Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Образ власти на рубеже античности и средневековья: от империи к варварским королевствам




страница2/5
Дата15.05.2017
Размер0.9 Mb.
ТипАвтореферат
1   2   3   4   5

Практическая значимость работы заключается в том, что детальный анализ образа власти на рубеже античности и средневековья может дать представление о типах мышления когда-то преобладавших не только в отдельных регионах, но и в целом на Западе Европейского континента, и – в качестве своего рода культурных реминисценций – сохранившихся вплоть до наших дней. Ибо во многих рассматриваемых сочинениях мы можем уловить такие культурологически значимые мотивы, которые, вероятно, чрезвычайно важны и для понимания процессов формирования самосознания наших современников. Разработанные в диссертации методы анализа риторических источников могут явиться методологической базой для сравнительно-типологических исследований как в области античной и средневековой истории, так и в области общекультурных явлений и процессов. Материалы и выводы диссертационного исследования могут быть использованы при составлении общих курсов по истории древней Греции и Рима и по истории средних веков, а также при разработке спецкурсов с спецсеминаров по источниковедению и историографии позднеримской и раннесредневековой истории и при написании учебных пособий по данным дисциплинам.

Апробация работы. Диссертация обсуждена на совместном заседании кафедры истории древнего мира и учебно-научного центра антиковедения Института восточных культур и античности Российского государственного гуманитарного университета. Результаты исследования отражены в публикациях автора – двух монографиях (18,5 и 7,5 п.л.) и 43 статьях (включая 12 публикаций в изданиях, рекомендованных ВАК), общим объемом 53,2 п.л. Основные положения и предварительные результаты исследования докладывались автором на международных и всероссийских конференциях, проходивших в РГГУ, МГУ им. М.В. Ломоносова, ИВИ РАН, МГИМО (У) МИД РФ, РПГУ, НПГУ и др. Диссертация легла в основу спецкурсов, прочитанных в РГГУ и университете Фрайбурга (ФРГ), положения диссертации используются в общих и специальных курсах лекций по истории и источниковедению древнего Рима, которые автор читает на историко-филологическом факультете и в Институте восточных культур и античности РГГУ. Материалы исследования использовались при проведении занятий на международной летней школе «Компаративистика и риторические практики» (РГГУ–Оксфорд, 2006).

Структура исследования. Диссертация состоит из введения, девяти глав, заключения и списка использованных источников и литературы.
Основное содержание работы
Во Введении обосновывается выбор темы, ее актуальность и новизна, формулируются цель исследования и его задачи, обусловившие построение работы, определяются хронологические рамки и источниковая база работы, характеризуются методологические и теоретические принципы.

В первой главе«Источники, историография и традиция изучения» – дается подробная характеристика источников, используемых в работе, и историографической ситуации.

В первом параграфе «Характеристика источников» охарактеризован корпус источников, использованных при написании диссертации. Эти источники многочисленны и разнообразны. Основными историческими источниками для решения исследовательских задач, поставленных в настоящей работе, являются произведения позднеантичных авторов латинского Запада V–VI веков Сидония Аполлинария, Авита Вьеннского, Эннодия, Флавия Кассиодора, Иордана, Венанция Фортуната, Григория Великого, многие из которых до сих пор мало вводятся в оборот отечественной исторической наукой, а к некоторым из них в отечественной историографии не обращались никогда (Авит Вьеннский, Эннодий).

Авторы, свидетельства которых мы привлекаем в нашем исследовании, жили при различных королевских дворах Запада, за исключением, может быть, Иордана, о жизни которого нам известно очень. Среди наших авторов один римский папа и четыре епископа, один из которых – Сидоний Аполлинарий – успел некоторое время пробыть префектом Рима13. Единственный из них – Кассиодор – так и не принявший сан, закончил свои дни, тем не менее, в монастыре, много лет до этого верой и правдой прослужив нескольким остготским королям на высших государственных постах. Авит Вьеннский не занимал официальных должностей, но был ближайшим советником бургундского короля. Два самых скромных наших героя – Эннодий и Венанций Фортунат – поддерживали теснейшие связи с правящими кругами, а благодаря своему несомненному литературному таланту были приглашены ко двору составить и прочесть панегирики, один – Теодориху, второй – Хильперику. Иными словами, выбор авторов, к которым мы обращаемся, принимая во внимание систему ценностей данной эпохи, практически бесспорен.

