Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Образ власти на рубеже античности и средневековья: от империи к варварским королевствам




страница3/5
Дата15.05.2017
Размер0.9 Mb.
ТипАвтореферат
1   2   3   4   5
третьей главе – «Сидоний Аполлинарий: галло-римский аристократ между варварами и империей» – речь идет об индивидуальном опыте осмысления и оценки галло-римским интеллектуалом стремительных перемен и происходящих событий. В первом параграфе «Сидоний Аполлинарий и императорская власть» мы пытаемся разобраться, какое содержание вкладывает Сидоний Аполлинарий в идею империи, что помогает нам понять, почему в Галлии верность имперской идее начинает постепенно ослабевать, уступая место вестготской королевской власти, франкской и бургундской монархиям. Сидоний Аполлинарий позволяет нам понять, каким образом и в связи с чем оказалась возможной такая эволюция, предвестники которой заметны уже в произведениям самого Сидония Аполлинария.

В произведениях Сидония Аполлинария очень несложно найти свидетельства того, что он гордится своей принадлежностью к римской цивилизации в латинском, западном смысле слова. В своих сочинениях он очень часто обращается к сюжетам из истории Рима. Причем римская история для него едина, воспоминания о республиканском прошлом и воспоминания об империи соединяются друг с другом, образуя общее монументальное полотно. Сидоний Аполлинарий настойчиво стремится создать образ императора-гражданина в противовес тираническим повадкам, свойственным императорам из династии Феодосия, к которой он испытывал жгучую ненависть. В глазах Сидония Аполлинария никто из императоров до Траяна не стоит доброго слова. Со времени написания «Панегирика Траяну» Плиния Младшего имя Траяна символизирует принцепса, ориентированного на сенат и республиканскую модель управления. Таким образом, Сидоний Аполлинарий вписывается в традицию специфически латинскую, которая легко прослеживается на протяжении III и IV веков и у Аммиана Марцеллина, и у «Scriptores Historiae Augustae».

В предложенной Сидонием концепции императорской власти по сути дела нет ничего им самим придуманного, оригинального, все ее элементы мы легко можем найти в латинской литературе предшествующих эпох. Ее важность возникает из самого момента ее изложения Сидонием Аполлинарием, т.е. строго накануне падения Западной Римской империи. Актуализация этой концепции, в действительности, является знаком несогласия, разделяемого, без сомнения, большей частью галльской аристократии, с той эволюцией, которую претерпевала императорская власть за последние полтора столетия. Дух «византинизма» день ото дня все сильнее проникал в собственно римскую традицию, которая на западе никогда не исчезала, не забывалась, и которой, по возможности, старались следовать, по крайне мере, в кругах знатных интеллектуалов. Сам факт столкновения двух плохо согласующихся между собой концепций императорской власти расшатывал духовное и политическое единство западного мира именно в тот момент, когда оно было так необходимо, и в значительной мере этим объясняется та относительная легкость, с которой удалось возникнуть и утвердиться на территории Западной Римской империи романо-варварским королевствам. Наконец, новая власть в создающихся романо-варварских королевствах гораздо в большей степени, нежели власть императорская, могла ответить на еще одно сильное чувство, которое играло все большую роль на протяжении V в. и которым пронизаны сочинения не только Сидония Аполлинария, но и многих его современников. Речь идет о чувстве местного, провинциального патриотизма, значение которого для дальнейшего развития Запада сложно переоценить.

Во втором параграфе «Сидоний Аполлинарий и провинциальный патриотизм» мы пытаемся ответить на вопрос, ответ на который совершенно не очевиден: отдавал ли знатный галло-римлянин предпочтение своей большой или малой родине? В более широком контексте речь идет о том, можно ли увидеть в нем духовного предтечу Григория Турского и его современников. Позиция, которой придерживается Сидоний Аполлинарий, двойственна, но тем самым она и интересна, поскольку помогает нам пролить свет на проблему становления новой королевской власти на землях империи. Галло-римляне сначала осознали свою особость внутри империи до того, как сделали это же уже вне ее. Затем они идентифицировались, но не с франками, т.е. варварами как таковыми, а с меровингской королевской властью, т.е. с той монархической властью, которая пришла на смену власти императорской и которую они считали, не без оснований, способной обеспечить выживание той социальной группы, того сообщества, которое отделилось от империи.

До сих пор мы, в основном, говорили о его концепции императорской власти. Но, что представляла собой империя в его понимании? Восточная часть в расчет уже не принималась: Рим уступил ее Авроре. От Западной части следует отделить Африку, занятую Гензерихом. Испания, как таковая, вообще мало интересует Сидония Аполлинария. Таким образом, остаются только Галлия и Италия. Это то, что касается политической географии. В морально-этическом или духовном смысле империя для него это определенный образ и стиль жизни. Произведения Сидония Аполлинария представляют собой ценнейший источник, описывающий организацию жизни того социального круга, к которому он принадлежал, т.е. сенаторской аристократии. Империя – это та рамка, внутри которой проходит ее жизнедеятельность, она, по сути, является одним большим «полисом» в собственно античном смысле слова. Отсутствие каких бы то ни было христианских аллюзий, вообще чего-то связанного с религией, является чрезвычайно характерной и показательной чертой его панегириков. Возводя образ идеального princeps к Траяну, Сидоний Аполлинарий имплицитно отрицает всякую идеологию христианской империи. Он мечтает об империи, которая представляла бы собой pax romana, а не tempora christiana. Империя для Сидония Аполлинария – это аристократическая империя, причем в двух смыслах. Во-первых, в том, что касается главы империи, то империей должен управлять достойнейший, и эта тема, как мы уже видели, подробно разрабатывается в панегириках. Во-вторых, речь также должна идти о сохранении прав и привилегий всех знатных фамилий империи. Империя – это жизненное пространство аристократического круга, а также пространство достойной карьеры.

В третьем параграфе «Сидоний Аполлинарий и варварская королевская власть» на основе анализа писем Сидония Аполлинария реконструируются, как он представлял себе нарождающуюся королевскую власть. До этого времени в латинской литературе существовал устойчивый топос варварской королевской власти, подобно тому, как существовал, например, топос тирана. Король или вождь германцев оценивался с точки зрения его отношения к империи; как всякий варвар, он рисовался черными или белыми красками, в зависимости от его perfidia или fides. Под пером Сидония Аполлинария германская королевская власть делает первый шаги из эпохи героической и воинственной, чтобы войти одним из важнейших элементов в новую политическую и социальную систему. В своих письмах Сидоний Аполлинарий произносит одно из важнейших ключевых понятий – civilitas. Сидоний Аполлинарий, говоря о civilitas Теодориха II, хочет специально подчеркнуть, что вестготский правитель уже доказал свою принадлежность к римскому миру. Конечно, речь еще не идет о том, чтобы Сидоний Аполлинарий приписывал одно из качеств, присущих императору, вестготскому королю. Однако эта первая встреча civilitas и «варварского» правителя сама по себе достойная внимания уже, безусловно, является признаком того, что rex и королевская власть больше не воспринимаются как нечто абсолютно чуждое римской традиции и системе ценностей.

Сидоний Аполлинарий никогда прямо не говорит о крушении Западной Римской империи, но мы также видели, что он всегда отдавал себе отчет в происходящих событиях, никогда не жил мечтами и не строил иллюзий. Он прекрасно понимал, какие новые центры силы возникли и поднимаются, он видел, как усиливалось и распространялось влияние вестготской королевской власти, и оставил нам доказательства этого своего понимания: от идеализированного, окрашенного римской политической философией портрета Теодориха II, к признанию, впрочем, без чрезмерной симпатии и аффектации, могущества Эйриха.

