Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Новая книга Шаламов В. Начало




страница4/7
Дата14.01.2017
Размер1.33 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

Вот характеристика двадцатых годов, сделанная Пастернаком в 1952 году [из письма к Шаламову 9 июля]:

“Наступили двадцатые годы с их фальшью для многих и перерождением живых душевных самобытностей в механические навыки и схемы, период, для Маяковского еще более губительный и обезличивающий, чем для меня, неблагополучный и для Есенина, период, в течение которого, например, Андрею Белому могло казаться, что он остается художником и спасет свое искусство, если будет писать противное тому, что думает, сохранив особенности своей техники, а Леонов считал, что можно быть последователем Достоевского, ограничиваясь внешней цветистостью якобы от него пошедшего слога. Именно в те годы сложилась чудовищная “советская” поэзия, эклектически украшательская, отчасти пошедшая от конструктивизма, по сравнению с которой пришедшие ей на смену Твардовский, Исаковский и Сурков, настоящие все же поэты, кажутся мне богами”.

И далее в том же письме:

“Из своего я признаю только лучшее из раннего (“Февраль, достать чернил и плакать”, “Был утренник, сводило челюсти”) и самое позднее, начиная со стихотворения “На ранних поездах”. Мне кажется, моей настоящей стихией были именно такие характеристики действительности или природы, гармонически развитые из. какой-нибудь счастливо наблюденной и точно названной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого, и очень горько, что очень рано, при столкновении с литературным нигилизмом Маяковского... я стал стыдиться этой прирожденной своей тяги к мягкости и благозвучию и исковеркал столько хорошего, что, может быть, могло бы вылиться гораздо значительнее и лучше”.

Вряд ли можно с такой оценкой двадцатых годов согласиться. Но несомненно одно: литературная манера лефовского круга, ее внутренняя фальшь – ощущалась Пастернаком с великой болью всю его творческую жизнь. Он считал, что поздно вышел на правильную дорогу. И все же, самое лучшее, самое главное – в осужденных им сборниках стихов. Ибо емкости строки, свежести наблюдения, чистоты голоса “Сестры моей жизни” и некоторых стихов более позднего времени Пастернак не достиг более. В стихотворениях из романа в прозе много замечательного, но это все же не откровения “Сестры моей жизни”. Пастернак говорил: “Я хочу сказать многое для немногих”. Ему удалось сказать многое для многих.

Главные литературные группы – “Перевал” и РАПП – непрерывно росли на “местах”. В городах рождались эти группы “парно”.

Лефовцы и конструктивисты, конечно, о провинциальных отделениях своих и не мечтали, не говоря уже о разных “прочих шведах”, вроде оригиналистов-фразарей и ничевоков. Впрочем, героические действия Кирсанова в Одессе в этом направлении были, кажется, успешны. Во всяком случае, были сочинены стихи:


Одесса – город мам и пап

Лежит, в волне замлев,

Туда вступить не смеет РАПП,

Там правит ЮГОЛЕФ106.


От “Перевала” в дискуссиях принимали обычно участие Александр Лежнев, Дмитрий Горбов107, позднее Давид Тальников108. В ответственных случаях выступал сам Воронский,

Воронский был не только редактором “Красной нови” и журнала “Прожектор”. Он был капитальным по тому времени теоретиком искусства и литературы – автором книги “Искусство видеть мир”. Он написал десятки критических статей, писательских портретов, полемических статей по вопросам литературы.

Написал роман “Глаз Урагана”, биографию Желябова, автобиографическую повесть “Бурса” и воспоминания “За живой и мертвой водой”.

Был организатором и вождем большого литературного объединения “Перевал”.

Профессиональный революционер, Воронский был личным другом Ленина, посещавшим его в Горках в дни болезни, до самой смерти. Был консультантом Ленина по вопросам эмигрантской литературы в начале двадцатых годов.

В диспутах с Маяковским Воронский, помнится, вовсе не выступал.

Знаменитый четырехтомник Есенина (с березкой) выпущен с его очень теплой вступительной статьей.

Есенинская поэма “Анна Снегина” посвящена Воронскому.

Воронский стоял во главе большого издательства “Круг”109.

Словом, роль его в двадцатые годы была весьма приметной. Он был одним из главных строителей молодой советской литературы, воспитал и оказывал помощь многим писателям.

Года два назад критик Машбиц-Веров110, живущий ныне в Саратове, в статье в “Литературную газету” звал Леонова и Федина рассказать о роли Воронского в становлении их как писателей.

Издательство “Круг” и редакция “Красная нива” были в Кривоколенном переулке.

Я пришел на одно из редакционных собраний.

Была зима, но не топили, и все сидели в шубах, в шапках. Электричество почему-то не горело. Стол, за которым сидел Воронский, стоял у окна, и было видно, как падают черные снежинки. На плечи Воронского была накинута шуба, меховая шапка надвинута на самые брови. На столе горела керосиновая лампа “десятилинейка”, освещая сбоку силуэт лица Воронского, блеск его пенсне – огромная тень головы передвигались по потолку, пока Воронский говорил. О чем шла речь? О достоинствах чьей-то повести, предназначенной для очередного альманаха. На диване напротив тесно сидели люди, кто-то курил, и холодный голубой дым медленно поднимался к потолку.

Рядом с диваном на стульях, а то и прямо на полу сидели люди. Перед тем, как начать говорить, вставали, двигались чуть вперед, и луч керосиновой лампы ловил их лица, и тогда я узнавал: Дмитрий Горбов, Борис Пильняк, Артем Веселый111.

В начале революции Воронский работал в Иванове редактором областной газеты “Рабочий край”. Потом перебрался в Москву, изложил Ленину план создания первого “толстого” литературно-художественного журнала. Организационное собрание журнала “Красная новь” состоялось на квартире Ленина, в Кремле. Присутствовали: Н. К. Крупская, В. И. Ленин, А. М. Горький, А. К. Воронский. Доклад о журнале был сделан Воронским, и было решено, что художественной частью будет заведовать Горький, а редактором журнала станет Воронский. Для первого номера Ленин дал статью о продналоге, а писатель Всеволод Иванов – свою первую повесть “Партизаны”.

Горький связал Воронского с ленинградскими писателями – с бывшими “Серапионами”.

Ленин угадал в Воронском талант литературного критика, так же как в Вацлаве Воровском112 угадал дипломата, а в Цюрупе113 – крупного государственного деятеля. Встречаясь когда-то в ссылке со многими людьми, Ленин оценивал их будущие возможности в качестве строителей государства, искусства. И. К. Гудзь114, работник Наркомпроса, один из авторов известного закона о ликвидации неграмотности, вспоминал, как Ленин ходил по коридору Наркомпроса (он каждый день заезжал за Н. К. Крупской) и говорил: “У нас никто не знает, как строить государство. Знаю я, Свердлов, Цюрупа. Остальные – не знают”.

В тридцатых годах я был на чистке Воронского. Его спросили: “Почему вы, видный литературный критик, не написали в последние годы ни одной критической статьи, а пишете романы, биографии?”

Воронский помолчал, вытер носовым платком стекла пенсне: “По возвращении из ссылки я сломал свое перо журналиста”.

Вслед за “Красной новью” стали выходить и другие толстые журналы: “Молодая гвардия”, “Печать и революция” – Редактором был Н. Л. Мещеряков115, “Новый мир” с редактором

Луначарским, “ЛЕФ” редактировал Маяковский, “Октябрь” – Панферов.

У тонкого журнала “Красная нива” редактором был А. В. Луначарский.

НЭП вызвал к жизни “Смену вех”116. И. Лежнев117 редактировал журнал сменовеховцев “Россия”. И потом, когда “Россия” из-за Устряловской118 статьи была закрыта, выходила – под редакцией того же Лежнева – “Новая Россия”, где печатался роман Михаила Булгакова “Белая гвардия”.

Роман этот вызвал большой интерес. Было сразу видно, что в русскую литературу пришел новый большой талант.

Булгаков, альбинос со светло-голубыми глазами, с маловыразительным лицом, был живым опровержением всяких “френологических” теорий. В детстве моем бытовало мнение, что объем головы, высота лба – верные внешние признаки мудрости. Мозг Тургенева весил необыкновенно много. Но время подрезало эти теории: мозг Анатоля Франса весил ничтожно мало. Что же касается моих многих наблюдений, то самым умным и самым достойным человеком, встреченным мной в жизни, был некто Демидов119, харьковский физик. Узкие в щелочку глаза, невысокий лоб с множеством складок, скошенный подбородок...

