Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Новый Рим – столица ойкумены




страница1/2
Дата01.07.2017
Размер0.6 Mb.
  1   2
Прот. Владислав ЦЫПИН

СВЯТОЙ ИМПЕРАТОР ЮСТИНИАН И ЕГО ЭПОХА


Часть 1. 518–532 годы1

Новый Рим – столица ойкумены

В середине I тысячелетия от Рождества Христова запад Римской империи, захваченный германцами, поделившими его на варварские королевства, лежал в руинах. Там сохранились лишь островки и осколки эллинистической цивилизации, к тому времени уже преображенной светом Евангелия. У германских королей – кафолических, арианских, языческих – оставался еще пиетет перед римским именем, но центром притяжения для них был уже не полуразрушенный, опустошенный и обезлюдевший город на Тибре, а Новый Рим, созданный творческим актом святого Константина на европейском берегу Босфора, культурное превосходство которого над городами Запада было бесспорной очевидностью.





Карта Константинополя - Нового Рима

Исконно латиноязычные, а также латинизированные жители германских королевств усваивали себе этнонимы своих завоевателей и господ – готов, франков, бургундов, в то время как римское имя давно стало привычным для былых эллинов, уступивших свой исконный, питавший в прошлом их национальную гордыню этноним малочисленным на востоке империи язычникам. Парадоксальным образом впоследствии у нас на Руси, по крайней мере, в писаниях ученых монахов, «еллинами» именуются язычники любого происхождения, хотя бы и самоеды. Римлянами, или, по-гречески, ромеями, называли себя и выходцы из иных народов – армяне, сирийцы, копты, если они были христианами и гражданами империи, которая отождествлялась в их сознании с ойкуменой – Вселенной, не потому, конечно, что они воображали на ее границах край света, а потому, что мир, лежащий за этими границами, лишен был в их сознании полноценности и самоценности и в этом смысле принадлежал кромешной тьме – меону, нуждаясь в просвещении и приобщении благам христианской римской цивилизации, нуждаясь в интеграции в подлинную ойкумену, или, что то же, в Римскую империю. С этих пор новокрещеные народы, независимо от своего реального политического статуса, уже в силу самого факта крещения считались включенными в имперское тело, а их правители из варварских суверенов становились племенными архонтами, чьи полномочия проистекают от императоров, на службу которым они, по крайней мере символически, поступали, удостаиваясь в качестве вознаграждения чинов из дворцовой номенклатуры.

В Западной Европе эпоха от VI до IX столетия – это темные века, а Восток империи переживал в этот период, несмотря на кризисы, внешние угрозы и территориальные утраты, блистательный расцвет, отблески которого отбрасывались и на запад, потому только и не опрокинутый в результате варварского завоевания в материнское лоно доисторического бытия, как это произошло в свое время с микенской цивилизацией, разрушенной вторгшимися в ее пределы выходцами из Македонии и Эпира, условно названными дорийцами. Дорийцы христианской эры – германские варвары – стояли не выше древних завоевателей Ахайи по уровню своего культурного развития, но, оказавшись в пределах империи и обратив завоеванные провинции в руины, они попали в поле притяжения выдержавшей удары людских стихий сказочно богатой и прекрасной мировой столицы – Нового Рима и научились ценить узы, которые привязывали их народы к нему.

Эпоха закончилась усвоением франкскому королю Карлу императорского титула, а более точно и определенно – срывом попыток уладить отношения между новопровозглашенным императором и преемственным императором – святой Ириной – так, чтобы империя осталась единой и неделимой при наличии у нее двух правителей с одинаковым титулом, как это многократно бывало в прошлом. Провал переговоров привел к образованию отдельной империи на Западе, что, с точки зрения политических и юридических традиций, явилось актом узурпации. Единство христианской Европы было подорвано, но не разрушено окончательно, ибо народы Востока и Запада Европы оставались еще в течение двух с половиной веков в лоне единой Церкви.