В четвертой главе – «Авит Вьеннский и концепция христианской королевской власти: от rex gentis к princeps christianus» – рассматривается концепция христианской королевской власти, разработанная в сочинениях епископа Вьеннского Авита. В первом параграфе «Писатель и его время» говорится о жизни и деятельности Авита, который родился около 460 года и принадлежал к тому поколению, которое вошло во взрослую жизнь уже после падения Западной Римской империи. Религиозное образование у Авита, как кажется, было гораздо более основательным, чем у Сидония Аполлинария, что нашло свое отражение во всех сочинениях Авита, в том числе и в его стихах, которые были вдохновлены исключительно эпизодами из Ветхого Завета. Очень часто религиозные интересы определяли и его политическую позицию.

Письма Авита и некоторые другие источники свидетельствуют, что епископ Вьенна не довольствовался исполнением своих пастырских обязанностей, но очень внимательно следил за всем, что происходит за пределами бургундского королевства. Те усилия, которые он прикладывал с целью обратить короля Гундобада в истинную веру, нельзя полностью объяснить ни его желанием спасти душу короля, ни заботой о спокойствии и безопасности христиан-католиков королевства, поскольку Гундобад не был агрессивным последователем арианства. В настойчивости Авита не последнюю роль играли соображения из области высокой политики, обращение короля вписывалось в более широкую программу действий, направленных на повышение международного статуса и престижа бургундской королевской власти, на включение ее в число доминирующих на текущий момент политических сил. Переход короля в истинную веру и определение характера его отношений с империй составляли два основных элемента плана, который мог бы обеспечить выживание королевства бургундов. Сделать образ королевской власти более утонченным, соответствующим духу времени, четко определить функции и обязанности этой власти, такова была главная цель Авита, на достижение которой он сосредоточил все свои помыслы, направлял все силы, талант писателя, в этом видел свой пастырский долг.

Письмо, которое Авит написал Хлодвигу сразу после его крещения, является самым ранним из трех сохранившихся свидетельств, рассказывающих об этом событии. Факт обращение короля франков в истинную веру предоставил Авиту прекрасный повод и возможность изложить некоторое количество своих соображений и идей, из которых складывается его концепция христианской королевской власти. Неудивительно, что практически повсеместно обращение короля в ортодоксальное христианство влекло за собой важные следствия в виде существенных изменений в концепции королевской власти, что очень тонко почувствовал Авит на примере Хлодвига. С редкой проницательностью он оценивает все значение события. В его глазах Хлодвиг становится первым представителем новой плеяды королей. Обращение Хлодвига это не только событие его личной биографии, отблеск этого события падает на всех королей, и в частности, на короля Бургундии. Решение, принятое Хлодвигом, меняет роль и значение королевской власти, и Авит скорее хочет увидеть в нем идеальную модель, достойную подражания, нежели завоевателя, которому обращение в истинную веру развязало руки и предоставило право вмешиваться в дела других королевств. Хлодвиг устанавливает свою власть на новых основаниях и указывает путь своим преемникам. Авит провозглашает, таким образом, на примере Хлодвига, новую истину и новое положение вещей: отныне reges Запада могут исполнять по отношению к христианской вере ту же роль, которую издавна исполнял император. Через принятие ортодоксального христианства королевская власть становится, по крайней мере в том, что касается религиозной стороны, формой правления соотносимой с римским идеалом.

Во втором параграфе «Patria nostra vester orbis est”: Авит и королевская власть в Бургундском королевстве» анализируется переписка Авита с Гундобадом и его сыном Сигизмундом. В письмах перед нами предстает великолепно образованный человек, эрудит и интеллектуал, проникнутой высокой культурой античного мира, преданный римской концепции romanitas, целью которого было определить морально-этические и духовные рамки королевской власти. Как мы знаем, Авит был не единственным, кто ставил перед собой такие задачи, но, кроме того, он находился со своими правителями в очень тесных, дружеских отношениях. Следует признать, что Авиту повезло найти в Гундобаде приятного и заинтересованного собеседника. Король проявлял интерес к теологическим проблемам и охотно обращался к Авиту за разъяснением темных и запутанных вопросов. С Сигизмундом дело обстояло по-другому. Принц был обращен Авитом в истинную веру, и епископ Вьеннский, будучи его духовным отцом, испытывал к нему чувство самой искренней привязанности. Адресованные ему письма написаны в совершенно иной тональности и полны искренней заботы и нежности, конечно, не без некоторой литературной вычурности и манерности. В этих письмах перед нами предстает довольно объемный и детальный портрет Сигизмунда, гораздо более подробный и цельный, чем портрет его отца Гундобада.

Осуществить обращение бургундских королей в ортодоксальное христианство являлось главной целью и надеждой Авита. Для епископа подобная задача представляется вполне естественной. В действительности же Авит преследовал цель более возвышенную и более грандиозную. Он выступал скорее как теоретик, а не как выразитель сиюминутных интересов. Королевства стали уже реальностью политической жизни, Галлия разделена границами новых государств. Короли все меньше и меньше кажутся чужеземными завоевателями, они вполне справляются со своими функциями главы государства, поддерживая структуру общества. Религия, арианство или язычество, остается последним связующим звеном между ними и их германскими корнями. Обращение в ортодоксальное христианства должно привести к появлению нового короля и нового типа королевской власти. Именно поэтому, и в случае с Гундобадом, и в случае с Хлодвигом, Авит, говоря об обращении, акцентирует именно аспект разрыва с национальным и родовым прошлым, а не переход к обновленной жизни: из rex gentis ортодоксальное христианство должно сделать princeps christianus. Авит предчувствовал намечающиеся изменения, когда писал об обращении Хлодвига, но ему так и не удалось убедить Гундобада. Но зато с Сигизмундом его мечта осуществилась. По мнению Авита королевская власть Сигизмунда должна уходить корнями в два источника – империю и ортодоксальное христианство.

Авиту не удалось создать новую христианскую королевскую власть, о которой он так мечтал. Однако разработанная им модель этой власти остается одним из интереснейших свидетельств политической мысли конца античности и раннего средневековья. Конечно, он не политический мыслитель в том смысле, что он не создал разработанной теоретической базы для своей концепции, не синтезировал идеи, с ней связанные. Но мы старались показать, что вся его деятельность направлялась идей христианской королевской власти, возможность реализации которой он сначала связывал с Хлодвигом, а затем с Сигизмундом. Авит был человеком своего времени, человеком переходной эпохи. Тогда как все его жизненные принципы, образование, воспитание, происхождение ориентировали его на верность прошлому, он сумел точно предугадать судьбу германской традиции королевской власти. Достаточно сказать, и это делает ему честь, что он входит в очень ограниченное число тех людей, правоту которых подтвердило время. Его концепция христианского короля появилась слишком рано, и не потому что он был ее предвестником или первооткрывателем, а потому что он хотел слишком стремительно перенести на германских владык теорию христианского императора. Несмотря на все свои устремления и замыслы, он оставался, по сути, человеком античного римского мира. Прежде чем дойти до необходимого уровня христианской зрелости, которой он так желал, королевская власть должна была набраться опыта, пройдя через многие испытания. Еще при жизни Авита очень интересный опыт создания другой концепции королевской власти состоялся в Италии.

В пятой главе – «Эннодий Павийский и национальная королевская власть» – рассматривается концепция королевской власти, созданная Эннодием, принадлежавшим, как и Авит Вьеннский, к первому поколению, сознательная жизнь которого началась уже после крушения Западной Римской империи. Эннодий, по сути дела, никогда не был политиком, политические теории его не слишком интересовали, поэтому его отношение к тем или иным политическим событиям, концепциям, идеям требуется реконструировать. В первом параграфе «Риторика и политика» анализируется образ короля Теодориха Остготского, созданный в сочинениях Эннодия. Сидоний, создавая портрет Теодориха II, доводит его до литературного совершенства, которое в состоянии оценить искушенные читатели. Он наделяет своего героя всеми характеристиками значительной исторической личности, способной убедить римское общество признать его своим, и тем самым, увидеть в нем de facto законного преемника императоров. Эннодий в Панегирике использует несколько иные средства, поскольку он обращается непосредственно к монарху и должен учитывать, создавая образ короля, его ожидания и возможную реакцию. При этом нельзя упускать из виду, что панегирик это не только устойчивая литературная форма, но и важная составная часть придворного церемониала. Он является одним из существенных элементов ритуала, окружавшего греко-римского монарха. Впрочем, то, что в случае с императором, давно уже стало ритуалом, приобретает, применительно к варварскому королю, новое значение, независимо от содержания и от литературного качества произведения. Таким способом утверждается, что власть достигается не только в результате завоевания, что она опирается не только на силу оружия, но умеет также слушать и голос рассудка.