Михаил Булгаков – киевлянин. Валентин Катаев – одессит. Они впервые приехали в Москву с юга страны, первыми завоевали писательское место.

Одесса и вообще юг сыграли заметную роль в “географии” молодой советской литературы. Бабель, Петров, Олеша, Багрицкий, Паустовский, Ильф, Кирсанов – все они с юга.

Виктор Шкловский когда-то писал о “юго-западной школе” нашей литературы, а первый сборник стихов Багрицкого так и называется “Юго-Запад”.

Потом, в конце тридцатых годов, многих литераторов переместили на северо-восток нашей страны. Это обстоятельство иронически обыграно в названии сборника стихов В. Португалова120, вышедшего в 1960 году. Португалов, чья биография, вынесенная в аннотацию, сама звучит как стихи, посвятил свой сборник Багрицкому и назвал книжку – “Северо-восток”.

Булгаков не знал неизвестности, непризнания. Талант его был сразу оценен, замечен.

“Белую гвардию” напечатали за границей.

Но к русскому читателю Булгаков не добрался. Журнал “Россия”, где печатался его первый роман, был закрыт.

Булгаков выступает с фантастической повестью “Роковые яйца”, со сборником рассказов “Дьяволиада”.

Рассказы и особенно повесть встречают резкую критику газет.

Булгаков работает в “Гудке”, пишет очерки для “30 дней”, рассказы для “Медицинского работника”. Он переделал в пьесу свой роман “Белая гвардия”.

“Дни Турбиных” – это не просто инсценировка романа. Некоторые действующие лица отброшены, одни характеры усилены, другие – смягчены.

По роману Алексей Турбин – военный врач. В пьесе он – полковник. В романе есть полковник Малышев – в пьесе его нет вовсе. В пьесе есть сцены, которых нет в романе.

Постановка “Дней Турбиных” была разрешена только лишь Художественному театру. С Хмелевым и Добронравовым в роли Алексея Турбина и Тарасовой и Еланской в роли Лены – пьеса имела огромный, ни с чем не сравнимый успех.

Первая редакция (ближе стоящая к тональности романа) особенно вызывала много шума, крика, вплоть до скандалов и свиста в театре. Пьесу сняли как прославляющую белогвардейцев.

Вскоре “Дни Турбиных” были восстановлены в новой редакции. Эта новая редакция была чисто театральной. Текст был тот же самый, но знаменитое “Боже, царя храни”, которое пели офицеры на елке – торжественно, во второй редакции пели пьяным нестройным хором.

Словом, в игре актеров было усилено критическое “отношение к образу”. Помните Вахтангова: “Актер должен играть не образ, а свое отношение к образу”.

Конечно, навечно запомнится нам и Хмелев – Алексей Турбин и Яншин – Лариосик. Именно этой ролью Яншин и начал свой славный театральный путь.

На премьере первой редакции “Дней Турбиных” был скандал. Какой-то военный и комсомолец громко свистели, и их вывели из зала.

Луначарский в большой статье, помещенной в “Известиях”, опубликованной ко времени возобновления пьесы, разъяснял мотивы Реперткома, вновь разрешающего “Дни Турбиных” к постановке. Пьеса талантлива. Главная мысль ее в том, что, если белые идеи и были гнилыми идеями, обреченными на гибель, то люди, которые их защищали, были – сплошь и рядом – вовсе не плохими людьми.

Что же касается шиканья в зале, то Луначарский разъяснял, что шиканье, наряду с аплодисментами, – вполне правомерный способ публичного выражения своих симпатий и антипатий в театре, своего отношения к спектаклю, и поэтому администрации Художественного театра на сей предмет сделано строгое внушение.

“Дни Турбиных” в Художественном театре, несомненно, самая яркая пьеса двадцатых годов.

Выдающийся драматург, Булгаков ставил одну пьесу за другой: “Зойкина квартира” у Вахтангова, “Багровый остров” в Камерном театре, “Мольер” – в Художественном. Готовился во МХАТе “Бег”. Для Художественного театра, чьим автором Булгаков работает ряд лет при горячей поддержке Станиславского, он пишет пьесу “Мертвые души” по Гоголю, “Жизнь господина де Мольера”.

Проза Булгакова – его первый роман и повести – испытывала сильное влияние гоголевской прозы. Если Пильняк получил гоголевское наследство из рук Андрея Белого, то Булгаков на всю жизнь был представителем непосредственно гоголевских традиций. Это сказывалось не только в его словаре, но и в совершенном знании сцены, театра и в пристрастии к фантастическим сюжетам, в любви к драматургической форме.

Пьеса “Мертвые души” написана очень тонко. Там есть “досочиненный” вполне в гоголевском плане пролог, есть действующие лица, “о которых и не слышно было никогда”.

Конечно, лучше Булгакова никто бы не инсценировал Гоголя.

Вслед за Булгаковым на страницы журнала “Россия” вступил и Валентин Катаев121.

Катаев начинал стихами, реминисценциями Кузмина, Волошина.

Стихи на страницах “России” были вполне в духе журнала:


И гром погромов, перьев тень

В дуэли бронепоездов,

Полжизни за Московский Кремль,

Полцарства за Ростов,

И только вьюги белый дым,

И только смерть в глазах любой,

Полцарства за стакан воды,

Полжизни – за любовь.


(В. П. Катаев. “Современник”)
Катаев работал над “Растратчиками”, повестью, которая сразу принесла ему известность. Напечатаны “Растратчики” были в “Красной нови”.

За границей была поднята большая шумиха по поводу первой книги “Тихого Дона”122. Жена какого-то белогвардейского офицера, убитого во время Гражданской войны, выступила с письмом, обвиняя Шолохова в плагиате. Рукопись романа будто бы принадлежит ее мужу. Была проверка этих обвинений.

Зерно правды было ничтожным. Шолохов сообщил, что действительно, в архивах Донецкого совпрофа он нашел дневник убитого офицера, рукопись, которую он использовал в своем романе. Использование такого рода материалов – право всякого писателя. Притом дневник этого офицера был использован лишь в части этой первой книги. Словом, обвинения вдовы офицера были отвергнуты, отметены.

Выход последующих книг “Тихого Дона” показал всю беспочвенность этой клеветы.

В “Поднятой целине”, вскоре вышедшей, не использованы никакие чужие рукописи.

В эти же годы литературным организациям пришлось рассматривать еще одно дело о плагиате.

Плотников, учитель русской литературы в Якутии, проработавший среди якутов двадцать пять лет, всю жизнь собирал якутский эпос. Все сказы и легенды якутского народа были Плотниковым собраны, переведены на русский язык классическим размером “Гайаваты” Лонгфелло в переводе Бунина. Толстый сборник якутского фольклора под названием “Янгал-Маа”, что значит “тундра”, был Плотниковым упакован и направлен посылкой в журнал “Новый мир”. Редакции журнала рукописи Плотникова показались “самотеком”, литературным сырьем, которое должно было получить обработку прежде, чем попасть в печать. Материал же был очень интересен, своеобразен, уникален. Ничего не сообщая Плотникову, редакция журнала передала рукопись поэту Сергею Клычкову123, автору “Чертухинского балакиря”, и Сергей Клычков, отложив все дела, в довольно короткое время привел рукопись в христианский вид. Исключив всякие повторения эпизодов, выправив сюжетное начало, переделав “Янгал-Маа” от строки до строки, Клычков сдал в “Новый мир” перевод с якутского, названный им “Мадур-Ваза Победитель” по имени главного героя якутского эпоса. Поэма – так назвал свое произведение Клычков – включала ни много ни мало как тридцать шесть тысяч стихотворных строк.

Журнал с поэмой Клычкова вышел в свет и дошел до Якутска. Потрясенный Плотников бросился в Москву, требуя расследования, обвиняя Клычкова в плагиате, требуя выплаты денег ему, Плотникову, за двадцатипятилетний его труд. Оказалось, что деньги Клычков получил уже давно. Оказалось, что издательство “Академия” заключило с Клычковым договор на издание “Мадур-Вазы” и тоже заплатило ему деньги сполна.

Было расследование. Работа Клычкова над рукописью Плотникова была признана имеющей самостоятельное художественное значение, и все претензии к Клычкову разом отпали. Редакции журнала был объявлен выговор. А издательству “Академии” было предложено заключить договор с Плотниковым и издать его рукопись вместе с произведением Клычкова.

