальной во многом потому, что она упорядочена, систематизирована, типизирована. Она конституирована порядком, который возник до нашего появления на сцене социального театра. Мы играем с уже существующими способами и средствами типизации. В число этих средств входит язык. Мы живем в ореоле отвердевших значений, представленных, например, пословицами. Социальные институты также могут быть поняты как средства типизации. В ряд типизации войдет и социальная роль. Как известно, в роли может быть представлен институт (вспомним судью в мантии).

Как пишут социологи П. Бергер и Т. Лукман, «социальная структура — это вся сумма типизации и созданных с их помощью повторяющихся образцов взаимодействия. В качестве таковой социальная структура является существенным элементом реальности повседневной

42


жизни»15. Такой подход уводит нас от соблазна описывать социальный мир как готовую структуру, совершенно не зависящую от человеческой деятельности. Даже тогда, когда мы живем, казалось бы, в полностью овеществленном мире, мы меняем его.

Новации в способах совместной жизни людей не изобретаются одним человеком. Они производятся в группе. Именно в процессе групповой жизни людей постоянно появляется то, что можно назвать непреднамеренными социальными изобретениями. Эти изобретения не только рождаются в группе, в процессе коммуникации и взаимодействия, но и способствуют возникновению групп, продолжению их жизни. Возникая в группе, они могут распространяться на все общество, меняя его.

Изменение чаще осуществляется эволюционно, нежели революционно. Например, принципы классификации социального мира, способы восприятия других групп, картины социального мира, стили жизни лишь постепенно становятся приемлемыми «для всех», т.е. обретают универсальный характер.

Родившееся в процессе повседневной жизни, в «узком кругу», во взаимодействиях от лица к лицу подвергается реификации (овеществляется). Человеческое воспринимается в нечеловеческих или даже надчеловеческих формах. Так возникают институты, которые постепенно утрачивают следы своего происхождения и воспринимаются людьми как «чуждые», «данные от бога» и пр. Человек создает реальность, которая может и отрицать его самого. Так меняются общества. Изменившееся общество начинает, в свою очередь, производить людей «под себя», т.е. тех, кто способен его воспроизводить.

Мы проследим на примере отдельных габитусов, как история общества встраивается в человека, как именно человек вместе с другими изобретает. Как будет показано в дальнейшем, происходит генерирование (порождение) хорошо согласованных практик, которые одновременно представляют собой социальную импровизацию.


 

15 Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. – М., 1995. – С. 59.

  • 1. Человек и общество: два взгляда
  • 2. Человек и его тело
  • 3. Человек в социальном пространстве
  • 4. Телесность, язык и социальное различие. Понятие габитус у П. Бурдье
  • С одной стороны, габитус обозначает предопределенность, принудительность.
  • 5. Представление о социальном типе
  • Типологизация