Тот угол зрения, под которым мы рассматриваем данные памятники, существенно трансформирует традиционное видение истории, главным образом тем, что нас не столько интересует отличие одного королевства от другого, сколько общее направление развития идеи королевской власти со второй половины V до конца VI века. Речь идет о том, чтобы представить новую политическую систему Запада не как данность, явившуюся результатом завоевания, – что, впрочем, вполне возможно, – но как вопрос, поставленный современниками. Этот вопрос, или, скорее, целый комплекс вопросов, присутствует в той или иной форме во всей литературе этого времени, и лишь ответы различаются в зависимости от конкретных людей и обстоятельств.

Впрочем, все изучаемые нами авторы соединены географией, социальными условиями, культурой и даже, иногда, родственными связями. Прежде всего, все они – римляне, и это немаловажная деталь. Конечно, и среди германцев были образованные люди, но их размышления над проблемами королевской власти до нас не дошли, да и неизвестно, имелось ли что-нибудь подобное вообще, так что будем считать эту тему сугубо римской. Почти все эти авторы были уроженцами Италии или Галлии, т.е. происходили из двух регионов, которые играли центральную роль в последние века империи. При этом Италия и Галлия переживают с конца V века подлинный литературный подъем. Из Италии выходят Кассиодор, Венанций Фортунат и Григорий Великий. Галлия дает Сидония Аполлинария, Авита Вьеннского и Эннодия. Еще важнее, кто из них входил в число clarissimi: Сидоний Аполлинарий, Авит Вьеннский, Кассиодор, Григорий Великий. Эннодий и Венанций Фортунат, хоть и более скромного происхождения, тем не менее, поддерживают, как мы уже говорили, очень тесные контакты с сенаторской аристократией, в последних научных работах о которой подчеркивается сплоченность и политический вес этого круга после падения империи14. Наконец, принадлежность к одному и тому же социальному слою влечет за собой общность культуры.

Во втором параграфе «Историография и традиция изучения» выделен ряд проблем в современной исторической науке, которые имеют непосредственное отношение к теме диссертационного исследования. Наверное нет необходимости специально останавливаться на том, какой интерес для нашего времени представляет история поздней античности V–VI веков, когда на смену старому порядку приходил новый. Х. Блок пишет: «В современной нам исторической ситуации легче понять те эпохи, когда рушились вековые традиции, а общество переживало один кризис за другим»15. Но в то же время в это период на исторической арене действовала целая плеяда заметных фигур в сфере политики, культуры, религии.

Научная литература, посвященная конкретным аспектам проблемы и крупнейшим деятелям культуры середины V–VI века, рассматривается в тексте работы, что дало возможность в данном разделе ограничиться лишь обзором основных направлений интерпретации в историографии, преимущественно новейшей, общих проблем эпохи перехода от античности к средневековью и роли античной традиции в формировании нового образа власти в романо-варварских королевствах, пришедших на смену Западной Римской империи.

Основоположником научного подхода к проблемам истории поздней Римской империи, пробудившим интерес к этому периоду, следует назвать Э. Гиббона, выдвинувшего множество догадок и предположений, часть которых подтверждается и развивается современной наукой. Говоря о причинах падения Рима, историк выделяет следующие аспекты: нашествия варваров, прогрессирующее военное ослабление Рима, отрицательные последствия принятия христианства. Характеризуя политический строй Римской империи как «абсолютную монархию, прикрывающуюся республиканскими формами»16, Э. Гиббон считает, что равновесие внутренних сил, между военной знатью, традиционной общиной и просвещенной элитой оказалось нарушенным, что привело страну, в конечном счете, к гибели. В общий контекст причин падения империи Э. Гиббон ставит и принятие христианства, привнесшего в духовную жизнь общества религиозную нетерпимость и вражду к инакомыслию, что способствовало, в свою очередь, упадку науки, культуры и искусства17. Взгляды Э. Гиббона, вызвавшие бурную полемику сразу же после первой публикации, продолжают оказывать сильное воздействие на современную историографию18.