Так вышла в свет удивительная книга, где напечатаны два одинаковых, по существу, текста – без всяких объяснений. Книгу Плотникова и Клычкова и сейчас можно видеть в Ленинской библиотеке.

Плагиатные дела не были новостью для двадцатых годов.

Начало было положено печально знаменитым С. Бройде124. Нэповский делец, Бройде отсидел некоторое время в домзаке, вышел и решил описать советский исправдом. Получилась интересная книга, названная “Фабрика человеков”, изданная Московским товариществом писателей. Книга имела читательский успех. Бройде стал членом ревизионной комиссии Товарищества писателей, выступал по различным писательским вопросам – больше бытового характера – активно. Вскоре был напечатан еще один роман Бройде – “Кусты и зайцы”.

Внезапно против Бройде было возбуждено уголовное дело. Оказалось, что Бройде разыскал бедствовавшего старичка, безвестного писателя царского времени Лугина125, поселил его на даче, кормил, выдавая “по полтиннику в день”, как говорилось на суде.

Лугин написал для Бройде “Фабрику человеков”, Бройде разбогател, но участь Лугина не улучшилась. Бройде усадил Лугина за второй роман, запретил ему появляться в Москве, сократил его “ежедневный гонорар”.

Обозленный Лугин подал в суд. Фельетон Евгения Вермонта126 из “Вечерней Москвы” по делу Бройде так и назывался “Назад, на скамью подсудимых”.

В 1924 году в Москве собрался конгресс натуралистов. Циолковский делал на нем два доклада о космических ракетах.

Говорили об этом много: “Аэлита”, “Гиперболоид” были отражением этих разговоров.

Тогда же в редакциях научных журналов, в коридорах научных институтов появлялась маленькая фигурка старичка в сером пиджаке с небольшой бородкой, с неизменной палкой в руках. За его спиной обычно возникал шепот удивления. Старичок был автором многих работ по электротехнике, редактором технической энциклопедии по вопросам электротехники, создателем еще нового у нас тогда дела – первых “пластмасс”.

Говорили, что темы многих диссертаций родились из случайных бесед со старичком – бесед, в которых он никому не отказывал.

Гонорара за свои статьи старичок не брал. Жил одиноко. Его звали Павел Флоренский127. В дореволюционное время он был священником-профессором Духовной академии, виднейшим теоретиком православия, автором фундаментального на сей счет труда.

В науке это была фигура мирового значения. Впоследствии в (Лондоне вышел его двадцатитомный труд “Человек и природа”.

Не знаю о его судьбе в тридцатые годы, но редакция журнала “Сорена” еще печатала его статьи.

Флоренский был не единственным духовным лицом в тогдашнем научном мире. Автор капитального учебника по гнойной хирургии Войно-Ясенецкий128 был епископом. “Епископ Лука” – такая подпись стояла на его популярнейших тогда книгах.

Эренбург129 приезжал из-за границы редко. Я слушал его лекцию “С высот Монмартрского холма”, собравшую множество народу. Ничего сейчас не вспоминаю, кроме того, что туфли Эренбурга были завязаны какой-то сложной системой шнурков. Шнурки эти все время развязывались, и Эренбург, не прекращая говорить, ставил ногу на стул, завязывал шнурки. Немного погодя шнурки снова развязывались, и все начиналось сначала.

Читательская популярность автора “Хулио Хуренито” была очень большая. Романы “Жизнь и гибель Николая Курбова”, “Любовь Жанны Ней” можно было увидеть в руках встречных людей каждый день.

“Трест ДЕ”, “Рвач”, “В Проточном переулке” – все эти книги читались нарасхват. Но самой популярной был сборник “Тринадцать трубок”. Строчки из “Первой трубки” (о Париже) мы твердили наизусть.

В Кунцево образовалось нечто вроде предмостного укрепления одесситов перед Москвой. Там жили Кирсанов, Багрицкий, Бродский130, Олендер131, Колычев132.

Кирсанов – крошечный, крикливый – выступал на каждом литературном вечере, даже если его и не приглашали. Публике нравилась его неисчерпаемая энергия, а главное – великолепное чтение. Читать Кирсанов готов был без конца. Читал он настолько здорово, что чуть не всякое прочтенное им стихотворение казалось замечательным – до тех пор, пока не удавалось прочесть его, взять в руки. Тогда впечатление менялось. Кирсанов недаром был крайним сторонником “звучащей поэзии” – большим, чем его старшие товарищи Маяковский и Асеев. С широковещательными речами Кирсанов по молодости лет еще не выступал. Чтение стихов – и ничего больше. Но на всех сценах и авансценах протискивалась его энергичная фигурка, слышался звонкий голос, что его обижают, что ему Уткин и Жаров не дают читать стихи, что у него стихи – хорошие, пусть только разрешат ему прочесть, и он себя покажет. Обычно прочесть ему разрешали – для слушателей это было неожиданным и приятным сюрпризом. Читал он “Плач Быка”, “Германию”, все те стихи, которые вошли в его сборник “Опыты”. Было там одно стихотворение, начинавшееся:


Грифельные доски,

парты вряд...


<“Моя автобиография”^
Кирсанов говорил: “Сейчас я прочту вам стихотворение, которое называется “Моя автобиография”. В журнале, где эти стихи напечатаны, сохранилась та же ошибка, и лишь в “Опытах”, в книжке, стихотворение названо грамотно: <“Краткая автобиография” >

Эстрадную популярность в Москве Кирсанов завоевал себе быстро.

Когда Полонский на одном из диспутов сказал: “Какой-то Кирсанов”, Виктор Шкловский заметил, что “если Полонский не знает Кирсанова, то это факт биографии Полонского, а не Кирсанова”.

Остроты, полемику – пусть даже самую грубую – в двадцатые годы очень любили.

Самым остроумным оратором литературных диспутов того времени я считал Виктора Шкловского.

Несравненный полемист, эрудит, Шкловский привлекал к себе всеобщее внимание. Книги его читались нарасхват. Каждая строчка там была умна, остроумна, нова. Его лысый череп приветствовали все.

Свой своеобразный литературный стиль Шкловский заимствовал у Василия Розанова, автора “Опавших листьев” и других интересных книг. Но кто в двадцатые годы знал и помнил, и почитал Розанова?

Слог Шкловского казался всем открытием.

Пародист Александр Архангельский133написал очень удачную пародию на Шкловского и назвал ее “Сухой монтаж”. В первом издании (в той же Библиотечке “Огонька”) название это было сохранено. Но в дальнейшем Архангельский изменил его на “Сентиментальный монтаж”.

Библиотечка “Огонька”, которой занимался Ефим Зозуля134, занимала много места в литературной жизни тогдашней. Дело это было построено совсем на других началах, чем теперь.

Сейчас это кормушка для писателей разного возраста, железнодорожное чтиво для читателей разного возраста, а тогда это был по-газетному оперативный издательский отклик на злобу дня, на новинки художественной литературы. Библиотека “Огонек” знакомила с новыми именами в прозе и поэзии вслед за журналами и много раньше отдельных изданий. Библиотечка была на переднем краю литературы. Успех писателя, поэта – новое или старое имя, это все равно – сейчас же находил отражение в Библиотечке “Огонька”. Для многих Библиотечка была подтверждением успеха в дороге к большому читателю. Михаил Кольцов135 с Зозулей обдумывали это издание.

Александр Архангельский участвовал в известном сборнике “Парнас дыбом” – очень веселом, очень популярном в свое время. Это были пародии на тексты “Веверлея”, песни “У попа была собака”, а объектами сатиры, пародии были Северянин136, Бальмонт137, Сологуб138. “Парнас дыбом” был веселым началом блестящей карьеры сатирика и пародиста Архангельского. Вскоре он превратил пародию в критическую статью большого плана. Архангельский вывел этот жанр на видное место в литературе. Были его собственные вечера, вечера пародий.

Его пародия на Маяковского настолько точно передает всю особенность манеры, стиля и души поэта, что почти сливается с ним, и в то же время зла и критична.
Александр Сергеич, арап московский,

Сколько зим, сколько лет!

Не узнаете? Ведь это я – Маяковский.

Индивидуальный поэт...


Вы чудак. Насочиняли ямбы,

Только вот печатали не впрок.

Были б живы, показал я вам бы,

Как из строчки сделать десять строк.