Период, продолжавшийся от VI до рубежа VIII–IX веков, называют ранневизантийским по анахроническому, но еще употреблявшемуся иногда в эти столетия применительно к столице – и никогда к империи и государству – древнему топониму Византий, реанимированному историками нового времени, для которых он стал служить наименованием и государства, и самой цивилизации. В пределах этого периода его самым блестящим отрезком, его акме и апогеем стала эпоха Юстиниана Великого, которая началась с правления его дяди Юстина Старшего и завершилась смутой, приведшей к свержению законного императора Маврикия и приходу к власти узурпатора Фоки. Императоры, правившие после святого Юстиниана до мятежа Фоки, имели прямое или косвенное отношение к династии Юстина.



Правление Юстина Старшего

После смерти Анастасия на верховную власть могли претендовать его племянники магистр Востока Ипатий и консулярии Проб и Помпей, но династический принцип сам по себе ничего не значил в Римской империи без опоры на реальную власть и армию. Племянники, не имея поддержки со стороны экскувитов (лейб-гвардии), на власть, похоже, и не претендовали. Пользовавшийся особым влиянием на покойного императора препозит священной опочивальни (своего рода министр двора) евнух Аманций попытался поставить императором своего племянника и телохранителя Феокрита, для чего он, если верить Евагрию Схоластику, призвав комита экскувитов и сенатора Юстина, «передал ему великие богатства, приказав распределить их среди людей, особенно полезных и способных (помочь) Феокриту облечься пурпурной одеждой. Подкупив этими богатствами то ли народ, то ли так называемых экскувитов… (Юстин сам) захватил власть»[1]. По версии Иоанна Малалы, Юстин добросовестно выполнил поручение Аманция и раздал деньги подчиненным ему экскувитам, чтобы те поддержали кандидатуру Феокрита, а «войско и народ, взяв (деньги), не пожелали сделать царем Феокрита, но по воле Бога сделали царем Юстина»[2].






Юстин I на монете
По еще одной и вполне убедительной версии, которая, впрочем, не противоречит сведениям о раздаче подарков в пользу Феокрита, вначале у традиционно соперничающих гвардейских частей (технология власти в империи предусматривала систему противовесов) – экскувитов и схол – были разные кандидаты на верховную власть. Экскувиты подняли на щит трибуна Иоанна – соратника Юстина, который вскоре после аккламации своего начальника императором стал клириком и был поставлен митрополитом Гераклеи, а схолы провозгласили императором магистра militum praesentalis (армии, расквартированной в столице) Патрикия. Возникшая таким образом угроза гражданской войны была предотвращена решением сената поставить императором пожилого и популярного военачальника Юстина, незадолго до смерти Анастасия разгромившего мятежные войска узурпатора Виталиана. Экскувиты одобрили этот выбор, с ним согласились и схолы, и народ, собравшийся на ипподроме, приветствовал Юстина.

10 июля 518 года Юстин взошел на ложу ипподрома вместе с патриархом Иоанном II и высшими сановниками. Затем он встал на щит, кампидуктор Годила возложил на его шею золотую цепь – гривну. Щит был поднят под приветственные аккламации воинов и народа. Знамена взмыли вверх. Единственной новацией, по наблюдению Ж. Дагрона, было то обстоятельство, что новопровозглашенный император после аккламации «не возвратился в триклиний ложи, дабы принять инсигнии», но солдаты выстроились «черепахой», чтобы скрыть его «от любопытных глаз», пока «патриарх возлагал венец на его главу» и «облачал его в хламиду»[3]. Затем глашатай от имени императора огласил приветственное обращение к войскам и народу, в котором он призывал на помощь в своем служении народу и государству Божественный Промысл. Каждому воину было обещано по 5 золотых монет и по фунту серебра в подарок.

Словесный портрет нового императора имеется в «Хронике» Иоанна Малалы: «Он был невысокого роста, широкогрудый, с седыми кудрявыми волосами, с красивым носом, румяный, благообразный». К описанию внешнего вида императора историк добавляет: «опытный в военных делах, честолюбивый, но безграмотный»[4].