В послевоенное время на западе появился целый ряд общих трудов по проблемам перехода от античности к средневековью. В центр этих исследований было поставлено выяснение причин падения Западной Римской империи, роли христианства и церкви в поздней античности и падении Рима, вопросы, связанные с преемственностью между античной цивилизацией и средневековьем. В этих трудах уделяется значительно меньше, чем прежде, внимание роли церкви и христианства в поздней античности и в большей степени акцентируются социально-экономические вопросы19.

Особо следует остановиться на капитальном труде А. Джонса20, представляющем кропотливое исследование всех сторон жизни поздней Римской империи. Автор старается разобраться во всей множественности причин падения Римской империи, уделяет большое внимание социально-экономическим и политическим проблемам, специально останавливается на событиях религиозно-политической борьбы. Важный вывод А. Джонса состоит в том, что история поздней Римской империи не была историей декаданса21. События, касающиеся непосредственно интересующих нас персонажей, автор, как правило, излагает бегло и в традиционном ключе, но в то же время этот труд содержит множество интересных деталей по истории взаимоотношений христианства и язычества, важных для понимания особенностей религиозно-политической борьбы в общем контексте истории поздней Римской империи.

Несмотря на актуальность проблемы, несмотря на обилие общих и частных исследований, наука все еще далека от понимания тех перемен, которые совершались в римском обществе, начиная с IV века, под влиянием побеждавшего христианства. «Пока еще никто не дал, – замечает А. Момильяно, – реалистической оценки влияния христианства на структуру языческого мира».22 В зарубежной научной литературе существует влиятельное направление, рассматривающее проблему падения Западной Римской империи и возникновения романо-варварских королевств, прежде всего, в рамках борьбы язычества и христианства с большим или меньшим «уклоном» в сторону истории церкви и христианской доктрины23. Объясняя причины окончательной победы христианства, А. Момильяно, один из крупнейших специалистов в этой области, констатирует сначала экономический спад империи, затем замечает, что поздняя Римская империя была основана на насилии, далее говорит о том, как церковь привлекала к себе талантливых людей, хотя она и не представляла собой здорового организма24. Правда, тезис об экономическом спаде в IV–V веках еще не доказан. Где, действительно, гарантия, что экономическое положение Римской империи в этот период стало хуже, чем в III в.? Напротив, А. Камерон в своей последней книге весьма аргументировано показывает сомнительность этого утверждения. Подробно исследуя хозяйство империи, он приходит к выводу, что экономическая ситуация в стране была достаточно стабильной25. Изучением проблемы развития христианства в Римской империи и христианизации различных слоев общества активно занимался Р. Мак-Маллен. Автор показывает процесс проникновения христианства в различные сферы жизни и, в конечном итоге, приходит к выводу, что новая религия не внесла значительные изменения в «светские сферы» жизни Римской империи26.

Победа христианства была обусловлена множеством причин, но один из факторов заслуживает особого внимания в силу его важности для понимания особенностей перехода Римской империи от античности к средневековью. Речь идет о трансформации высшего и наиболее консервативного слоя позднеримского общества – сенаторской аристократии. За последние тридцать лет вышли в свет несколько работ, посвященных аристократии поздней Римской империи. Помимо исследований, в которых делается попытка рассмотреть проблему в целом27, появлялись и работы, в центре внимания которых находятся отдельные представители сенаторской аристократии28. В ряде статей и книг рассматривается религиозный аспект проблемы, в частности вопрос о христианизации сенаторской аристократии29.

В русской дореволюционной историографии период перехода он античности к средним векам и культура поздней Римской империи получила лишь самое беглое освещение30. Отдельные факты использовались в очерках общего характера, однако идея, что античное наследие при переходе от древности к средневековью не было уничтожено полностью прозвучала у П.Н. Кудрявцева, Л.П. Карсавина, Н.А. Васильева. В то время не было написано ни одной специальной работы об Эннодии, Авите Вьеннском, Кассиодоре или Венанции Фортунате. Исключение составляет лишь деятельность Сидония Аполлинария и, особенно, Григория Великого, труды которого были изучены подробно и глубоко.