Например:

мой


дядя

самых


честных

правил,


он,

76

когда



не в шутку

занемог,


Уважать,

подлец,


себя заставил,

Словно


лучше

выдумать


не мог...

Ну, пора:

рассвет

лучища выкатил.



Как бы

милиционер

разыскивать не стал.

На Тверском бульваре

очень к вам привыкли.

Ну, давайте,

подсажу

на пьедестал.


Последняя строфа – не пародия. Я вставил подлинный текст Маяковского, чтобы сразу было видно, насколько полно слита пародия с текстом автора, в то же время это – тонкая, резкая и злая критика, где Маяковский кажется пародией на самого себя. Это – пародия, ставшая классической.

Кукрыниксы139 удачно иллюстрировали Архангельского.

У Архангельского был туберкулез. Стрептомицина тогда еще не было, и он, с год побыв в подмосковных санаториях, умер тридцати с чем-то лет.

Сегодняшняя молодежь вовсе не знает имени Якова Рыка-чева140. А ведь он еще жив. Рыкачев был умным и тонким писателем, автором романа “Возвышение и падение Андрея Полозова” и очень интересного очерка “Похороны”.

Был Гарри, Алексей Николаевич Гарри141, известный очеркист, бывший адъютант Котовского во время Гражданской войны. Гарри знал чуть ли не полмира, говорил на десяти языках. В двадцатые годы писал очерки в газетах, написал вместе с журналистом Павловым142 брошюру “Как писать в газету”.

Виктор Шкловский тоже выпустил брошюру подобного рода, очень толковую: “Техника писательского ремесла”.

В тридцатых годах Гарри вел литературный кружок на Электрозаводе, был в тридцать восьмом арестован, отбыл десять лет на севере, вернулся в Москву, печатался, выпустил книжку о Котовском, повесть “Последний караван”. Года два назад Гарри умер.

В середине двадцатых годов выдвинулся молодой писатель Н. Смирнов143. Он выпустил увлекательную книгу, роман “Дневник шпиона” (1929). Знание дела, обнаруженное Смирновым, привело его неожиданно на Лубянку, где он в течение двух месяцев показывал – каким материалами он пользовался для своего “Дневника шпиона”; Смирнов владел английским языком, достал несколько мемуарных английских книг (в том числе воспоминания Сиднея Рейли, известного в Москве по заговору Локкарта), читал английские газеты. Когда все разъяснилось, Смирнова освободил и.

“Дневник шпиона” пользовался шумным успехом, но больших художественных достоинств не имел. Впрочем, Смирнов был безусловно талантливее писателя Николая Шпанова144.

Поэт северянинского толка Лев Никулин145 выпустил толстую книжку “Адъютанты господа бога”. Это был роман на ту же “модную” тему о “последних днях самодержавия”. Я не остановил бы внимания на этой книжке, если бы не особые обстоятельства. Через много лет мне пришлось познакомиться с неким Осипенко146 – бывшим секретарем митрополита Питирима, покровителя Распутина. Петербургский митрополит Питирим и ввел Распутина в царское окружение. Молодой Осипенко играл там не последнюю роль, во всяком случае, видел очень много. На все мои просьбы хоть что-нибудь рассказать о Распутине, Осипенко отвечал категорическим нервным отказом. В разговоре я случайно упомянул о книге Никулина:

– Вот с этой проклятой книги все и началось, – с чувством произнес Осипенко.

Выяснилось, что Осипенко самым хладнокровным образом работал в Ленинградской милиции делопроизводителем, твердо надеясь на “перемены”. Так прошло несколько лет. Вышли “Адъютанты господа бога”, где Осипенко был одним из главных героев. Его разоблачили, судили и сослали на пять лет. Это был самый первый случай активного вторжения писателя в жизнь, какой я наблюдал. Никулин и до сих пор не знает об этой истории. Он работал по архивам, по чужим воспоминаниям.

Вышла “Неделя” Либединского147 – первая советская повесть– и заняла прочное место в читательском сердце. К сожалению, Дальнейшие повести Либединского: “Комиссары”, “Рождение героя”, “Завтра” были слабее “Недели”.

Жаров выступал с Безыменским и Уткиным, со Светловым148, Голодным149 и Ясным150. Эта была, так сказать, рапповская прослойка в поэзии.

Лучшим из них был Безыменский. Его “О Шапке” знали все. В поэмах “Шапка” была тем же, чем “Неделя” Либединского в прозе.

Высокий голос Безыменского гремел со всех трибун.

Пользовался популярностью и Уткин, несмотря на промахи с “Перекопом”, о котором писал Маяковский, и ряд погрешностей идейного плана в стихах о солдате:

Пришел и сказал: – Как видишь, я цел.

“Поэму о рыжем Мотэле” читал Уткин везде. Это была популярнейшая тогда поэма.

Сатирик Арго написал эпиграмму:


Он был простой ешиботник,

Но вот загремел ураган,

И он уже ответственный работник

С портфель и с наган.

И Мотэле живет в Грандотеле

С окнами на закат,

И если за что-нибудь борется Мотэле,

Так это за русского языка.


Язык-то Уткин знал отлично.

Горький двадцатых годов – это Горький Сорренто, ведущий большую переписку с советскими писателями и вообще с советскими людьми. В Нижнем Новгороде, в Сормове был инженер Алексеев, с которым велась особенно оживленная переписка. Время от времени в газетах того периода публиковались письма– работниц и рабочих – Горькому и ответы Горького на них, где он объяснял, почему он живет за границей: лечится, пишет...

Начинающие писатели паковали рукописи и посылали их в Сорренто Горькому. Горький все читал и на все отвечал самым сочувственным образом, только в случаях крайнего графоманства отвечал осудительно.

Его толкование таланта как труда – недостаточно четкое и неверное – родило множество претенциозных бездарностей. Бездарные люди ссылались на горьковский авторитет и заваливали редакции журналов рукописями и угрожающими оскорбительными письмами.

“Горький – отец самотека”, – говорили в одной из редакций.

Мне кажется, что Горький действовал из самых лучших побуждений – желая разбудить “дремлющие силы”, открыть дорогу всем, кто может писать.

Что касается таланта и труда, то мне больше нравится известная формула Шолом-Алейхема151: “Талант – это такая штука, что если уж он есть, то есть, а если уж его нет – то нет”.

Суть дела, мне кажется, в том, что труд есть потребность таланта.

Всякий талант – не только качество, а (и обязательно!) количество. Талант работает очень много.

Горькому очень верили. Его советы задержали на много лет развитие такого крупнейшего самобытного таланта, как Андрей Платонов152.

Платонов почти все написанное посылал Горькому. Горький отсоветовал ему печатать два романа, десятки рассказов...

Горький двадцатых годов – это автор книг “Детство”, “Мои университеты”, “В людях”, романа “Дело Артамоновых”, воспоминаний о Ленине, о Толстом. Все это издавалось, читалось, но никто не знал, вернется ли Горький в Советский Союз.

Оценка его творчества в целом была иной, чем в тридцатые годы, иной, чем сейчас.

Вацлав Боровский, крупный литературовед-марксист, в своих дореволюционных статьях о Горьком не считал его писателем рабочего класса (он считал его живописцем люмпен-пролетариата и купечества, в некоторой степени бытописателем интеллигенции, а “Мать” считал художественно слабым произведением).

С такими же, примерно, оценками выступал и Луначарский в первой половине двадцатых годов. Каясь в своих собственных “богостроительских” грехах, Луначарский не упускал возможности заметить, что в этих грехах повинен и Горький.

Зимой 1926/27 года в Коммунистической аудитории Университета при баснословном стечении народа – студенчества и пришедших “с улицы” – Воронский сражался с Авербахом. После доклада Авербаха, довольно мучительного (у него был какой-то дефект речи, хотя голос был звонкий, отличный), выступил Воронский.

Снял зимнее пальто, положил его на кафедру. Стал излагать свою позицию.

– Вы подумайте, что они пишут, эти молодые товарищи. – Читает: “Пролетарская литература уже сейчас насчитывает многие имена – Гладкова, Березовского, Горького” – извините, извините, Горького вы сюда не причисляйте...

В журнале “Большевик” была напечатана статья Теодоровича153 “Классовые корни творчества Горького”, где говорилось то же самое, что и у Луначарского, Воровского и Воронского.

Статья Теодоровича была напечатана в 1928 году. Вскоре точка зрения была изменена. В двадцатых годах за Горького, как представителя пролетарской литературы без всяких оговорок, выступали только рапповцы.