«Житие Епифания» – самое объемное произведение Эннодия и, бесспорно, самое важное, наряду с Панегириком, для нашей темы, – содержит немало интересующих нас сведений, хотя Теодорих и не является в нем главным героем. Что же хотел показать Эннодий? Уж, конечно, не модель святости, которой необходимо следовать: он совершенно не предлагает всем епископам становится дипломатами. В целой серии произнесенных речей епископ Павии предстает перед нами не как соперник или оппонент, а скорее как мудрый и доброжелательный наставник королей. При этом антивизантийская позиция автора проявляется со всей возможной наглядностью. В первую очередь, целью написания «Vita Epiphani» является стремление Эннодия оказать поддержку новому порядку вещей на Западе, предъявив для этого авторитетную фигуру святого епископа, много способствовавшего установлению указанного порядка.

Особое внимание обращается на скрытое, незаметное на первый взгляд, глубокое единство между Vita и Панегириком, особенно если рассматривать их под углом зрения социального функционирования литературы. Сверхзадачу обоих произведений можно сформулировать практически одинаково: и там, и там автор стремится внушить мужество римлянам, вернуть им веру в силу их традиционной системы ценностей. В общем и целом «Vita Epiphani» готовит появление Панегирика: в «Vita Epiphani» Епифаний уже выступает перед королями так же, как сам Эннодий будет выступать перед Теодорихом. Искушенный ритор знает, и готов объявить это во всеуслышание, что красноречие еще может править миром, влиять на него и изменять его. Ораторское искусство действенно и потому необходимо. Епифаний устанавливает согласие между королями; Эннодий в Панегирике приводит в порядок и определяет основные понятия, фиксируя в совершенной риторической форме исторический образ короля готов, как это будет делать после него Кассиодор. Панегирик продолжает и развивает идеи, уже появившиеся, хотя бы в виде намека, в «Vita Epiphani». Эти сочинения следует рассматривать последовательно, выстраивая определенную линию, которая ведет нас от темной эпохи конфликтов между королями и императорами, между королями как таковыми, до славного политического равновесия, установившегося в царствование Теодориха.

В сочинениях Эннодия мы видим, каким образом италийский патриотизм и идея империи постепенно становятся несовместимыми. Впрочем, все царствование Теодориха будет сопровождаться непрерывной борьбой приверженцев этих двух позиций. Эннодий, конечно же, без всяких колебаний принимает сторону короля. Тем самым мы, во-первых, имеем в виду, что он принимает сторону Теодориха, а во-вторых, в более общем смысле, что представления об империи у него подменяются новой концепцией королевской власти. Эннодий продолжает процесс, начатый Сидонием Аполлинарием. Эннодий прекрасно отдает себе отчет в том факте, что Запад стал, с момента смещения последнего императора, областью, где правят различные reges. Император теперь является ни больше, ни меньше, чем одним из них. Правила политической игры с этого времени начинают существенно меняться. Речь идет уже не о том, чтобы защитить права империи, понимаемой как единственный авторитет, источник и носитель власти, но о том, чтобы обеспечить согласие между правителями. В изложении Эннодия проявляется осознание того, что отношения между правителями должны строиться на основе новой морали. До сих пор существовал идеал хорошего правителя, всем были известны обязанности императора по отношению к своим подданным. Хороший или плохой император всегда остается императором, если только он достиг власти законным путем, он всегда является воплощением majestas populi romani. Сущность же королевской власти иная. Для Епифания и Эннодия королевская власть, не имеющая, по сути, оснований в римской государственной традиции и римской системе ценностей, могла найти себе необходимую опору только в христианской традиции. Это вовсе не значит, что императору, преемнику Августа, пришел на смену король, преемник Давида. Пока все проще, речь идет только о том, что король должен вести себя так, как подобает доброму христианину. Подробно разбирая текст «Vita Epiphani» мы старались показать, каким образом в литературном произведении отразился постепенный переход в конце V в. от империи к королевской власти. Причем, как это обычно и бывает, произведение не только отражало, но и формировало новую реальность, закрепляя ее в риторически выверенном слове.

Во втором параграфе «Rex genitus” Теодорих» рассматривается, какими средствами создает Эннодий литературный портрет, риторический образ главного героя и творца этой новой реальности – короля остготов и правителя Италии Теодориха. Панегирику, написанному Эннодием в честь Теодориха, выпала судьба стать одним из последних примеров в долгой истории лаудативного жанра, однако, по существу, он не похож ни на один из предшествовавших ему образцов. Для сравнения с ним скорее подходят произведения авторов близких по времени к Эннодия, таких, как, например, Авит Вьеннский, или другой уроженец Северной Италии, Венанций Фортунат.

Теодорих – король. Он стал королем по праву рождения, а не вследствие благоприятного стечения жизненных обстоятельств. Эннодий называет его rex genitus. С помощью этого определения проводится четкое отличие Теодориха от любых узурпаторов, прежде всего от Одоакра. С другой стороны, королевский титул Теодориха у Эннодия никогда не связывается с управлением определенным народом: Эннодий нигде не говорит о Теодорихе как о rex Gothorum. В целом в произведениях Эннодия вообще практически не содержится никаких указаний на готское присутствие в Италии, все, что связано с готами, тщательно заретушировано. Теодорих является королем, потому что, во-первых, он сын короля, во-вторых, потому что он обладает присущими королю от рождения неотъемлемыми природными качествами, и, в-третьих, потому что он развил в себе выдающиеся доблести и достоинства, необходимые королю.

На все эти темы у Эннодия накладывает тема наследственной передачи королевской власти. Королевская власть, являющаяся бесспорной прерогативой и неотъемлемой принадлежностью Теодориха, в каком-то смысле отделяется, абстрагируется от его готского происхождения. Но это ни в коей мере не мешает ей передаваться по наследству. Для Эннодия, королевская власть Теодориха, это не готская королевская власть, управляющая Италией, и которая должна получить свое продолжение. Речь идет о том, чтобы имела продолжение именно власть Теодориха над Италией, а не об обеспечении прочного положения потомкам Тиудимера. Прирожденный правитель, он делает в Италии то, ради чего появился на этот свет, находит здесь исполнение своего предназначения, находит дело, соответствующее его самым честолюбивым ожиданиям и амбициям. Но его власть ограничивается пределами Италии, она не обладает универсализмом императорской власти.

Логическое завершение концепция христианской королевской власти Теодориха получает в Панегирике. Эннодий утверждает, что в характере королевской власти Теодориха есть элемент первенства, превосходства (princeps) и религиозная составляющая (sacerdos). Теодорих умеет отдавать Богу Богово, и в ответ получает от него успех. Mansuetudo представляет собой христианизированную версию civilitas или clementia. Образ королевской власти обогащается существенным христианским элементом. Власть короля не является сугубо светской, а сам король – не предводитель орд завоевателей. Эта концепция власти, только еще намечающаяся у Эннодия, в недалеком будущем окажется чрезвычайно плодотворной. Таким образом, Эннодий различает два существенных аспекта в королевской власти: первый – назовем его патриотический или национально-италийский, и второй – религиозный, причем последний не существует сам по себе, но является следствием той защиты и покровительства, которое Теодорих оказывал римской церкви.