В ту пору Юстин приблизился уже к 70-летнему рубежу – по тем временам это был возраст глубокой старости. Он родился около 450 года в крестьянской семье в деревне Бедериане (располагавшейся близ современного сербского города Лесковаца). В таком случае он, а значит и его более знаменитый племянник Юстиниан Великий, происходит из той же Внутренней Дакии, что и святой Константин, родившийся в Наиссе. Некоторые историки родину Юстина находят на юге современного Македонского государства – около Битолы. Как древние, так и современные авторы по-разному обозначают этническое происхождение династии: Прокопий называет Юстина иллирийцем[5], а Евагрий и Иоанн Малала – фракийцем[6]. Версия фракийского происхождения новой династии представляется менее убедительной. Несмотря на название провинции, где Юстин появился на свет, Внутренняя Дакия подлинной Дакией не была. После эвакуации римских легионов из настоящей Дакии ее наименование было перенесено на провинцию, к ней примыкающую, куда в свое время и были передислоцированы легионы, оставившие завоеванную Траяном Дакию, а в ее населении преобладал не фракийский, но иллирийский элемент. К тому же в пределах Римской империи к середине I тысячелетия процесс романизации и эллинизации фракийцев уже завершился или завершался, в то время как один из иллирийских народов – албанцы – благополучно сохранился до наших дней. А. Васильев определенно считает Юстина иллирийцем[7]; в той или иной мере он был, конечно, романизованным иллирийцем. Притом что его родным языком был язык предков, он, подобно своим односельчанам и всем вообще жителям Внутренней Дакии, а также соседней Дардании, худо-бедно знал и латынь. В любом случае, Юстин должен был овладеть ею на воинской службе.

В течение долгого времени всерьез рассматривалась версия о славянском происхождении Юстина и Юстиниана. В начале XVII века ватиканским библиотекарем Алеманном была напечатана биография Юстиниана, приписанная некоему аббату Феофилу, названному его наставником. И в этой биографии Юстиниану усвоено имя «Управда». В этом имени легко угадывается славянский перевод латинского имени императора. Просачивание славян через имперскую границу в центральную часть Балкан в V веке имело место, хотя в ту пору оно не носило массового характера и не представлялось еще серьезной опасностью. Поэтому версия о славянском происхождении династии не отвергалась с порога. Но, как пишет А.А. Васильев, «рукопись, которой пользовался Алеманн, была найдена и исследована в конце XIX века (1883) английским ученым Брайсом, который показал, что данная рукопись, будучи составлена в начале XVII века, носит легендарный характер и исторической ценности не имеет»[8].

В правление императора Льва Юстин вместе со своими односельчанами Зимархом и Дитивистом, чтобы избавиться от нужды, отправился на военную службу. «Они пешком добрались до Византия, неся за плечами козьи тулупы, в которых у них по прибытии в город не находилось ничего, кроме прихваченных из дома сухарей. Занесенные в солдатские списки, они были отобраны василевсом в придворную стражу, ибо отличались прекрасным телосложением»[9]. Императорская карьера нищего крестьянина, фантастически немыслимая в средневековой Западной Европе, представляла собой явление заурядное и даже типичное для поздней Римской и Ромейской империи, подобно тому как схожие метаморфозы не раз повторялись в истории Китая.

Состоя на службе в гвардии, Юстин обзавелся наложницей, взятой им потом в жены, – Лупициной, бывшей рабыней, которую он выкупил у ее господина и сожителя. Став императрицей, Лупицина переменила свое простонародное имя на аристократическое. По язвительному замечанию Прокопия, «во дворце она появилась не под собственным именем (слишком уже оно было смешное), но стала именоваться Евфимией»[10].

Обладая храбростью, здравым смыслом, исполнительностью, Юстин сделал успешную воинскую карьеру, дослужившись до офицерского, а затем и генеральского чина. На служебном поприще у него случались и срывы. Один из них сохранился в анналах, поскольку после возвышения Юстина получил в народе провиденциальное истолкование. Рассказ об этом эпизоде включен Прокопием в его «Тайную историю». Во время подавления мятежа исавров в правление Анастасия Юстин находился в действующей армии, которой командовал Иоанн по прозвищу Кирт – «Горбатый». И вот за неизвестно какую провинность Иоанн арестовал Юстина, чтобы «предать его смерти на следующий день, но совершить это помешало ему… видение… Во сне к нему явился некто громадного роста… И это видение приказало ему освободить мужа, которого он… вверг в узилище»[11]. Иоанн вначале не придал значения сну, но сонное видение повторилось в следующую ночь и затем еще в третий раз; явившийся в видении муж грозил Кирту «уготовить ему страшную участь, если он не выполнит приказанного, и добавил при этом, что впоследствии… ему чрезвычайно понадобятся этот человек и его родня. Так довелось тогда Юстину остаться в живых», – резюмирует свой анекдот, основанный, возможно, на рассказе самого Кирта, Прокопий.