Горький приехал. Толпа у Белорусского вокзала. Плачущий высокий человек с черной шляпой в руках – вот все, что я видел тогда.

В лефовских кругах приезд Горького был встречен недовольным ворчаньем – как-никак “Письмо” после приезда Горького перестало быть козырем.

Шкловский написал фельетон (напечатанный в “Новом ЛЕФе”), где, признавая достоинства Горького как талантливого мемуариста – “Детство”, “В людях”, “Мои университеты”, видел в художественных произведениях многочисленные недостатки. Так, Шкловский, обвиняя Горького в бедности изобразительных средств, подсчитал – сколько раз на протяжении романа “Дело Артамоновых” Петр Артамонов берется за ухо.

В те времена в “Известиях” подвалами печатались главы из нового романа Горького “Жизнь Клима Самгина”. Шкловский писал: вот в газетах целую неделю из подвала в подвал ловят сома и никак поймать не могут. А за это время произошли важные события, жизнь идет, а в “Известиях” ловят сома из номера в номер.

Это было время сближения Шкловского с Третьяковым, апологетом “литературы факта”.

Приезд Горького оживил литературную жизнь. Сам он поехал по Союзу знакомиться с новой жизнью

Тогда все ждали прихода Пушкина. Считалось, что освобожденная духовная энергия народа немедленно родит Пушкина или Рафаэля. Сжигать Рафаэля и сбрасывать Пушкина с парохода современности в двадцатых годах уже не собирались, а жадно и всерьез ждали прихода гения, с надеждой вглядываясь в каждую новую фигуру на литературном горизонте. Пушкин не появлялся. Этому находили объяснения: дескать, “время трудновато для пера”, и современные Пушкины работают в экономике, в политике, что Белинский нашего времени не писал бы критических статей о литературе, а, подобно Воровскому, был бы дипломатом.
Наш Гоголь

наш Гейне,

наш Гете,

наш Пушкин, – сидят,

изучая

политику


цен...
<Н. Асеев. “Москвичи”>
Считалось, что Пушкин сидит еще на школьной скамье (осваивая Дальтон-план)154.

Но время шло, а Пушкина все не было.

Стали понимать, что у искусства особые законы, что вопрос о Пушкине вовсе не так прост. Стали понимать, что нравственный облик человека меняется крайне медленно, медленнее, чем климат земли. В этом обстоятельстве – главный ответ на вопрос, почему Шекспир до сих пор волнует людей. Время показало, что так называемая цивилизация – очень хрупкая штука, что человек в своем нравственном развитии вряд ли прогрессирует в наше время. Культ личности внес такое растление в души людей, породил такое количество подлецов, предателей и трусов, что говорить об улучшении человеческой породы – легкомысленно. А ведь улучшение человеческой породы – главная задача искусства, философии, политических учений.

Но в двадцатые годы на вопрос: где же Пушкин? – все отве-чачи: “Наш Пушкин – на школьной скамье!”

Лишь несколько лет назад вспыхнули “Двенадцать” Блока. Поэму везде читали. С рисунками Анненкова155 она расходилась по стране вслед за “Коммунистической Марсельезой” Демьяна Бедного156.

Но в 1921 году Блок умер. Дневники его последнего года жизни: нетвердые, тонкие буквы, нарисованные слабой, дрожащей рукой.

Блок много писал в последний год жизни – новые главы “Возмездия” и другие стихи – и не понимал, что он уже перестал быть поэтом. Стихи были беспомощны.

Еще выступали поэты “Кузницы”, и Гладков157 не казался еще стариком.

Михаил Герасимов158, высокий, черный, угловатый, в красноармейской шинели с яркими петлицами фасона Гражданской войны, в зеленой поношенной гимнастерке, в старых военных штанах, листал громадными пальцами новенькую, пахнущую типографской краской, только что вышедшую книжечку собственных стихов, с волнением или трудом отыскивая желаемое, отставив черную ладонь, в которой еле умещалась книжечка, – читал. Невыразительно.

Его приятель, облысевший Владимир Кириллов159, читал нараспев своих “Матросов”. Букву “с” Кириллов выговаривал, как “ф”.


Герои, фкитальцы морей альбатрофы...
Дефекты речи нас не смущали. Лишь бы поэты были живыми существами. Хотя Герасимов и Кириллов и тогда не казались нам поэтами.

Вышла книжка Крученых160 “500 новых острот и каламбуров Пушкина” – продолжение его знаменитой “Сдвигологии”.

Вышла книжка-мистификация “Персидские мотивы” Сергея Есенина. Есенин никогда в Персии не был и написал ее в Баку, что по тем временам выглядело почти заграницей.

Встречено это было одобрительно, читалось хорошо. Вспоминали Мериме161 с “Песнями Западных славян”.

Но слава “Москвы кабацкой” перекрывала все.

Ранний московский вечер, зимний, теплый. Крупные редкие хлопья снега падают отвесно, медленно. Газетчики голосят на Триумфальной: “Газета “Вечерняя Москва”! Новая квартирная плата! Самоубийца поэт Есенин!”

Так и не пришлось мне услышать, увидеть Есенина – красочную фигуру первой половины двадцатых годов.

Но все, что было после, помню: коричневый гроб, приехавший из Ленинграда. Толпа людей на Страстной площади. Коричневый гроб трижды обносят вокруг памятника Пушкину, и похоронная процессия плывет на Ваганьково.

Самоубийство поэта наполнило новым смыслом, живой кровью многие, многие строки его стихов. То, что казалось позой, на поверку оказалось трагедией. Плохая “отделка” многих стихов отступала в сторону перед живой правдой, живой кровью.

Есенин был имажинистом. Вождем этой группы был Вадим Шершеневич162, сын знаменитого профессора права Г. Шершеневича.

Вадим Шершеневич, хорошо понимая и зная значение всякого рода “манифестов”, высосал, можно сказать, из пальца свой “имажинизм”. Есенин был в его группе. Есенин – любимый ученик и воспитанник Николая Клюева163, который, казалось бы, меньше всего склонен к декларациям такого рода. Застольная дружба привела его в объятия Шершеневича. Впрочем, Шершеневич войдет в историю литературы не только благодаря Есенину.

Его сборник стихов “Лошадь как лошадь” попал в ветеринарный отдел книжного магазина. Ленин смеялся над этим случаем.

Случаи такие – не редкость. Подобную судьбу испытывали и “Гидроцентраль” – Шагинян164, и “Как закалялась сталь” – Островского165. Некоторые стихи Шершеневича из этого сборника твердила тогда вся литературная и не литературная Москва.
А мне бы только любви немножечко

И десятка два папирос...


Любители т. н. “корневой” рифмы могли бы у Шершеневича почерпнуть многое для себя. Он опробовал и более смелое:
Полночь молчать. Хрипеть минуты.

Вдрызг пьяная тоска визжать...


– во всем стихотворении были только неопределенные формы глаголов.

Вскоре Шершеневич выпустил книжку с давно ожидаемым названием “Итак, итог” и укрепился как автор текстов к опереттам.

А. Мариенгоф написал неплохую книгу о Есенине “Роман без вранья”. Во всяком случае, она принималась лучше, надежнее, с большим доверием, чем фейерверк брошюр, напечатанных в издательстве автора на грязной оберточной бумаге, сочинений явно халтурного характера, принадлежащих перу Алексея Крученых: “Гибель Есенина”, “Лики Есенина: от херувима до хулигана”.

Была еще и третья, название которой я забыл. Продавалась она с рук на улицах, как сейчас кустари продают вязаные “авоськи” или деревянные “плечики” для пиджаков. При приближении милиции продавец прятал в карманы брошюрки (“Черная тайна Есенина”).

Недавно мне в руки попали стихотворения молодого “новатора” Г. Сапгира166. Это были странички, заполненные точками, и среди точек попадали два-три слова, составляющие, по мнению автора, сокровенный смысл стихов:
...Взрыв... жив
и т. п.

Увы, эти использования точек довел до совершенства в двадцатых годах Алексей Николаевич Чичерин167, грамотный и хитрый ничевок, выступавший на концертах, безмолвно скрещивая руки и делая трагическое лицо. “Опус” назывался “Поэма конца”. Все эти ничевоки, фразари выступали на эстрадах и даже не без успеха у публики.