Позиция Эннодия, как это обычно и бывает в переходные периоды, не свободна от определенной амбивалентности. Историки новейшего времени чаще всего основное внимание уделяли его «имперскому консерватизму». И это действительно так, за доказательствами далеко ходить не надо. Уже на основании Панегирика мы можем составить целый список выражений, типичных для сочинений императорской эпохи: princeps venerabilis, status reipublicae, majestas tua, numen tuum. Однако тут же мы видим рождение нового взгляда на короля и королевскую власть. Интересно также отметить, что нигде, даже в Панегирике, Эннодий не стремился вписать Теодориха в череду императоров, скорее, он даже им его противопоставляет. Для него Теодорих это не новый Траян или новый Тит, каковыми он станет позднее для Кассиодора. Масштабная конструкция «Variae», отвечающая имперским амбициям Теодориха, порывает с курсом на постепенную и добровольную эволюцию, на которую надеялся и над которой работал Эннодий. Отодвигая на задний план империю и римскую имперскую идеологию, Эннодий пытается соотнести Теодориха с эллинистической традицией и сравнивает его с Александром Македонским. Таким образом, Эннодий включает Теодориха в более широкий философский контекст эллинистической традиции королевской власти, в которой империя оказывается в известном смысле лишь частным случаем. В итоге Теодорих становится вписанным в античную традицию rex, дополненную новыми существенными элементами, источником для которых явились италийский патриотизм и христианская мысль.

В шестой главе – «Rex Theodericus princeps. Образ королевской власти в остготской Италии: миф и история» – рассматриваются теоретические основания королевской власти в Остготском королевстве. Цель данной главы – не показать, как функционировало Остготское государство и что оно собой представляло в реальности, а попытаться очертить тот литературный образ, который это государство получает под пером Кассиодора. В первом разделе «Флавий Кассиодора: политик в контексте эпохи» рассматривается политическая биография Кассиодора. Отметим, что «Variae» дают нам уникальную возможность увидеть не только то, чем была остготская монархия сама по себе, но и чем она хотела быть, и, наконец, то, какими средствами конструировался или даже режиссировался ее образ одним из наиболее образованных людей эпохи. Именно этот последний аспект интересует нас прежде всего. Иными словами, мы рассмотрим «Variae» как попытку вписать новое королевство в традиционную римскую систему ценностей и римскую же систему государственного управления.

При этом следует иметь в виду, что недостаточно разделить конкретную государственную практику, где главной движущей силой был сам Теодорих, и теорию, в которой приоритет отдается риторике Кассиодора. Риторика выступает здесь не как средство передачи стереотипных приемов мышления, а сам Кассиодор оказывается не просто панегиристом, прославляющим принципы государственного строительства, осуществляемые Теодорихом. Риторика Кассиодора не была ни пустой, ни раболепной, поскольку она сама по себе является создательницей определенного образа королевства и идеи королевской власти. Если политические идеи Кассиодора и не провоцировали открытый конфликт с империей, то, по крайней мере, влекли за собой осторожную двусмысленность в «конституционном» плане. Начиная с того момента, когда власть станет осуществляться, сообразуясь с идеалами общества и опираясь на божественное покровительство, она получает необходимые условия для легитимизации. Она больше не нуждается в императорском утверждении. Высказанные нами только что соображения напрямую касаются времени правления Теодориха. Однако Кассиодор служил и трем его преемникам: Аталариху, Теодату и Витигису. За те десять лет ситуация кардинально изменилась, и «Variae» оказываются наиболее подробным свидетельством того, какие изменения претерпевают за эти годы представления о королевской власти. Идеал просвещенного принцепса не реализовался, и после смерти Теодориха Кассиодор предугадал появление нового типа королевства, где основной акцент будет поставлен на династическом принципе. Фактически до конца, до того, пока еще можно было надеяться на воплощение в жизни его идеала, он оставался, в общем и целом, верен дому Амалов и своим взглядам на судьбы Рима и Италии.

Во втором параграфе «Regnum nostrum imitatio vestra est”: концепция королевской власти Теодориха» отмечается, что основное идеологическое напряжение «Variae» заключается в тонкой стилистической игре автора на королевском титуле Теодориха и его преемников. Задача Кассиодора состояла в том, чтобы стереть всякую память о rex Gothorum и создать вокруг титула rex систему гармонично связанных с римской традицией ассоциаций. Желая представить Теодориха идеальным сувереном, Кассиодор был вынужден создавать его по императорской модели, так как она представляла тогда собой единственно возможный и допустимый идеал правителя. Кассиодор не копировал напрямую императора. Обнаруживающееся сходство является результатом использования одной и той же модели, одного и того же, сложившегося за века существования греко-римской цивилизации, архетипа. Доказательством служит определенный схематизм и отсутствие индивидуальных черт в портрете Теодориха в «Variae». Король обладает всеми добродетелями, которые соответствуют его положению государя римлян. Оппозиция Romani и gentes или barbari заключается в оппозиции двух способов правления, и Теодорих должен соответствовать образу идеального правителя, который зависит от того, кем он правит. Теодорих есть то, что он есть, не потому, что он является представителем императора, а потому, что он управляет римлянами. Кассиодор обращается к далекому прошлому, к эпохе принципата — монархии, соответствующей римским традициям и римскому духу. Легитимность Теодориха проистекает не из императорского назначения, а из следования типу правления, соответствующему национальному самосознанию римлян. Хронологически находясь уже за империей, с точки зрения политической философии мы оказываемся на стадии, предшествующей оформлению политической теории эпохи домината. Модель, которой следует Кассиодор, это модель Траяна.

Мы не рискуем утверждать, что для Кассиодора империя уже не существует как территориальное единство или объединяющее духовное начало. Тем не менее, уловить глухую неприязнь к Византии в «Variae» порой можно. В некоторых документах, не предназначенных для передачи в Константинополь, империя часто называется Oriens или Graecia. Употребление этих географических наименований для обозначения Восточной Римской империи ставит под сомнение признание Константинополя в качестве метрополии. Некоторые политические круги в остготской Италии испытывали, как кажется, недоверие к Константинополю. Италию и Византию можно рассматривать как связанные друг с другом, но фактически независимые государства, объединенные, тем не менее, общими представлениями об идеальной высшей власти.

В третьем параграфе «Rex Theodericus princeps» анализируется, по разным источникам, соотношение титулов rex и princeps применительно к Теодориху. Игра этими титулами часто оказывается средством подчеркнуть политическую автономию Италии от Константинополя. Использование термина princeps для обозначения короля косвенно приравнивает Теодориха к императору. Подобное словоупотребление указывает, что Кассиодор рассматривает королевскую власть в остготской Италии как магистратуру. Если принимать во внимания употребление существительных и прилагательным, то именно в период правления Теодориха, и даже несколько позже, термин princeps служит в «Variae» для указания на политический идеал Кассиодора. Если princeps оказался более предпочтительным термином, чем rex, то этот выбор был, безусловно, соотнесен с идеалом, выраженным в res publica. Кассиодор еще находится в плену собственно античных представлений, сохранявшихся до Григория Великого, согласно которым, с одной стороны, res publica, libertas, Romani cives, а с другойgentes, servi или subjecti; с одной стороны, princeps, с другой – rex. Для рождения идеала соотносимого с собственно rex необходимо, чтобы умерли идеи гражданства, политической свободы, образа правления, достойного римлян, вся римская система ценностей, воплощенная в romanitas. Искусственное и в значительной степени теоретическое сохранение античных идей, которым характеризуется правление Теодориха, сдерживает появление политического идеала, связанного с rex.