Аноним Валезия рассказывает еще одну историю, которая, согласно народной молве, предвещала Юстину, когда он уже был одним из приближенных к Анастасию сановников, верховную власть. Достигнув глубокой старости, Анастасий раздумывал о том, кто из племянников должен стать его преемником. И вот однажды, чтобы угадать волю Божию, он пригласил всех троих в свои покои и после ужина оставил их ночевать во дворце. «В изголовье одного ложа он повелел положить царский (знак), и по тому, кто из них выберет это ложе для отдыха, он сможет определить, кому отдать впоследствии власть. Один из них возлег на одно ложе, двое же других из братской любви легли вместе на втором ложе. И… ложе, где был спрятан царский знак, оказалось незанятым. Когда он увидел это, поразмыслив, он решил, что никто из них не будет править, и начал молить Бога, чтобы Он послал ему откровение… И однажды ночью увидел он во сне человека, который сказал ему: “Первый, о ком тебе будет сообщено завтра в покоях, и примет после тебя власть”. Так случилось, что Юстин… как только прибыл, был направлен к императору, и о нем первом доложил… препозит»[12]. Анастасий, по словам Анонима, «вознес благодарность Богу за то, что указал ему достойного наследника», и все же по-человечески Анастасий был огорчен случившимся: «Однажды во время царского выхода Юстин, спеша выразить почтение, хотел обойти императора сбоку и невольно наступил на его хламиду. На это император лишь сказал ему: “Куда ты спешишь?”»[13].

В восхождении по служебной лестнице Юстину не помешала его малограмотность, а по, вероятно, преувеличенной аттестации Прокопия, – неграмотность. Автор «Тайной истории» писал, что, и став императором, Юстин затруднялся поставить подпись под издаваемыми эдиктами и конституциями, и чтобы он все-таки мог это сделать, была изготовлена «небольшая гладкая дощечка», на которой был прорезан «контур четырех букв, означающих на латинском языке “Прочитано” (Legi. – прот. В.Ц.); обмакнув перо в окрашенные чернила, какими обычно пишут василевсы, они вручали его этому василевсу. Затем, положив упомянутую дощечку на документ и взяв руку василевса, они обводили пером контур этих четырех букв»[14]. При высокой степени варваризации армии во главе нее ставились не раз неграмотные военачальники. Это вовсе не значит, что они были бездарными генералами, напротив – в иных случаях малограмотные и неграмотные генералы оказывались выдающимися полководцами. Обращаясь к иным временам и народам, можно указать на то, что и Карл Великий, хотя он любил читать и высоко ценил классическое образование, писать не умел. Юстин, прославившийся при Анастасии успешным участием в войне с Ираном и потом, незадолго до своего восхождения на вершину власти, подавлением мятежа Виталиана в решающем морском сражении у стен столицы, был, по меньшей мере, способным военачальником и рассудительным администратором и политиком, о чем красноречиво говорит народная молва: Анастасий благодарил Бога, когда ему было открыто, что именно он станет его преемником, и поэтому Юстин не заслуживает презрительных характеристик Прокопия: «Был он совсем прост (едва ли так, наверно, лишь по видимости, по манерам. – прот. В.Ц.), не умел складно говорить и вообще был очень мужиковат»; и даже: «Был он на редкость слабоумен и поистине подобен вьючному ослу, способному лишь следовать за тем, кто тянет его за узду, да то и дело трясти ушами»[15]. Смысл этой бранной филиппики в том, что Юстин не был самостоятельным правителем, что им манипулировали. Таким зловещим, в представлении Прокопия, манипулятором, своего рода «серым кардиналом», оказался племянник императора Юстиниан.

Он действительно превосходил дядю и способностями, и тем более образованием и охотно помогал ему в делах государственного правления, пользуясь с его стороны совершенным доверием. Другим помощником императора был выдающийся юрист Прокл, с 522 по 526 год занимавший должность квестора священного двора и возглавлявший императорскую канцелярию.