Известным писателем в двадцатые годы был Пантелеймон Романов168. Его рассказ “Без черемухи” вызвал шумную дискуссию. “Без черемухи” стало нарицательным словом. Романов обличал уродство быта молодежи – “афинские ночи”, любовь “без черемухи”.

В это же время Сергей Малашкин169 написал рассказ “Луна с правой стороны” на ту же тему.

“Собачий переулок” Льва Гумилевского170, “В Проточном переулке” Ильи Эренбурга, “Отступник” Владимира Лидина171, “Коммуна Map-Мила” Сергея Григорьева172 – все трактовали ту же, примерно, тему.

Позднее “Дневник Кости Рябцева” Н. Огнева173 дал более правильное решение тех же самых вопросов. “Дневник” имел шумный читательский успех, успех у критики.

В дискуссиях Романов не выступал, а Сергей Малашкин был очень плохим оратором, терялся на эстраде. Поэтому, разгромленный в пух и прах тем же самым Вячеславом Полонским, Малашкин, я помню, кричал что-то бессвязное, махал руками.

Романов пытался зарисовать, “отразить” действительность, но не пытался понять жизнь. Он дал много беглых картинок быта времени Гражданской войны и НЭПа, всякий раз лаконично, и нельзя сказать, чтобы неверно и неталантливо. Он не претендовал на обобщение, на типизацию. А понимал далеко не все. Его роман “Русь” – плохой, скучный роман.

При НЭПе росли как грибы и частные издательства: “Время”174, “Прометей”175. В большинстве это были коммерческие предприятия. Издавали они переводные романы – Пьера Бенуа, Поля Морана, У. Локка, Честертона, Марселя Арлена, Виктора Маргерита176. Сначала без предисловий, а потом стали давать коротенькие статейки, разъясняющие творческие позиции автора.

К этому времени с большим шумом вышел рекомендованный из-за границы Горьким трехтомный роман Каллиникова177 “Мощи”. Обилие сугубо натуралистических сцен сделало роману успех. Это тот самый роман, о котором писал Маяковский в “Письме к Горькому”:


Кстати – это вы открыли “Мощи”

Этого... Каллиникова...


Выступал на диспутах и доктор Орлов-Скоморовский178, выпускавший одну задругой автобиографические повести. “Голгофа ребенка” – называлась повесть о детстве. В последующих книгах в весьма натуралистическом плане сообщалось, как автор заразился сифилисом и как это не только не сломило его дух, но подвинуло на литературные занятия.

С уважением произносилось имя Николая Клюева – одаренного поэта, волевого человека, оставившего след в истории русской поэзии двадцатого века. Пропитанная религиозными молитвами, церковным словарем, поэзия Клюева была очень эмоциональная. Есенин начинал как эпигон Клюева. Да и не один Есенин. Даже сейчас клюевские интонации встречаются в стихах, например, Виктора Бокова179. Революцию Клюев встретил оригинальным сборником “Медный кит”, выпустил двухтомник своих стихов “Песнослов” в начале двадцатых годов.

Клюев играл заметную роль в литературных кругах. Человек умный, цепкий, он ввел в литературу немало больших поэтических имен: Есенина, Клычкова, Прокофьева180, Павла Васильева181. Талант Клюева был крупный, своеобразный. Во второй половине двадцатых годов он уже был где-то в ссылке, ходил в крестьянском армяке, с иконой на груди.

Своеобразной фигурой тех лет был Борис Зубакин182, поэт-импровизатор. Это – настоящий живой импровизатор, выступавший изредка в тогдашнем Доме Печати. Хотя его стихи нельзя было назвать настоящими стихами – все же способности импровизатора у него были. Впоследствии, в те же двадцатые годы Зубакин куда-то исчез. Оказалось, что он пробовал воскресить ни много ни мало как масонский орден розенкрейцеров (случись дело через десять лет – в 37 году, – я бы объяснил эти рассказы по-другому). Члены ордена были какие-то художники, радиотехники и сестра Марины Ивановны Цветаевой Анастасия – та самая, которой посвятил Пастернак свою “Высокую болезнь”.

Зубакин занимался гипнотизмом, передачей мыслей на расстоянии и, находясь в тюрьме, привел, говорят, в трепет всех “блатных” своими опытами.

Больше я о нем не слыхал ничего.

Тарас Костров183, редактор “Комсомольской правды”, был живым героем, как бы сошедшим со страниц революционного романа. Он не только вырос в революционной семье – он даже родился в тюрьме. Изобретательный газетчик, талантливый публицист, хорошо образованный человек – он внес в “Комсомольскую правду” задор, горячность, любовь к делу. Сотрудникам “КП” в то время клали на стол пять газет ежедневно – из них две “провинциальные” из наиболее крупных, три – московские и ленинградские. На чтение этих газет отводился час. Каждый работник, действуя красным и синим карандашом, должен был оценить материал текущего номера простым подчеркиванием, всякими “нотабене”. Внимание должно было касаться и оформления газеты. Потом Костров собирал эти газеты и просматривал. Так он учил газетному вниманию, а для себя – видел рост сотрудника. Бывали дни, когда Костров садился за стол секретаря, заведующего любым отделом, литправщика и работал целый день на этой “должности” – показывая, как надо работать. Семен Наринья-ни184 да и Юрий Жуков185 могут и подробней об этом рассказать.

Имя свое Костров выбрал еще в юности: Тарасом Костровым зовут одного из героев “Андрея Кожухова” – известного романа знаменитого народовольца Степняка-Кравчинского186.

Костров умер от скарлатины тридцати лет.

Костров охотно печатал Маяковского. В “Правде” Маяковский печатался редко, считал такую удачу “нечаянной радостью” для себя. И вовсе был туда не вхож. Что и немудрено, ибо Мария Ильинична, конечно, знала об отношении Ленина к Маяковскому.

Но в “Комсомольской правде” Маяковский был свой человек. Костров печатал там Асеева, Кирсанова, Уткина, Жарова. Напечатал впервые поэта, чьи стихи прозвучали тогда очень свежо и молодо, – Николая Ушакова187.

Николай Николаевич Ушаков и сам, наверное, не знает, как многочисленны его поклонники. Ушаков обещал очень много в первых своих стихах. И удивительна его судьба. Лефовцы числили его своим, усиленно печатали в “Новом ЛЕФе”, пока там хозяйничал Маяковский, и знаменитые “Зеленые” напечатаны именно там.

Сельвинский произвел Ушакова в основатели тактового стиха. И Бухарин в докладе на I Съезде писателей поставил Ушакова вместе с Пастернаком.

Человек скромный, Ушаков был несколько растерян, был больше смущен, чем рад. Себя он знал. Второй его сборник “30 стихотворений” остался лучшей его книгой.

В 1926 году неожиданно умер Дмитрий Фурманов188 – писатель, на которого возлагались очень большие надежды. Начало его литературной деятельности – “Чапаев” и “Мятеж”.

Фурманов был бывший анархист, видная фигура первых дней революции. Анархические идеи он оставил, вступил в партию большевиков, был комиссаром у Чапаева. Анархистов в те годы в Москве было не так много. На Тверской, напротив кино “Аре” (теперь Театр им. Станиславского), был клуб анархистов, дом, над которым еще в 1921 году развевалось черное знамя. Сам Кропоткин жил и умер в Дмитрове (в 1921 году). Музей имени Кропоткина – в том доме, где он родился и вырос, – существовал до 30-х годов.

В середине двадцатых годов клуб анархистов был закрыт, и многие его деятели перекочевали в столовую с необыкновенным названием-вывеской, выполненной на кубистский манер: “Все-изобретальня всечеловечества”.

Членами этого кооператива (их кормили в столовой со скидкой) могли быть только изобретатели. Писатели, политические вожди приравнивались к изобретателям. Заводским “Бризом” здесь и не пахло. Члены кооператива были заняты высокими материями: “Как осчастливить человечество”, “Проект тоннеля через Ла-Манш” и в этом роде.

Случилось так, что один наш знакомый, некто Ривин, был членом этого клуба. Он изобрел метод “сочетательный диалог” – экономный и универсальный способ изучения наук. Способ этот заключался в том, что чуть грамотного человека заставляли зазубрить бином Ньютона и рассказать товарищу. А тот рассказывал в ответ квадратные уравнения. Так в своеобразной “кадрили” пары кружились до тех пор, пока не проходили всей программы. Потом бегло все приводилось в порядок, и курс был закончен. Таким же способом Ривин поступал и с литературой, и с историей, и с физикой. Никаких преподавателей не было, были только карточки, заполненные Ривиным собственной рукой.