В четвертом параграфе «Функции королевской власти» рассматриваются все возможные аспекты деятельности монарха в остготской Италии. Для Теодориха было очень важно постоянно подчеркивать, что он одинаково относится как к римлянам, так и к готам. Он стремился быть справедливым правителем для всех своих подданных, старался, чтобы население Италии постоянно ощущало внимание и заботу своего монарха. Судя по «Variae», Теодорих принимает самое активное участие в управлении страной, вникая во все проблемы. Он приказывает, советует, поощряет, отчитывает и поучает. С одной стороны, Теодорих провозглашает себя защитником традиционных римских прав и свобод, приверженцем civilitas, с другой – власть короля фактически ограничивается только его добрыми намерениями. Король концентрирует в своих руках все нити управления государством. Система управления Италией копирует императорскую систему организации государственной власти.

В пятом параграфе «Королевская власть в остготской Италии после Теодориха» речь идет о тех изменениях, которые претерпела идеология королевской власти после смерти Теодориха. Кассиодор, безусловно, надеялся, что систему управления, сло­жившуюся в предыдущее царствование, можно будет сохранить, а настойчиво повторяющаяся мысль о царственности династии Амалов являлась, с одной стороны, уступкой готам, а с другой, попыткой защитить эту систему от радикально настроенной части готской аристократии. Результаты реакции готов после смерти Теодориха нам хорошо известны. В итоге эта реакция приведет к краху сначала династию, а затем и все королевство. Радикально настроенные готы стремились разорвать молчаливый договор, связывающий Теодориха и его наследников с римлянами. Прославляя род Амалов, Кассиодор вовсе не делал шаг в их сторону, а пытался сражаться с ними на их собственной территории. Он творит красивую легенду, показывая древность рода Амалов и их исконную связь с Римом и империей, стараясь внушить готам уважение к делу, начатому Теодорихом, и заставить продолжать политику, основные идеи которой были для него так дороги. Поэтому мы не видим противоречия в том, что Кассиодор апеллирует к национальной истории готов и одновременно говорит чаще, чем когда бы то ни было, о bonus princeps, ссылаясь при этом на Траяна. Он стремится согласовать изменившиеся обстоятельства со своей теорией. Единство и политической карьеры Кассиодора, и литературной композиции «Variae» можно наглядно представить себе, если согласиться с предположением, что путеводной нитью его деятельности и мысли являлась созданная им концепция королевской власти, естественно, претерпевшая существенные изменения почти за сорок лет, но связанная с династической преемственностью в роде Амалов и ориентированная на идеалы принципата.

В седьмой главе – «Иордан и падение дома Амалов» – нашей целью является понять не только то, как Иордан интерпретирует последние эпизоды готской драмы, но и то, чем вызвано само обращение автора, в столь сложных обстоятельствах, к мифологическому и историческому прошлому народа, стоящего на краю пропасти. В первом параграфе «Загадки жизни и творчества» речь идет об основных моментах биографии Иордана и об обстоятельствах, при которых была написана «Гетика». Множество загадок, окружающих фигуру Иордана, оставляют мало надежды на то, чтобы можно было посмотреть на произведение сквозь призму личности его автора. То немногое, что можно извлечь из его сочинения, не сообщает о нем практически никакой информации. Иордан был по происхождению «варваром», уроженцем придунайских областей, и это объясняет выбор латинского языка для написания «Гетики». Его обращение означало, что, оставаясь мирянином, он соблюдал некоторые правила монашеской жизни. Он жил в Константинополе, или, по крайней мере, он какое-то время там находился, что позволило ему перечитать и законспектировать двенадцать книг «Истории готов» Кассиодора. По всей видимости, нам следует согласиться с А. Момильяно, который считает, что Иордан не был персоной первого ряда, ему не была уготована роль выдающегося политика или дипломата. По мнению исследователя, Иордан был переводчиком и послушным орудием в руках той части италийской аристократии, которая бежала в Константинополь, и на чью позицию решающее влияние оказывали Кассиодор и представители знатного рода Анициев.

Иордану присущ «катастрофический» взгляд на историю, в этимологическом смысле этого слова. Он единственный автор, кроме комита Марцеллина, на которого Иордан во многом ориентируется, написавший о падении Западной Римской империи, он же пишет и о падении Амалов. В «Getica» основное внимание уделяется перемещению, которое, начавшись на острове Скандза, привело готов в конечном счете к тому, чтобы растворится в великом потоке человеческой истории. «Гетика» Иордана, хотя мы и говорим о произведении вторичном, тем не менее, оставляет у читателя ощущение целостности своего замысла. Мы не видим в ней ни скорби, ни сожаления, ни раскаяния: нигде не звучит мысль, что падение остготского королевства в Италии это крушение прекрасной возможности, несправедливость судьбы и т.п. Дойдя до той точки, где они сейчас находятся, готы больше не могут иметь собственной истории: они в каком-то смысле исчерпали все возможности, вложенные в судьбу народа. Тотила, взявшись за оружие, восстает не против воли императора, а против воли судьбы. С другой стороны, Иордан подчеркивает, что Тотила не ограничился боями с императорской армией, а обрушился на римлян и на всю Италию, которая, в сущности, и является его королевством. Тем самым автор демонстрирует, что король отступился от готского прошлого, основанного на дружбе с римлянами: его попытка против воли Провиденья продлить историю готов, оказывается спором с естественным и неизбежным ходом вещей.



Во втором параграфе «Долгий путь готов» высказывается предположение, что говорить собственно об истории готов в связи с сочинением Иордана не совсем корректно. То, о чем он повествует, является скорее рассказом о долгом пути народа, который в своем многовековом движении на запад входит в контакт и пересекается с историей других народов. Безусловно, очень соблазнительно предположить, что Иордан действует в интересах императорской пропаганды, стараясь объяснить действия Юстиниана мотивами очень достойными, даже рыцарскими. Но все, что происходит с готами, настолько четко и логично укладывается в общую концепцию, которой придерживается Иордан относительно их судьбы и предназначения, что говорить только о пропагандистских целях не приходится. Окончательная развязка явилась следствием развития всей предшествующей истории готов, а не только ее последнего акта. При этом мы не можем называть Иордана сознательным фальсификатором, он не выдумывает прошлое готов. Речь идет только об угле зрения, об избранном способе изложения и словаре, через которые проявляются его намерения. Автор стремится систематизировать, обобщить и сделать более внятными весьма хаотические данные готской традиции, расположив их в определенном порядке вокруг главной темы: в первом случае таковой был прогресс цивилизации у готов, во втором – величие королевской власти. В то же время Иордан показывает, что он понимает историю готов не как последовательность отдельных эпизодов, но как логично выстроенное целое. С острова Скандза в Италию приходит тот же самый народ, который несет на себе груз своего прошлого и своего предназначения. Начиная с 410 года, разворачивается заключительная фаза истории готов. Столкновение с империей ощущается теперь как неизбежное. Отныне готы утверждаются в самом сердце империи: вестготы занимают Галлию и Испанию. Вскоре Теодорих установит свою власть над Италией. И это уже конец гонки: meta cursus. Судьба готов оказывается более или менее тесно связанной с судьбой империи.