После революции в отечественной исторической науке имела место переоценка режима домината как фактической диктатуры узкого круга богатых землевладельцев-магнатов, сплотившихся вокруг неограниченной императорской власти, опиравшейся на мощный чиновно-бюро­кра­ти­чес­кий аппарат и армию. Это на практике и приводило к переоценке роли административно-бюрократического подавления, «всепроникающей» централизованной бюрократической государственности и деспотического характера императорской власти, оставляя в известной мере в стороне само общество, роль его общественных структур, «гражданского общества» в широком смысле.

Многие аспекты духовной жизни эпохи перехода от античности к средним векам глубоко и разносторонне исследованы отечественными учеными31. Особое значение для изучения этих вопросов имела статья С.С. Аверинцева «Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от античности к средневековью», в которой автор показал специфику мировоззренческих изменений, происходящих в эту эпоху, в сочетании с сохранением основных компонентов античной культурной традиции.

Большое значение для качественного сдвига в изучении всего комплекса проблем, связанных с переходом от античности к средневековью, имеет глубокая разработка самых разнообразных исследовательских проблем, осуществленная в трудах отечественных ученых Ю.Л. Бессмертного, Н.Н. Болгова, О.Р. Бородина, В.П. Будановой, А.Я. Гуревича, И.А. Дворецкой, И.В. Дубровского, М.М. Казакова, А.Р. Корсунского, Г.Л. Курбатова, Г.Г. Литаврина, М.Я. Сюзюмова, И.С. Филиппова, А.А. Чекаловой и др.

Большое внимание исследователей к социально-экономическим аспектам истории поздней античности привело к совершенно недостаточной разработке аспектов политических и идеологических. В целом, в отечественной историографии не столько решены, сколько поставлены проблемы изучения поздней Римской империи.

В.Т. Сиротенко исследовал историю международных отношений в Европе во второй половине IV – начале VI в.32 Автор вскользь касается некоторых интересующих нас вопросов, но сама политическая борьба во второй половине V в. получила в книге, на наш взгляд, недостаточно глубокое и полное освещение.

Обратимся теперь к рассмотрению научной литературы, посвященной основным проблемам истории позднеримской и раннесредневековой Италии V–VI веков, исключительно важного для дальнейшего развития Европы региона «диалога культур и цивилизаций». Являясь, наряду с Грецией, колыбелью античного мира, она стала передатчиком богатейшего наследия античности будущей средневековой цивилизации. Процессы трансляции культурного опыта, его трансформация и адаптация к потребностям времени представляют неизменный интерес для антиковедов и медиевистов.

Проблемы, связанные с процессом завоевания Италии остготами, и время правления короля Теодориха (493–526) давно дискутируются в научной литературе. Еще со второй половины XIX века этот период истории стал предметом яростных споров между представителями двух основных течений историографии XIX–XX веков – германистов и романистов. Эти направления историографии Остготского королевства продолжают развиваться и в современной зарубежной историографии. Однако, если в предшествующий период мы могли отметить создание трудов обобщающего характера, то с начала 60-х годов обнаруживается тяготение к большей дифференциации тематики, углубленному изучению частных вопросов. Следствием этого стало появление значительного количества небольших по объему работ, авторы которых часто ограничивались констатацией фактов или описанием отдельных сторон жизни общества. Современная зарубежная историография при трактовке вопросов, связанных с трансформацией античного наследия в Италии конца V – первой половины VI веков в значительной степени восходит к работам Л.М. Хартмана и Э. Штейна. Среди основных работ следует назвать книги Т. Барнса «История остготов»33, У. Гоффарта «Варвары и римляне»34 и К. Викхама «Раннесредневековая Италия»35.