Первые дни правления Юстина проходили бурно. Препозит священной опочивальни Аманций и его племянник Феокрит, которого тот прочил в наследники Анастасия, не смирившись с досадным поражением, с провалом своей интриги, «задумали, – по словам Феофана Исповедника, – произвести возмущение, но поплатились жизнью»[16]. Обстоятельства заговора неизвестны. Прокопий представил казнь заговорщиков в ином виде, неблагоприятном для Юстина и особенно Юстиниана, которого он считает главным виновником происшедшего: «Не прошло и десяти дней по достижении им власти (имеется в виду провозглашение императором Юстина. – прот. В.Ц), как он убил вместе с некоторыми другими главу придворных евнухов Амантия без какой-либо причины, разве лишь за то, что тот сказал необдуманное слово архиерею города Иоанну»[17]. Упоминание патриарха Константинопольского Иоанна II проливает свет на возможную пружину заговора. Дело в том, что Юстин и его племянник Юстиниан, в отличие от Анастасия, были приверженцами Халкидонского ороса, и их тяготил разрыв евхаристического общения с Римом. Преодоление раскола, восстановление церковного единства Запада и Востока они считали главной целью своей политики, тем более что Юстиниану Великому за достижением этой цели виделась перспектива восстановления Римской империи в ее былой полноте. Их единомышленником был новопоставленный предстоятель столичной Церкви Иоанн. Похоже, что в своей отчаянной попытке переиграть уже сыгранную партию, устранив Юстина, препозит священной опочивальни хотел опереться на тех сановников, которые, как и покойный император, тяготели к монофизитству и кого мало беспокоил разрыв канонического общения с Римской кафедрой. По словам монофизита Иоанна Никиусского, который именует императора не иначе как Юстином Жестоким, он после прихода к власти «предал смерти всех евнухов, независимо от степени их виновности, так как они не одобрили его восшествия на престол»[18]. Монофизитами, очевидно, были во дворце и другие евнухи, помимо начальствовавшего над ними препозита священной опочивальни.

На приверженцев Православия пытался опереться в своем мятеже против Анастасия Виталиан. И вот в новой ситуации, несмотря на то, что в разгроме мятежника решающую роль сыграл в свое время он сам, Юстин теперь, возможно – по совету племянника, решил приблизить Виталиана к себе. Виталиан был назначен на высшую военную должность командующего армией, расквартированной в столице и ее окрестностях, – magister militum praesentalis – и даже удостоен звания консула на 520 год, которое в ту эпоху обыкновенно носили император, члены императорского дома с титулами августов или цезарей и лишь самые высокопоставленные сановники из лиц, не принадлежащих к числу близких родственников автократора.

Но уже в январе 520 года Виталиан был убит во дворце. При этом ему было нанесено 16 кинжальных ран. У византийских авторов находим три основных версии относительно организаторов его убийства. По одной из них, он был убит по приказу императора, поскольку тому стало известно, что он «замыслил поднять против него мятеж»[19]. Это версия Иоанна Никиусского, в глазах которого Виталиан был особенно одиозен, потому что, приближенный к императору, он настаивал на том, чтобы монофизитскому патриарху Антиохии Севиру был урезан язык за его «проповеди, полные мудрости и обвинений против императора Льва и его порочной веры»[20], иначе говоря – против православного диафизитского догмата. Прокопий Кесарийский в «Тайной истории», написанной с неистовством одержимого ненавистью к святому Юстиниану, именно его называет виновником смерти Виталиана: самовластно правивший именем своего дяди, Юстиниан вначале «спешно послал за узурпатором Виталианом, предварительно дав тому ручательство в его безопасности», но «вскоре, заподозрив его в том, что он нанес ему оскорбление, он беспричинно убил его во дворце вместе с его близкими, отнюдь не считая препятствием для этого принесенные им ранее столь страшные клятвы»[21]. Большего доверия заслуживает, однако, версия, изложенная значительно позже, но, вероятно, основанная на не сохранившихся документальных источниках. Так, по словам Феофана Исповедника, писателя рубежа VIII–IX веков, Виталиан был «убит коварным образом теми из византийцев, которые гневались на него за истребление столь многих соотечественников их при восстании его против Анастасия»[22]. Повод подозревать Юстиниана в заговоре против Виталиана могло дать то обстоятельство, что после его убийства он занял должность магистра армии, ставшую вакантной, хотя в действительности у племянника императора, несомненно, имелись более прямые и неукоризненные пути к высшим постам в государстве, так что серьезным аргументом это обстоятельство служить не может.