В третьем параграфе «Теодорих Великий и последний акт готской драмы» мы подходим к основному вопросу: каким видит Иордан историческое значение остготского королевства в Италии? Многие моменты в «Гетике» свидетельствуют о желании Иордана представить Теодориха не как исключительную личность, которая стремительно ворвалась в римскую историю, чтобы осуществить в ней свое предназначение, ни с чем несравнимое, но как правителя, который выполнял, в свое время и в соответствии со сложившимися обстоятельствами, роль главы народа готов. Иордан хорошо знает, что Теодорих увел за собой только часть своего народа, но речь идет об ударной группе, о тех, кто продолжил предначертанный путь. В течение некоторого времени благодаря Теодориху и небольшому остатку тех, кто последовал за ним, готы еще находились на исторической арене. Единственное новшество состоит в том, что с Теодорихом это желание выжить сконцентрировалось в одном человеке. Теодорих выступает в этом смысле наследником и воплощением всей готской традиции: он подводит ее итог, и он ее воплощает. Кассиодор стремился заретушировать скрытый конфликт между римлянами и готами. Отсюда прославление Теодориха как великого представителя великой династии. Когда пишет Иордан, эти мечты уже ушли в прошлое. Историка волнуют совершенно иные проблемы. В центре внимания – конфликт между империей и gens, т.е. посторонним, чужим народом. Иордан имеет в виду, что конфликт между gens Gothorum и gens Romanorum это конфликт исконный, источник и причины которого коренятся в происхождении каждого из этих двух народов. Ситуация приближалась к тому, что решить этот конфликт можно было уже только силой оружия. Таким образом, Иордан фактически развеивает иллюзии, порожденные в эпоху правления Теодориха. Смерть Теодориха отмечает для Иордана границу, за которой стремление готов к независимости или, другими словами, но о том же самом, их отказ войти в большую историю, позволив империи поглотить себя, становится преступным. Вывод, к которому приходит Иордан, полностью вытекает из всего предшествующего изложения. Готы, которые, начиная со Скандзы, уклонялись от потока истории, попались в западню, расположившись в Италии. Эта древняя земля не должна была быть завоевана. На этой земле Regnum Gothorum разбилось о память об Imperium Romanum. Полное отсутствие у Иордана того чувства, которое можно было бы назвать западным патриотизмом, что мы наблюдаем у Авита Вьеннского, у Эннодия, у Сидония Аполлинария, очень примечательно для автора, пишущего на латинском языке. В этих условиях ему было трудно понять мистическую основу союза Теодориха с Италией. Константинополь, в его глазах, – это центр мира, где собираются все народы «подобно пробивающимся со всех сторон волнам, объединенным в общий поток». Рим и Равенна в расчет больше не принимаются. Таким образом, не стоит преувеличивать значение падения Западной Римской империи. Размещение готов в Риме ни в коей мере не означает translatio regni в их интересах. Иордан убежден в вечности и универсализме империи. Подобное направление мыслей, которое можно было бы назвать легитимистским, Иордан подкрепляет теорией, опирающейся на историю. Под действия императора в Италии он подводит теоретическую базу, основываясь на собственном толковании истории готов и на своей концепции империи.

В восьмой главе – «Нетрадиционность традиции: Венанций Фортунат и поэтический образ королевской власти Меровингов» – речь идет об образе королевской власти у последнего поэта, принадлежащего к большой риторической школе, Венанция Гонория Клементия Фортуната. Основной вопрос, который требует прояснения, заключается в том, какими средствами и из какого материала Венанций Фортунат конструирует свой образ королевской власти. Именно в поиске ответа на этот вопрос и состояла основная задача данной главы. Венанций Фортунат отходит от позднеримской традиции стихотворного панегирика, последними представителями которой были Клавдиан и Сидоний Аполлинарий. Когда поэт обращается к правителям, или когда рассказывает о них, он не прибегает к средствам какого-то особого языка. Впрочем, может быть, так оно и надо, ведь если королевская власть является одним из элементов общества, пусть важнейшим, но одним из, то зачем говорить о ней как-то иначе, чем о епископах или сановниках. Единство поэтического видения Венанция Фортуната – а, следовательно, и его языка – определяется органическим единством его видения общества в целом.

В первом параграфе «История и литература в стихотворных сочинениях Венанция Фортуната» мы обращаемся к трем десяткам стихов из одиннадцати книг Carmina, где так или иначе затрагивается тема королевской власти. Надо признать, что если мы хотим употреблять термин с абсолютной точностью, то говорить о панегириках у Венанция Фортуната не следует. Ни одно его сочинение так не называлось, не может сравниваться по тому, как оно выполнено, с панегириками Клавдиана или Сидония Аполлинария. Впрочем, не вызывает сомнений, что, кроме как в эпиталаме Сигиберту, Венанций Фортунат никогда и не пытался подражать торжественно-официальным стихотворным панегирикам поздней античности. Это доказывает и избранная им стихотворная форма – элегия. Таким образом, мы должны признать, что Венанций Фортунат обращается в своем творчестве к новому жанру – стихотворному восхвалению, – предшественники которого, как представляется, должны быть найдены в литературе вандальской Африки. Вопрос литературной формы здесь очень важен, так как именно требованиями формы объясняется разница содержания традиционного панегирика и стихотворений Венанция Фортуната в честь королей. Панегирики, написанные гекзаметром, имеют точки соприкосновения с эпопеей, где повествование, историческое содержание, историческое ядро занимают важное место. В то время как в названных стихотворениях Венанция Фортуната нарративная часть либо очень небольшая, либо вовсе отсутствует. Поэта больше интересует личность короля и те чувства, которые он вызывает, нежели совершенные им деяния. Может быть, впрочем, он поступает так по необходимости, ибо эпический материал в биографиях преемников Хлодвига найти, прямо скажем, непросто.

Историческое содержание, которое скрывается за панегирическим фасадом сочинений Венанция Фортуната, состоит не из великих сражений, но из дипломатических комбинаций, междоусобного соперничества, братоубийственных войн, заговоров, интриг, прочих темных и деликатных сюжетов, которые лучше было излагать в элегических дистихах, нежели в героических гексаметрах, и скорее намеками, нежели амплификацией. Большой заслугой Венанция Фортуната является то, что он не пытался уклониться от трудностей неприятного сюжета. Он всегда излагал сюжет правдоподобно, уважая, в основных линиях, психологию своих персонажей, в полном соответствии с правилами античной риторики. Конечно, он преувеличивал некоторые детали, но он их не выдумывал, или, что было бы еще хуже, он воздерживался от приведения своему материалу мифологических параллелей. И в то же самое время, мы можем оценить, какое место занимает в сочинениях Венанция Фортуната династия Меровингов, чему и посвящен второй параграф «Короли династии Меровингов: портреты на фоне эпохи».

В панегириках Венанция Фортуната содержится некоторое количество подтекстов, аллюзий на современные ему события, которые не должны были ускользать от понимания современников. Однако когда мы приступаем к рассмотрению портретов королей, содержащиеся в этих панегириках, нам приходится констатировать чрезвычайно высокую степень единообразия. Естественно, Венанций Фортунат очень далек от специфического реализма Григория Турского. Бесполезно искать у него, что отличает Сигиберта от Хариберта, и их двоих – от Хильперика. Применительно к ним троим, одинаково говорится об их справедливости, мужественности, щедрости и т.п. Самое значительное отличие состоит в том, что автор отдельно хвалит литературную одаренность Хильперика. И если при всем том, все три панегирика существенно различаются между собой, то это объясняется отнюдь не тем, что героями являются разные монархи. Ибо в основе всех трех панегириков лежит один и тот же образ идеального правителя. Однако этот идеальный монарх рассматривается под разными углами зрения благодаря различным литературным приемам. Сказывается так же и то, что образ короля, без ощутимых модификаций все же варьируется в зависимости, как от литературной эволюции поэта, так и от обстоятельств, в которых он находится. Таким образом, необходимо реконструировать в первую очередь то, что можно назвать духовной атмосферой каждого сочинения.