В отечественной историографии к изучению Остготского королевства впервые обратился П.Н. Кудрявцев в известной книге «Судьбы Италии»36. Подробное исследование социально-экономического положения Италии в VI–VIII веках дано в книге П.Г. Виноградова «Происхождение феодальных отношений в Лангобардской Италии»37. Из исследований других отечественных ученых, затрагивавших вопросы, связанные с социально-экономическими и аграрными отношениями в остготской Италии, можно назвать книгу Д.М. Петрушевского «Очерки из истории средневекового общества и государства»38. Проблемы возникновения государства остготов в Италии рассматриваются в статье О.Л. Вайнштейна «Этническая основа так называемых государств Одоакра и Теодориха»39.

История формирования Остготского королевства в Италии в связи с общим процессом перехода от рабовладельческого общества к феодальному затрагивались в работах А.Р. Корсунского40, Е.М. Штаерман41, А.И. Неусыхина42, З.В. Удальцовой, И.А. Дворецкой43, М.Я. Сюзюмова44, Л.А. Котельниковой45, О.Р. Бородина46, З.В. Удальцовой47 и др.

Из трудов отечественных ученых для избранной темы особенно важны исследования В.И. Уколовой: фундаментальные монографии «Античное наследие и культура раннего средневековья (конец V – середина VII века)», «“Последний римлянин” Боэций», «Поздний Рим: пять портретов»48 и многочисленные статьи. В отечественной исторической науке В.И. Уколова является одним из немногих исследователей, работающих в русле концепции поздней античности, согласно которой этот период представляет особый этап в развитии античной средиземноморской цивилизации. Для нашей работы эта концепция, возникшая в 70-е годы ХХ века и наиболее активно развивающаяся в англо-американской историографии, имеет особое значение. Концепция поздней античности позволила выдвинуть ряд принципиально новых тем и существенно расширить репертуар источников, используемых для их рассмотрения. В разработке идеи поздней античности как особой исторической эпохи главную роль сыграли историки, представляющие британскую историографическую школу (Ав. Камерон49, Г. Бауэрсок, П. Хизар50, П. Гарнси51 и др.), среди которых особое место занимает крупнейших специалист по истории и культуре указанного периода – Питер Браун52. Дискуссии по поводу данной парадигмы могут оказаться весьма ценными для развития методик исторической интерпретации переходных эпох, уяснения условности концепта «упадка цивилизации» в истории, зависимости представлений об «упадке» от вкусов и источни­ковых предпочтений историка53.

Таким образом, проблемы формирования во второй половине V–VI веках нового образа власти в романо-варварских королевствах, возникших на территории Западной Римской империи, и роль в этом процессе политических идей поздней античности в отечественной историографии предметом специального исследования никогда не была. Имена Сидония Аполлинария, Авита Вьеннского, Эннодия, Кассиодора, Венанция Фортуната, Григория Великого встречаются в отечественной литературе, но до сих пор не дана достаточно полная и объективная оценка роли этих интересных личностей, ни разу под указанным углом зрения их сочинения не рассматривались, многие их труды не введены в широкий научный оборот. Данная работа не претендует, разумеется, на разрешение всех этих проблем, но само их наличие делает нашу задачу особенно интересной.

Во второй главе – «Королевская власть и политическая традиция латинского Запада» – рассматривается, каким образом формировалась и трансформировалась на протяжении императорской эпохи присущая Западу концепция идеального правителя. С этой целью мы обратились к сочинениям некоторых латинских авторов, придававших этой проблеме существенное значение. Избранный нами подход представляется нам предпочтительнее сугубо тематического исследования, поскольку позволил акцентировать вопросы литературной преемственности. Кроме того, проведено комплексное исследование ключевого для нашей темы слова – rex, его эмоциональной нагрузки, семантических коннотаций, исторического контекста, т.е. всего того, что направляло процесс возникновения новой идеи королевской власти, перешедшей затем из рассматриваемой эпохи в высокое средневековье. Нам важно показать, что за политическими потрясениями продолжает сохраняться преемственность стиля мышления, тем самым подчеркивая, что идея королевской власти возникла в римской политической мысли задолго до начала эпохи нашествий.