В газетах того времени часто встречались объявления Ривина: “Высшее образование – за год! Каждый сам себе университет”.

Летом 1926 года я готовился в университет, бросил работу и в занятиях Ривина видел способ все хорошо повторить. Но там дело шло вовсе не о повторении, и видя, что я знаком со школьной программой, Ривин во мне разочаровался, но мы сохранили хорошие отношения.

Вот он-то и водил меня в столовую “Всеизобретальня всечеловечества”. Особой дешевизны в блюдах не было, впрочем. На стенах “всеизобретальни” висели кубистские картины (сегодня бы их назвали абстрактивистскими). Вдоль потолка были растянуты плакаты необыкновенного содержания, вроде – “Человек– онанирующее животное” и т. п.

Ривин, член партии, вел свой “сочетательный диалог” в кружке при ЦК партии.

Чудак он был большой, низкорослый, лобастый, с большой лысиной, черноволосый, в вельветовой потертой куртке, с блестящими черными глазами.

В читальне МК на Большой Дмитровке, где вход был свободный, а в библиотеке давали все эмигрантские газеты – и “Социалистический вестник”, и “Руль”, – приятель, вместе со мной готовившийся в вуз, встретил Ривина. Ривин оказался его соседом. Приятель мой спросил Ривина без всякого подвоха, желая воспользоваться им как словарем:
– Скажите, что такое “валовая продукция”?

– Вот приходите на сочетательный диалог в Козицкий, я там вам и скажу.

Анархистом был и Иуда Гроссман-Рощин189. Огромного роста, страстный спорщик, вечный дискутант всех литературных собраний того времени, Иуда был литературный критик. Чуть не в каждом номере “На литпосту” появлялись его статьи на литературные темы.

Иуда Гроссман-Рошин был видным рапповским оратором. В годы Гражданской войны Иуда вместе с другими вождями русского анархизма – Бароном190, Аршиновым191 – был в штабе Махно192, давая батьке советы по строительству анархистского общества.

Иуде было далеко за пятьдесят. Седой, рыжеволосый, в железных очках, которые он иногда снимал и протирал, и большие близорукие голубые глаза Иуды мог видеть каждый.

Литературоведению Иуда Гроссман-Рощин оставил термин “организованная путаница”. Смысл в этом термине был.

Вышла “Конармия” Бабеля193. Встречена она была восторженно. Буденный резко выступил в печати о тени, которую, якобы, набросил Бабель на конармейцев, но буденновский демарш не имел успеха. Было ясно, что художественное произведение есть прежде всего художественное произведение.

Еще ранее “Одесские рассказы” были напечатаны в журнале “Летопись”, как и некоторые рассказы из “Конармии”, “Библиотечка “Огонек”, та самая, что существует и сейчас и работавшая тогда куда более оперативно, выпустила “Одесские рассказы”.

Слова: “Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить с кем-нибудь стопку водки, об своих конях и ничего больше”, – были у всех на устах. МХАТ II-й поставил чудесную пьесу Бабеля “Закат” – о семье одесского биндюжника Менделя Крика, о современном короле Лире – пьесу трагедийного звучания. Вахтанговский театр готовил еще одну пьесу Бабеля “Мария”. Героини этой пьесы Марии не было среди действующих лиц, но вся пьеса рассказывала о ней, создавала ее образ. Похожий опыт проделал когда-то Гауптман194 в пьесе “Флориан Гейер”, но там Гейер показывался хоть на одну минуту. В “Марии” этот принцип был выдержан полностью.

Для кино Бабель написал сценарий “Еврейское счастье” о Биробиджане. Был поставлен одноименный фильм, где главную роль играл Михоэлс195 – актер Еврейского театра одна из самых привлекательных фигур мира искусства двадцатых годов. Грановский196 был художественным руководителем этого театра, игравшего на Малой Бронной. “Гадибук” смотрели, наверное, все москвичи, знающие и не знающие еврейский язык.

Сам Бабель выступал на литературных вечерах с чтением своих рассказов редко.

В двадцатые годы еще читали свои произведения с эстрады. Эти выступления отжили свой век. Сейчас невозможно представить себе какую-нибудь “Среду” Телешева197, где автор читал вслух длиннейший роман или пьесу, а все слушали бы его внимательно. А ведь было такое время.

Радио, патефонные пластинки, телевизор заменили личное общение прозаиков с читательским миром. Но в двадцатые годы рассказы еще читались. Разумеется, не повести, а рассказы. Зощенко198, Пантелеймон Романов – словом, все, у кого рассказы были покороче.

Художественную прозу большого плана: Мопассана, Чехова– читал в те годы замечательный чтец Александр Закушняк199. Соревнуясь с ним, выступал Эммануил Каминка200.

Вместе с Бабелем в московских писательских компаниях появлялся часто военный – командир кавалерийского корпуса Дмитрий Шмидт201. Он тоже был фигурой яркой, и жаль, если память о нем исчезнет. Дмитрий Шмидт был необыкновенно одаренный рассказчик. Рассказ Бабеля “Жизнеописание Павлюченки” посвящен Д. А. Шмидту. Говорили, что “Письмо” и “Соль” из “Конармии” рассказаны именно Шмидтом. Позднее Шмидт было хорошо знаком с Алексеем Каплером202, нынешним кинодраматургом, и даже подписал вместе с Каплером напечатанный в журнале сценарий “Станция Хролин”. Впрочем, в следующем номере журнала было опубликовано письмо Шмидта, письмо-заявление, что он, Шмидт, никогда не писал никаких сценариев, никаких рассказов и вся авторская ответственность и авторское право на “Станцию Хролин” принадлежат Алексею Каплеру.

Дмитрий Шмидт был расстрелян в 1937 году, а в 1956 – реабилитирован.

Каплер мог бы рассказать о Шмидте многое.

Короткие фразы Бабеля, его неожиданные сравнения – “пожар, как воскресенье”, “девушки, похожие на ботфорты” – имели большой читательский успех, вызвали много подражаний.



<О Дмитрии Шмидте рассказал Бармину203 Виктор Серж>.

Дос-Пассос204 запомнился мне тем, что он отказался от посещения Большого театра, Эрмитажа и ездил только в рабочие клубы (в Клуб им. Кухмистерова и другие), и в Ленинграде – по памятным ленинским местам.

Смело ездил в московских трамваях, а езда в московских трамваях того времени требовала крепкого здоровья, хладнокровия и вестибулярного аппарата повышенного сопротивления. Запомнилось мне, что у Дос-Пассоса были рваные носки, но это ему даже шло. В Камерном театре поставили его пьесу “Вершины счастья”.

Конечно, короткая фраза была своего рода реакцией на засилье интонаций, заполнивших тогдашнюю прозу, интонаций, которые и сейчас живут в моей памяти как “модная” проза двадцатых годов.

Об этой прозе оставили нам запись Ильф и Петров в “Двенадцати стульях”:

“Понюхал старик Ромуальдыч свои портянки” и т. д.

Отведением глагола в начало фразы пользовался и Гладков205. Гладков был писателем дореволюционным. Вместе с Березовским206, с Бахметьевым207 был он в “Кузнице”, организации, которая вошла в РАПП с самого начала.

Вышел “Цемент”. Успех книги был очень велик.

Протестующие голоса Маяковского с приятелями:
Продают “Цемент”

со всех лотков,

Вы такую книгу, что ли, цените?

Нет нигде цемента,

а Гладков

Написал благодарственный молебен о цементе...


– потонули в гуле одобрений.

РАПП набирал силу. Вышел “Разгром” Фадеева208 – также встреченный очень хорошо. Все журналы, кроме “Нового ЛЕФа”, где О. Брик написал легковесную, но остроумную статью “Разгром Фадеева”, поддержали новое произведение.

Вышли “Бруски” Панферова209, и Панферов стал редактором “Октября”.

“Бруски” успешно соперничали с “Поднятой целиной” Шолохова.

Еще раньше “Поднятой целины” Шолохов написал “Тихий Дон”. Вышла первая книга. Это была чудесная проза. Я очень хотел бы еще раз испытать те же чувства, которые я испытывал при чтении “Тихого Дона”. Прочесть “Тихий Дон” впервые – большая радость.

Всем было ясно, что пришел писатель очень большой.

Прошло вовсе не замеченным первое выступление Пастернака в прозе – повесть “Детство Люверс” и несколько рассказов.