А вот к какому деянию императора его племянник был действительно прикосновенен, так это восстановление евхаристического общения с Римской Церковью, разорванного в правление Зенона в связи с изданием пресловутого «Энотикона», инициатива чего принадлежала патриарху Акакию, так что и сам этот разрыв, продолжавшийся в течение 35 лет, в Риме получил наименование «акакианской схизмы». На Пасху 519 года, после исключительно трудных переговоров, которые вели в Константинополе папские легаты, в столичном храме Святой Софии было совершено богослужение с участием патриарха Иоанна и папских легатов. Юстиниана подвигла к этому шагу не только одинаковая у него с дядей приверженность Халкидонскому оросу, но и забота о том, чтобы устранить препятствия (среди которых одним из самых трудных являлась церковная схизма) для осуществления уже тогда намеченного им грандиозного плана восстановления целостности Римской империи.

От исполнения этого плана правительство отвлекали разные обстоятельства, и среди них – возобновившаяся война на восточной границе. Этой войне предшествовала редко случавшаяся в истории взаимоотношений между Ираном и Римом не только мирная, но и прямо дружественная фаза, установившаяся в первые годы правления Юстина. С конца V века Иран сотрясало противостояние, вызванное учением Маздака, который проповедовал утопические социальные идеи, подобные выросшему на христианской почве хилиазму: о всеобщем равенстве и упразднении частной собственности, включая введение общности жен; он получил массовую поддержку со стороны простого народа и той части военной аристократии, которая тяготилась религиозной монополией зороастрийских магов. Среди энтузиастов маздакизма оказались и лица, принадлежавшие к шахской династии. Проповедь Маздака увлекла и самого шаха Кавада, но позже он разочаровался в этой утопии, усмотрев в ней прямую угрозу для государства, отвернулся от Маздака и начал преследовать и его самого, и его сторонников. Будучи уже стар, шах озаботился тем, чтобы после его смерти престол достался его младшему сыну Хосрову Ануширвану, тесно связанному с кругами ревностных приверженцев традиционного зороастризма, в обход старшего сына Каоса, воспитание которого Кавад в пору своего увлечения маздакизмом вручил ревнителям этого учения, а он, в отличие от переменившего свои взгляды отца, остался по своим убеждениям маздакитом.

Чтобы приобрести дополнительную гарантию передачи власти Хосрову, Кавад решил заручиться поддержкой на случай критического развития событий со стороны Рима и направил Юстину послание, которое в пересказе Прокопия Кесарийского (не в его «Тайной истории», а в заслуживающей большего доверия книге «Война с персами») выглядит так: «То, что мы претерпели со стороны римлян несправедливости, ты и сам знаешь, но все обиды на вас я решил окончательно забыть… Однако за все это я прошу у тебя одной милости, которая… оказалась бы в состоянии дать нам в изобилии все блага мира. Я предлагаю тебе сделать моего Хосрова, который будет преемником моей власти, своим приемным сыном»[23]. Это была идея, зеркально воспроизводящая ситуацию столетней давности, когда по просьбе императора Аркадия шах Йездигерд взял под свою опеку малолетнего преемника Аркадия Феодосия II.