В первом параграфе «Концепция идеального правителя в латинской риторико-политической традиции» речь идет о реконструкции концепции монархической власти периода принципата. Данная политическая традиция представлена в большом количестве латиноязычных источников, из которых важнейшими для нашей темы являются «Панегирик Траяну» Плиния Младшего, галльские панегирики IV века и Scriptores Historiae Augustae. К ней же принадлежат Аммиан Марцеллин и Клавдиан, что особенно интересно, так как речь идет об уроженцах восточной части империи, принявших латинский язык и римские политические идеи. Все важнейшие аспекты интересующей нас темы появляются уже у Плиния Младшего с некоторыми частными особенностями, которые объясняются обстоятельствами написания Панегирика Траяну. Двумя веками позднее с той же самой системой взглядов, очень близкой к выраженной в «Панегирике Траяну», мы встречаемся в галльских панегириках и у Scriptores Historiae Augustae. Концепция императора, которой придерживался Аммиан Марцеллин, совершенно четко проявляется в описываемом автором противостоянии Констанция II и Юлиана. Из литературного портрета императора Валентиниана мы можем получить довольно подробное и четкое представление о том, чего ожидает Аммиан Марцеллин от императора, которого он ни низводит, ни превозносит. Самый главный упрек, который автор адресует Валентиниану, – суровость в отправлении правосудия. Но когда Аммиан Марцеллин переходит к главе, где описываются личные качества императора, римский характер его похвал сомнений не вызывает. Здесь мы снова встречаем тот же набор черт, которыми Плиний наделял Траяна.

Краткий обзор завершается несколькими наблюдениями над текстами крупнейшего поэта рубежа IV–V веков Клавдия Клавдиана. Творчество Клавдиана особенно примечательно откровенно враждебными выпадами в адрес Востока и концепцией императорской власти, производящей впечатление некоторого анахронизма. Современник Амвросия Медиоланского и Августина, написавший свои основные произведения уже после смерти императора Феодосия I, Клавдиан создает литературный портрет идеального императора в духе века Антонинов. Проблема состоит в том, если говорить об образе императора у Клавдиана, что этот образ, конечно же, не христианский, но он также и не языческий, он, если угодно, сугубо римский. Клавдиан стремился вызвать у своих слушателей чувство римского патриотизма, гордости за свою принадлежность к великой традиции любви к свободе. Все эти идеи сохраняются в сердцах западной сенаторской аристократии, которая, благодаря римской системе образования, главным образом литературно-риторического, живет культом римского прошлого.

Клавдиан стал последним придворным поэтом Запада до Сидония Аполлинария. Творчество Клавдиана свидетельствует, принимая во внимание, в том числе, и его претензии к Константинополю, о желании вдохнуть новые силы в традицию собственно римскую, почерпнув их из славного римского прошлого. Влияние Клавдиана на последующих авторов было гораздо более сильным, чем можно ожидать от придворного поэта. Его цитирует Августин, читает Сидоний Аполлинарий, подражает Венанций Фортунат.

Итак, таково было наследие, оставляемое четвертым веком веку пятому, накануне великой бури. Наметившееся движение в сторону римской реакции, временами принимавшее явную антивизантийскую направленность, сыграет в будущем немаловажную роль. Было бы, конечно, абсурдным видеть в нем причину распада имперской идеи, но было бы не меньшим абсурдом отрицать стойкость подобного стиля мышления и состояния умов в новых королевствах. Наметившиеся идеи прочно войдут в интеллектуальный багаж той части римской аристократии, италийской и провинциальной, которая примкнет к правителям романо-варварских королевств.

Во втором параграфе «Идея царской власти в римской традиции» рассматриваются те трансформации, которые претерпел образ царской власти в римской традиции до падения Западной Римской империи. Для гражданина Западной Римской империи в V веке римляне и варвары принадлежали, безусловно, к двум разным мирам. По этому поводу царит полное единодушие, мнения расходятся только по поводу того, какую позицию следует занимать по отношению к этому другому миру: одни склоняются к силовым решениям, другие призывают к мягкости и терпимости. В противостоянии этих двух миров язык, образ жизни и религия играют существенную роль. Однако ощущение собственно политических различий тоже, конечно, присутствует, как свидетельствуют литературные клише, представляющие данное противостояние двух миров в виде оппозиции императора и rex.