В третьем параграфе «Король в галльском обществе эпохи Меровингов» рассматривается образ короля таким, каким он предстает в произведениях Венанция Фортуната не сам по себе, а в связях и отношениях с обществом, епископами, знатью, народом. Rex и princeps это те два слова, которые чаще всего используются для обозначения короля; однако rex встречается гораздо чаще, как, впрочем, и у Григория Турского. Princeps употребляется только двенадцать раз, чаще всего в панегирике Хильперику. В этом же значении мы встречаем rector, также как и множественное число regna в значении reges, впрочем, подобные примеры были и в классической латыни. Венанций Фортунат, безусловно, не теоретик власти. Конечно, у него есть представление о том, какими качествами должен обладать хороший правитель: pietas, bonitas, gravitas. Как видим, набор довольно банален. Он всегда подчеркивает справедливость правителей. Однако гораздо отчетливее, чем в описаниях правителей, его личные представления о королевской власти проявляются в выборе слов. Для Венанция Фортуната слово rex означало не только высшую власть в Галлии его времени, но оно также включает в себя воплощение целого комплекса философских и морально-этических понятий, объединяемых некой гармоничной целостностью. Кроме того, для Венанция Фортуната в понятии rex соединяются две взаимодополняющие идеи, которые часто повторяются: идея dominus и идея pater. Политический идеал Венанция Фортуната – это патриархальная королевская власть. Может быть, именно в этом следует искать глубинные основания того, что его так мало интересует Хлодвиг. Его муза не вдохновляется славой оружия. И когда он вынужден об этом говорить, можно сказать, он делает это скрепя сердце. Его риторика сглаживает впечатление, которое могли бы произвести военные успехи правителя на формирование образа короля. Основные функции короля – это управлять (regere) и защищать (tueri): подобное понимание, столь же простое, как и этимология титула rex, исключает всякие соображения престижа, военных предприятий, стремления к личной славе.

Вместе с Венанцием Фортунатом в Галлию проникает и там утверждается теория христианской королевской власти, отвечающая запросам эпохи. На очень многое ему удалось взглянуть изнутри, понять и ощутить гораздо глубже, чем Григорию Турскому. Венанций Фортунат сумел выявить и подчеркнуть религиозно-этические основания той системы, на которую Григорий Турский всегда поглядывал с подозрением. Конечно, Венанций Фортунат очень вольно обращался с фактами. Но если рассматривать созданный ими образ эпохи на предмет его соответствия истине смысла, то как раз Венанций Фортунат окажется историком, а Григорий Турский – поэтом.

В девятой главе – «Григорий Великий и новый миропорядок» – рассматривается новый этап в истории представлений о сущности и роли королевской власти в государствах, возникших на территории Западной Римской империи, начавшийся с Григория Великого. Именно в это время после разнообразных опытов и теоретических построений концепция христианской королевской власти обретает законченную форму, которая, конечно же, еще будет уточняться и развиваться в течение всего средневековья, но ее основные положения и контуры останутся уже неизменными. Именно сочинения Григория Великого, взятые в их совокупности, сформировали тот образ мысли и способ восприятия окружающего мира, на которые ориентировалось все средневековье, и которые оказали существеннейшее влияние на все сферы духовной и общественной жизни, включая политическую. Заслуга Григория Великого состояла в том, что он сумел подняться над конкретными, исторически обусловленными условиями, и предложить своим современникам целостную концепцию человека и мира, основанную на принципах и ценностях христианства, в которой, в силу в том числе и его личного опыта, размышления над природой, сущностью и функциями власти занимали важное место. Из писем перед нами вырастает образ папы Григория Великого, внимательно изучающего королевскую власть, стремящегося определить ее этические основы, ее телеологический смысл. Таким образом, Григорий Великий, волею судеб оказавшийся в точке пересечения империи и королевской власти, оказывается исключительно чутким и беспристрастным свидетелем продолжающегося состязания между этими двумя типами и формами власти.

В первом параграфе «Григорий Великий между империей и варварскими королевствами» мы стремились показать, каким образом Григорий Великий определял место королевской власти в общем порядке мироздания. Все время пребывания его римским епископом Григорию постоянно приходилось балансировать между верностью старому порядку и осознанием необходимости перехода к новому мироустройству, между Западом и Востоком. Его карьера строилась между этими двумя полюсами. Конфликт, разразившийся между императором Маврикием и папой Григорием, имеет очень глубокие корни, причины его лежат отнюдь не на поверхности, да и сам он, по сути дела, является частным случаем в долгой истории противостояния и соперничества Востока и Запада. Маврикий был верным и последовательным продолжателем дела Юстиниана и его политики отвоевания территорий у варварских королевств. Григорий, без сомнения, считал эту политику мало реалистичной. Кроме того, от его понимания не ускользало, что сама империя уже давно стала скорее восточной, нежели Римской. Окончательная реставрация империи в Италии обещала обернуться господством греков над римлянами. Перед лицом этой империи, в которой он явно чувствовал себя неуютно, Григорий видит подъем западных королевств и понимает, что должен выстраивать с ними отношения, должен развернуться к ним, именно к новым королевствам и их правителям, а не к варварам. Григорий является слишком римлянином, он слишком пронизан идеями и традициями римской государственности, чтобы позволить себе впасть в наивную апологию по образцу Сальвиана. Он обращается к королям и королевам, надеется и рассчитывает на их сотрудничество и поддержку, чтобы через них оказывать влияние на духовенство и народ. Новизна этого типа отношений, новизна самого подхода Григория к сотрудничеству с правителями варварских королевств, как кажется, недостаточно отмечена исследователями.

В первую очередь, политика, выстраиваемая Григорием на западном направлении, является его реакцией на разочарование империей. Моральный авторитет sanctissima Respublica, как говорил Григорий, теперь подкреплялся полностью христианизированным Западом, подконтрольным в делах духовным апостольскому престолу. В сложившемся раскладе короли романо-варварских королевств Запада начинают играть далеко не последнюю роль. Григорий стремится их просвещать, давать им советы, а при случае не забывает и польстить. На фоне империи, он не просто наблюдает, но активно участвует в становлении нового единого христианского мира, включающего в себя прежде абсолютно разрозненные королевства. Империя – это огромный механизм, очень старый, не склонный к сомнениям, а уж тем более к покаянию, все помыслы которого связаны исключительно с этим миром, что всегда приводит к неизбежным конфликтам с Богом или его служителями. Королевская же власть – институт молодой, формирующийся, легче поддающийся влиянию. При этом, например, королевская власть у вестготов непосредственно освящена кровью мученика. Однако, мы должны особо отметить, что интерес, проявленный Григорием к установлению тесных контактов с правителями новых королевств на Западе, сам по себе совершенно еще не означает, что Григорий когда-либо отказывался считать империю предпочтительной и наиболее достойной формой политической организации.

Во втором параграфе «Григорий Великий и идея империи» мы ставим своей целью исследовать, чем была империя для Григория. Уже сам язык, который Григорий обычно использует, чтобы говорить об империи, служит безусловным доказательством того, что эта тема для него чрезвычайно важна, а империя занимает исключительное положение в его теоретических построениях. Он определяет ее такими словами, как: sancta, pia или christiana respublica, christianissimum imperium. Империи, по крайней мере, в теории, присуще качество всемирности, универсальности. По представлениям Григория, фигура императора необходима для существования этого мира, для нормального функционирования всего универсума. По мнению Григория, существуют две опоры, два принципа, гарантирующие сохранение универсального характера единого мира: Церковь и император. Согласно концепции Григория, универсализм является также неотъемлемым атрибутом Церкви, и ни один патриарх не может претендовать на то, чтобы быть единственным воплощением этого атрибута. Ведь, в конечном счете, патриарх Константинопольский стремится именно к тому, чтобы, использую в свою пользу этот универсализм Церкви, основать для себя духовную империю. Если ему позволить это сделать, то у императора появится конкурент. Чрезвычайно показательно, что Григорий Великий выступает в этом вопросе с позиций, как бы заранее возражая против претензий на универсальный суверенитет в духовных делах, на который будут претендовать его собственные преемники, что и приведет, в конечном итоге, к хорошо известному противостоянию между империей и западным патриархатом, более известным как папство. Так что тезис о том, что Григорий скорее является последним папой античности, нежели первым папой средневековья, получает весомое подтверждение.

Таким образом, Григорий стремится утвердить свою веру в универсальную империю, прекрасную теорию, хрупкость которой на практике он прекрасно понимает. Обращаясь к творениям Блаженного Августина, обращаясь к Библии, Григорий возводит новое здание. В конечном счете, Григорий творит новый образ политического сообщества. И если в этой новой конструкции империя продолжает существовать, то уже не как историческое наследие прошлого, но как необходимость, проистекающая из общего миропорядка. Основанный на морально-этических нормах идеал rex будет центром этой концепции. Мы находимся в той временной точке, когда после веков ожидания и обманутых надежд христианство уже в состоянии вдохновить новую политическую теорию.