Послание Кавада обрадовало и Юстина, и Юстиниана, не усмотревших в нем подвоха, но квестор священного двора Прокл (на похвалы которому Прокопий не скупится и в истории войн, и в «Тайной истории», где он противопоставляет его другому выдающемуся юристу Трибониану и самому Юстиниану как приверженца существующих законов и противника законодательных реформ) усмотрел в предложении шаха опасность для Римского государства. Обращаясь к Юстину, он сказал: «Я не привык прилагать свою руку к тому, что отдает новшеством… хорошо зная, что стремление к новшествам всегда сопряжено с опасностью… По моему мнению, мы сейчас рассуждаем ни о чем ином, как о том, чтобы под благовидным предлогом передать персам государство римлян… Ибо… это посольство с самого начала имеет целью этого Хосрова, кто бы он ни был, сделать наследником римского василевса… По естественному праву имущество отцов принадлежит их детям»[24]. Проклу удалось убедить Юстина и его племянника в опасности предложения Кавада, но, по его же совету, решено было не отказывать ему в его просьбе прямо, а направить к нему посланников для переговоров о заключении мира – до тех пор действовало лишь перемирие, и вопрос о границах не был улажен. Что же касается усыновления Хосрова Юстином, то послы должны будут заявить, что оно совершится, «как это происходит у варваров», а «варвары производят усыновление не с помощью грамот, а вручением оружия и доспехов»[25]. Многоопытный и чрезмерно осторожный политик Прокл и, как это видно, вполне сочувствующий его недоверчивости хитроумный левантиец Прокопий едва ли были правы в своей подозрительности, и первая реакция на предложение шаха со стороны правителей Рима, по происхождению выходцев из иллирийской сельской глубинки, могла быть более адекватной, но они передумали и последовали совету Прокла.

Для переговоров направлены были племянник покойного императора Анастасия Ипатий и патриций Руфин, которого связывали дружественные отношения с шахом. С иранской стороны в переговорах участвовали высокопоставленные сановники Сеос, или Сиявуш, и Мевод (Махбод). Переговоры велись на границе двух государств. При обсуждении условий мирного договора камнем преткновения оказалась страна лазов, которую в древности называли Колхидой. Со времен императора Льва она была утрачена Римом и находилась в сфере влияния Ирана. Но незадолго до этих переговоров, после смерти царя лазов Дамназа, его сын Цаф не захотел обращаться к шаху с просьбой о предоставлении ему царского титула; вместо этого он в 523 году отправился в Константинополь, принял там крещение и стал вассалом Римского государства. На переговорах посланцы Ирана требовали возвращения Лазики под верховную власть шаха, но это требование было отвергнуто как оскорбительное. В свою очередь иранская сторона сочла «нестерпимой обидой»[26] предложение совершить усыновление Хосрова Юстином по обряду варварских народов. Переговоры зашли в тупик, ни о чем договориться не удалось.

Ответом на срыв переговоров со стороны Кавада стали репрессии против близко родственных лазам иверов, которые, по характеристике Прокопия, «христиане и лучше всех известных нам народов хранят уставы этой веры, но издревле… находятся в подчинении у персидского царя. Каваду же вздумалось насильственно обратить их в свою веру. Он потребовал от их царя Гургена, чтобы он выполнял все те обряды, которых придерживаются персы, и, помимо прочего, ни в коем случае не предавать земле умерших, но всех их бросать на съедение птицам и псам»[27]. Царь Гурген, или, по-другому, Бакур, обратился за помощью к Юстину, и тот направил племянника императора Анастасия патриция Прова в Боспор Киммерийский, чтобы правитель этого государства за денежное вознаграждение направил свои войска против персов на помощь Гургену. Но миссия Прова не принесла результатов. Правитель Боспора в помощи отказал, и персидская армия оккупировала Грузию. Гурген вместе со своей семьей и грузинской знатью бежал в Лазику, где они продолжили сопротивление вторгшимся теперь уже в Лазику персам.

Рим начал войну с Ираном. В стране лазов, в мощной крепости Петра, расположенной у современного поселка Цихисдзири, между Батумом и Кобулети, был размещен римский гарнизон, но основным театром боевых действий стал привычный для войн римлян с персами регион – Армения и Месопотамия. В Персоармению вошла римская армия под командованием юных полководцев Ситты и Велисария, которые имели звания копьеносцев Юстиниана, а против месопотамского города Нисибиса двинулись войска во главе с магистром армии Востока Ливеларием. Ситта и Велисарий действовали успешно, они разорили страну, в которую вошли их армии, и, «захватив в плен множество армян, удалились в свои пределы»[28]. Но вторичное вторжение римлян в Персоармению под командованием тех же военачальников оказалось неудачным: они потерпели поражение от армян, предводителями которых были два брата из знатного рода Камсараканов – Нарсес и Аратий. Правда, вскоре после этой победы оба брата изменили шаху и перешли на сторону Рима. Между тем армия Ливелария во время похода несла основные потери не от противника, но из-за изнурительной жары и в конце концов вынуждена была отступить.