Конечно, когда мы начинаем читать сочинения авторов – современников эпохи становления романо-варварских королевств, то невольно вызывает удивление то уважение, с которым они относятся к королевской власти: соображения лести, как кажется, не являются достаточным объяснением, да и вообще в историческом процессе мало что можно понять, если заранее предполагать лицемерие и двуличность участников и свидетелей. В большинстве своем писатели VI века не рассматривают reges как что-то абсолютно чуждое или как воплощение скомпрометированной, недостойной уважения формы власти.

Действительно, во всех королевствах титул rex очень быстро стал единственным всеми признаваемым наименованием правителя. Как правило, язык не вводит в заблуждение. Очень рано мы замечаем, что правителя начинают называть просто rex, без добавления этнического детерминатива (например, rex Gothorum), более того, возникают новые конструкции типа rex Italiae или rex Spaniae, которыми подчеркивается, что король правит королевством, т.е. определенной территорией, а не конкретным народом. В то же самое время королевская власть усиленно романизировалась, усваивая управленческую практику Римской империи, также как и внешние формы репрезентации этой власти, происходит процесс, который условно можно было бы назвать «присвоением» римлянами королевской власти. По мере того как она перестает пониматься как германский властный институт, правящий германцами, преодолевает оппозицию princeps/reges, королевская власть оказывается в русле политических размышлений, основание которых уходит далеко в прошлое. Речь идет о той самой идеи королевской власти, проследить процессы развития которой является одной из основных задач нашего исследования. Эта идея, пройдя через взлеты и падения, удачи и провалы, займет в итоге свое законное место в качестве важного этапа в истории политической мысли, начало которой относится к эпохе эллинизма.

Как показывает анализ источников, сомнения, испытываемые авторами относительно возможности и способов употребления слова rex и производных от него применительно к императорской власти, начинают рассеиваться со второй половины IV века. Этот феномен обнаруживается равным образом и у языческих и у христианских авторов, так что можно предположить, что речь идет о магистральной тенденции развития языка и идеологии, даже если в каждом конкретном случае могут быть выявлены и какие-то частные причины, стимулирующие данные процессы. Впрочем, самое сознательное и очевидное смешение императорской и царской власти мы можем проследить у христианских авторов. В их сочинениях нередки случаи, когда императора называют rex. Царская власть, действительно, упоминается в Библии на каждой странице, причем не только когда речь заходит о правителях Израиля, или других владыках, но также и в качестве символа, образа, необходимого для передачи духовной реальности. Центральная идея Нового Завета заключается в объявлении грядущего Царства Небесного. Царская власть оказывается важным понятием в теологии и в духовной жизни христианства. Вполне возможно, что благодаря этому христианство могло способствовать сглаживанию пейоративных коннотаций, связанных с царской властью в римской традиции: и действительно, никаких следов этого негатива в начале V века уже не будет.

Заметим также, что наблюдения, сделанные в данной главе, вовсе не нацелены на утверждение, что размышления, теоретические построения и концепции авторов IV–V веков постепенно и скрыто подготовили финальную катастрофу. Безусловно, варварские вторжения сыграли свою роковую роль. Без них Западная Римская империя могла бы иметь те же перспективы развития, что и Восточная, однако, перед лицом испытаний, у Востока оказалось больше сил, больше ресурсов для сопротивления. В сложившихся условиях Западу повезло лишь в одном: в результате варварских вторжений сохранилась, хотя бы частично, прежняя социальная организация общества. Становление романо-варварских королевств не подорвало влияние римской и местной провинциальной, например, галло-римской аристократии, позиции которой непрерывно усиливались, начиная с правления императора Константина. Роль знати в становлении нового европейского мира была чрезвычайно существенной, именно она обеспечила определенную преемственность при переходе от империи к романо-варварским королевствам. Со своей стороны германская королевская власть, опираясь на родовые традиции, не могла предложить ничего, что было бы способно соперничать с политической мыслью побежденных. Это была, так сказать, чистая восковая табличка, на которой римляне могли оставить, или попытаться оставить, свой след.

В

1   2   3   4   5

  • Апробация работы.
  • Структура исследования