В третьем параграфе «Концепция власти в сочинениях Григория Великого» рассматривается теория происхождения и конца власти, которую предлагает Григорий, вновь обратившийся к патристической традиции, исходя из Священного писания и из здравого смысла. С Григорием Великим вновь возрождается традиция теоретической мысли, перенесенной в политическую сферу, восходящая к античной философской традиции. Политическая деятельность Григория Великого, заключалась не только в исполнении обязанностей римского епископа и главы христианского мира Запада, но также и в построении своей политической теории. Эта теория не ориентирована на конкретные личности или общественные институты, она включает в свою орбиту самые разные политические формы, не делая, как правило, различий между империей и королевской властью. Требования, формулируемые им, относятся как к одной, так и к другой. Обязательные для следования правила распространяются и на императора, и на королей, и на епископов. Характерной чертой политической мысли Григория является стремление к унификации, которое не стоит, однако, путать с теократическими интенциями. В первую очередь данное обстоятельство зависит от того факта, что Григорий в своих построениях исходит из идеи служения: король, император или епископ имеют одних и тех же подданных, и чтобы заботиться об их благе, уважая их достоинство, методы также должны быть одинаковыми. Григория чрезвычайно волнует проблема выполнения этих общих правил еще и потому, что власть не должна вредить тем, кто ей обладает. Ибо, какой бы ни была власть, она подвергает своих носителей одним и тем же опасностям.

Григорий уделяет очень большое внимание этической проблематике власти, характеристике тех этических норм, которым должны следовать власть имущие, причем рассмотрение этих норм происходит в двух аспектах: по отношению к другим, т.е. к зависимым, и по отношению к самим себе. Григорий, первый автор со времени падения Западной Римской империи, который начал творить свою политическую теорию на основе Священного Писания, который вновь обратился к патристической традиции, основательно забытой на Западе, и внимательно отнесся к сочинениям Блаженного Августина.

В четвертом параграфе «Христианская королевская власть и концепция миропорядка в сочинениях Григория Великого» рассматривается, прежде всего, каким образом соотносятся у Григория королевская власть и святость. То, что королевская власть имеет самое непосредственное отношение к святости, напрямую проистекает из принципа, приведенного нами выше: власть хороша сама по себе и заслуживает достойного воздаяния, если ею правильно распоряжаются. Однако не стоит забывать, что в своих аллегорических толкованиях, Григорий часто описывает королей как некое подобие святых. Подобная метафорическая или аллегорическая интерпретация rex придумана не Григорием. Она имеет свои истоки, как в языческой традиции, так и в христианской: Царство Божие сближается здесь с представлениями о царской власти стоического мудреца. Аллегорическая интерпретация rex и героическое мученичество Герменегильда наглядно свидетельствуют, что королевская власть находится в точке пересечения многочисленных силовых линий, иногда осознавая это, иногда нет. Цель Григория – придать королевской власти новое содержание. И это новое содержание рождается на стыке двух сфер. Первая – земная, человеческая, где король осуществляет свои функции и является воплощением угодной Богу власти, направленной на борьбу со злом. И затем, имеется сфера духовная, где король причастен к божественной королевской власти, отражением которой он становится. С одной стороны, светская королевская власть, ограниченная во времени, необходима для подданных, но подвергает своего обладателя риску погубить свою душу. С другой стороны, королевская власть есть предопределение свыше, призыв к совершенству и к Вечному Царству. Согласно этой концепции короли являются столпами, опорами мироздания: как это традиционно в античности, архитектурный, строительный образ используется для описания мироустройства.

Конечно, разумная осмотрительность не позволяла Григорию слишком определенно делать столь далеко идущие выводы. Хотя момент соответствовал тому, что мы могли бы назвать процессом перераспределения политических ценностей. Григорий не был, тем не менее, сухим прагматиком, сумевшим уловить веяния времени и угадать политические потребности. Напротив, достойно удивления, что его ви́дение королевской власти прекрасно гармонирует с его концепцией мироздания. В политической теории Григория король становится одним из важнейших, и даже необходимых, наряду с епископом, элементов мироустройства. Григорий, таким образом, начал прокладывать путь, которому суждено было стать магистральным, по которому в наступающем средневековье пойдут и во Франции, и в Англии, и в Испании, путь разума, без крайностей и крутых виражей, путь, который в итоге приведет к национальным государствам. И рядом с ним Каролинги предложат иной путь, по которому папа и император должны будут идти рука об руку, чтобы сообща править миром.

В Заключении суммируются выводы и подводятся общие итоги исследования. В данной работе мы попытались с помощью междисциплинарного анализа нарративных источников не только обрисовать общественные и культурные импликации формирования нового образа власти на Западе, но и показать, что рассмотрение этого образа в его социальном, политическом и культурном контексте, или, иначе говоря, «реконтекстуализация» этого образа, может привести нас к немаловажным выводам об особенностях общественного сознания, детерминировавших жизнь в регионах, пред­став­лявших собой исторический центр антично-римской цивилизации.

Диссертационное исследование посвящено людям закатной поры, писателям, государственным и церковным деятелям, историкам, теологам, их жизни, мироощущению, наследию. В то же время это работа о преодолении распада государства, культуры, наконец, цивилизованного мира; о вспомоществовании рождению нового мира и новой культуры, которое осуществили интеллектуалы, сумевшие – нет, не остановить разрушение, – но в этих условиях «переплавить» знание, перестроить самое мышление, переосмыслить систему образов, заставить служить слово созиданию культурного пространства и, в конечном итоге, убедить варваров – новых хозяев истории – в том, что им нужна почва в виде наследия великой цивилизации, ибо только так можно было преодолеть гибельный хаос и дать будущее этим молодым народам.

Полностью сложившая концепция королевской власти в том виде, в каком ее унаследуют средние века, покоится на трех основаниях: суверенное regnum, философский идеал rex и идея христианской королевской власти. Тот факт, что тот или иной аспект особо выделен, зависит от конкретной политической ситуации, от личности и темперамента автора, а также от законов того жанра, в котором он творил. Сопоставление текстов Сидония Аполлинария, Авита Вьеннского, Эннодия, Кассиодора, Венанция Фортуната и Григория Великого позволяет лучше понять значение каждого из них. Взятые по отдельности, они являются отражением индивидуального опыта автора, но, взятые в своей совокупности и последовательности, они выражают, при всех различиях, единую цель служения западной romanitas. Безусловно, не случайно, что у каждого из них становление нового типа власти на Западе вызывало активное движение мысли. Мы видим в этом проявление глубинной тенденции римского сознания и знак преемственности переходной позднеантичной культуры с предыдущими эпохами.

В нарративных памятниках отражается интеллектуальная активность эпохи. Для рассматриваемых нами авторов бесспорен тот факт, что они живут в решающий момент истории, в котором римская традиция загорается своими последними огнями, готовя и освещая путь в будущее. Несколько человек, сочинения которым мы исследовали в нашей работе, являются лишь малой частью из тех, кто трудился, чтобы сделать возможным и переносимым переход от империи к королевской власти. Если верно утверждение, что история состоит только из переходных эпох, тогда конец V и VI век являются таковыми par excellence. Ни одно из тех королевств, которые произошли непосредственно от угасающей империи, не сохранилось. Впрочем, во времена их порой эфемерного господства западный мир закалил свою душу. Черпая силы в непрерывной многовековой традиции, он сумел сохранить свою особость, и, сопротивляясь двум искушениям, «империи» и «германству», заложил основы будущего Европы: христианскую и национальную королевскую власть.

1   2   3   4   5