В 527 году Юстин сместил незадачливого военачальника, назначив вместо него магистром армии Востока племянника Анастасия Ипатия, а дуксом Месопотамии – Велисария, на которого и было возложено командование войсками, отступившими от Нисибиса и расквартированными в Даре. Рассказывая об этих перемещениях, историк войны с персами не преминул заметить: «Тогда же в качестве советника был к нему назначен Прокопий»[29] – то есть он сам.

В правление Юстина Рим оказал вооруженную поддержку далекому эфиопскому царству со столицей в Аксуме. Христианский царь Эфиопии Калеб вел войну с царем Йемена, который покровительствовал местным иудеям. И с помощью Рима эфиопам удалось одержать победу над Йеменом, восстановив в этой стране, расположенной по другую сторону Баб-эль-Мандебского пролива, господство христианской религии. А.А. Васильев по этому поводу замечает: «Мы в первый момент удивлены, видя, как православный Юстин, который… начал наступление против монофизитов в своей собственной империи, поддерживает монофизитского эфиопского царя. Однако за официальными границами империи византийский император поддерживал христианство в целом… С внешнеполитической точки зрения, византийские императоры рассматривали каждое завоевание для христианства как важное политическое и, возможно, экономическое завоевание»[30]. В связи с этими событиями в Эфиопии впоследствии сложилась приобретшая официальный статус легенда, вошедшая в книгу «Кебра Негаст» («Слава царей»), согласно которой два царя – Юстин и Калеб – встретились в Иерусалиме и там поделили между собой всю землю, но при этом худшая ее часть отошла к Риму, а лучшая – к царю Аксума, потому что у него более знатное происхождение – от Соломона и царицы Савской, а его народ поэтому является богоизбранным Новым Израилем, – один из многих примеров наивной мессианской мегаломании.

В 520-е годы Римская империя пострадала от нескольких землетрясений, разрушивших крупные города в разных концах государства и среди них Диррахий (Дуррес), Коринф, Аназарб в Киликии, но самым пагубным по своим последствиям стало землетрясение, постигшее насчитывавший около 1 миллиона жителей мегаполис Антиохию. Как пишет Феофан Исповедник, 20 мая 526 года, «в 7-м часу дня, во время консульства в Риме Оливрия, великая Антиохия Сирийская, по гневу Божию, претерпела несказанное бедствие… Почти весь город обрушился и стал гробом для жителей. Некоторые, находясь под развалинами, сделались еще заживо жертвой огня, выходившего из-под земли; другой огонь ниспадал с воздуха в виде искр и, как молния, сжигал кого только встречал; при этом земля тряслась в продолжение целого года»[31]. Жертвой стихийного бедствия пали до 250 тысяч антиохийцев во главе со своим патриархом Евфрасием. На восстановление Антиохии понадобились огромные расходы, и продолжалось оно десятилетиями.

С самого начала своего правления Юстин опирался на помощь племянника. 4 апреля 527 года глубоко состарившийся и тяжело больной император назначил Юстиниана своим соправителем с титулом августа. Император Юстин скончался 1 августа 527 года. Перед кончиной он испытывал мучительные боли от застарелой раны в ноге, которая в одном из сражений была пронзена вражеской стрелой. Некоторые историки задним числом ставят ему иной диагноз – рак[32]. В свои лучшие годы Юстин, хотя и был малограмотен, отличался изрядными способностями – иначе бы он не сделал карьеры военачальника и тем более не стал бы императором. «В Юстине, – по словам Ф.И. Успенского, – следует видеть человека, вполне подготовленного для политической деятельности, который вносил в управление определенный опыт и хорошо обдуманный план… Главный факт деятельности Юстина – это окончание продолжительного церковного спора с Западом»[33], что другими словами можно обозначить как восстановление Православия на востоке империи после длительного засилья монофизитства.

  1   2

  • Правление Юстина Старшего