Рассказы были не очень интересными, а повесть замечательна: по емкости каждой фразы, по наполненности, по великой точности наблюдения, по эмоциональности.

Вера Михайловна Инбер210 появилась на московских литературных эстрадах не в качестве адепта конструктивизма. Отнюдь. Маленькая, рыженькая, кокетливая, она всем нравилась. Все знали, что она из Франции, где Блок хвалил ее первую книгу “Печальное вино”, вышедшую в Париже в 1914 году.

Стихи ее всем нравились, но это были странные стихи.


Кто виновен, те ли, та ли, или было суждено,

Но мальчишку доконали карты, женщины, вино.

Над Парижем косо пляшет сеть осеннего дождя.

В Черной кошке пять апашей пьют здоровье вождя.


В том же роде, но гораздо лучше блестящий “Рассказ в рубашке”. Место под солнцем Вера Михайловна искала в сюжетных стихах.

Помнится, она сочинила слова известного тогда в Москве фокстрота:


У маленького Джонни

В улыбке, жесте, тоне

Есть много тайных чар,

И чтоб ни говорили

О баре Пикадилли,

Но то был славный бар.


Легкость, изящество – с какими В. М. излагала поэтические сюжеты – сделали ее известной по тому времени либреттисткой.

Тогда была мода осовременивать классику на оперной сцене. Старая музыка, новые слова. Вера Михайловна сочинила песенки к “Травиате”, где роман Виолетты был подвергнут анализу с новых общественных позиций. “Травиата” как-то не прижилась с новым текстом, но вот “Корневильские колокола”, где песенки тоже переписала Инбер – шли не один сезон.

Работала Вера Михайловна много и энергично. “Сороконожки”, написанные ею вместе с Виктором Типотом211 сделали ее имя широко известным, “Сеттер Джек” и особенно поэма “Васька Свист в переплете” закрепили успех. Этой поэмой Вера Михайловна ответила на всеобщее тогдашнее увлечение уголовной романтикой.

Писала она и великолепную прозу. “Тосик, Мура и ответственный коммунист” помнят все. Рассказы эти читались с эстрады. Выступала Вера Михайловна часто, охотно и быстро заняла “место под московским солнцем”.

Несколько неожиданно оказалось, что Вера Инбер – член литературной группы конструктивистов. В ней не было ничего фанатичного, ограниченного. Для того чтобы поверить в откровения “паузника”, Вера Михайловна была слишком нормальным человеком, слишком любила настоящую поэзию и понимала, что стихи не рождаются от стихов. В. М. была – велик ли ее поэтический талант или мал – все равно – носительницей культуры, культуры общей, а не только культуры стиха.

Позже еще более удивительным было участие Багрицкого в этой группе.

Впрочем, Вера Михайловна неустанно подчеркивала свою приверженность к “ямбу”: “Я – за ямб”.

Бывали литературные вечера, где Вера Михайловна читала одна, Инберовские вечера. Я был на одном таком ее вечере в клубе I МГУ. Кажется, “Америка в Париже” – такова была тема этого вечера – отчета о заграничных впечатлениях.

В этой лекции Вера Михайловна много говорила о Диккенсе. Видно было ее горячее желание спасти для молодежи настоящее, подлинное искусство Запада.

“Когда я волнуюсь, я беру “Домби и сын”, сажусь на диван, и дома у меня говорят:

“Тише, тише... Мама читает Диккенса”.

Кто из конструктивистов был поэтом по большому счету? Кто знал это тонкое что-то, составляющее душу поэзии? Один Багрицкий, и то в двух-трех своих стихотворениях. Может быть, Вера Инбер – в более раннем и в более позднем – в “Пулковском меридиане”? Может быть.

Остальные же: Сельвинский, Агапов, Адуев, Луговской, Панов – казались нам не поэтами, а виршеписцами. Живой крови не было в их строчках. Не было судьбы.

Багрицкий в болотных сапогах, в синей толстовке читал “Думу про Опанаса” весьма горячо. Багрицкого все любили. Я стоял как-то недалеко от него во время его беседы с поклонниками.

– Что мы? Пушкин – вот кто был поэт. Все мы его покорные ,робкие ученики.

Чтец Багрицкий был превосходный. “Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым” нравился всем. Читал его Багрицкий всюду. Коля Дементьев212, в ту пору студент литературного отделения Этнологического отделения I МГУ, краснея, бледнея, волновался всячески, приглаживая белокурые, густые волосы. Дементьев напечатал “Ответ Эдуарду”.


Романтику мы не ссылали в Нарым,

Ее не пускали в расход...


Еще раньше Дементьев напечатал у Веронского в “Красной нови” “Оркестр” и стихотворение “Инженер”. Знаменитая “Мать” была написана позже.

Дементьев был одаренным поэтом, чрезвычайно располагающим к себе человеком, излишне нервным, импульсивным. У него оказалась душевная болезнь, и он покончил с собой в психиатрической лечебнице – выбросился в пролет лестницы.

Переехал в Москву Юрий Карлович Олеша213. Первая его книга “Зависть” имела шумный читательский успех. Театр Вахтангова поставил “Заговор чувств”. Мейерхольд видел в Олеше “своего” автора. Для Мейерхольда Олеша написал “Список благодеяний” – пьесу вполне добротную. Была напечатана сказка “Три толстяка”. Но потом что-то застопорилось в писательском механизме Олеши. Олеша считал себя неудачником. Многие считают его нераскрывшимся крупным писателем. Другие называют его автором оригинальных книг, написанных рукой писателя-экспериментатора. Мне лично все творчество Олеши кажется простым переводом из Жана Жироду214. Романов Жана Жироду у нас в те годы переводилось очень много. Жироду оставил лозунг “Сравнивай любое с любым”. Вот это “раскрепощенное” сравнение и есть суть литературной манеры Олеши.

Повесился и подававший большие надежды поэт Кузнецов. Его смерти посвящено стихотворение Светлова:


У меня печаль,

У меня товарищ в петле.


Светлов, вместе с Ясным и Михаилом Голодным, окончивший ЛИТО215, писал стихи день ото дня удачнее. Рапповская критика объявила его “русским Гейне”.
Была написана знаменитая позже “Гренада”. “Гренада” была стихотворением, чрезвычайно отвечавшим тогдашним настроениям молодежи. Идеи интернационализма были в эти годы очень сильны, небывало сильны, и “Гренада” отражала их в полной мере. Успех “Гренады” того же порядка, что и успех стихотворения Симонова “Жди меня”.

...Алексей Гастев216 (Дозоров) был ярким, заметным поэтом. Подражал Верхарну.


Мы растем из железа...
– читали на всех литературных вечерах.
Я хочу тебя услышать,

Гастев, Больше, чем кого из остальных,


– писал Асеев.

Но поэт Гастев занят был в эти годы вовсе другим делом. Он создал и возглавил “Центральный институт труда”, где разрабатывал вопросы подготовки массовых профессий. Имя его, как некоего советского Тэйлора, было весьма значительным. Ни в литературе, ни в поэзии Гастев до конца жизни не участвовал.

Каждую весну приезжал из Крыма Грин217, привозил новую книгу, заключал договор, получал аванс и уезжал, стараясь не встречаться с писателями.

На дачу Грина в Феодосии приехал поэт Александр Миних218. Грин велел сказать, что встретится с Минихом при одном условии – если тот не будет разговаривать о литературе.

Когда-то был такой случай в шахматном мире. Морфи219, победив всех своих современников и сделав вызов всем шахматистам с предложением форы – пешки и хода вперед, – внезапно бросил шахматы, отказался от шахмат. Шахматная жизнь шла, чемпионом мира стал молодой Вильгельм Стейниц220. Однажды Стейниц был в Париже и узнал, что в Париж приехал из Америки Морфи. Стейниц отправился в гостиницу, где остановился Морфи, написал и послал тому записку с просьбой принять. Морфи прислал ответ на словах: если господин Стейниц согласен не говорить о шахматах, он, Морфи, готов его принять. Стейниц ушел.

Миних тоже не добился желанной встречи с Грином.

Нина Николаевна221, жена Грина, была еще молодой девушкой. Ей было восемнадцать лет, когда она вышла за сорокалетнего Грина. Говорили, что Грин держал ее взаперти – даже на рынок Нину Николаевну провожала какая-то тетка, вроде дуэньи. Но после смерти Грина Нина Николаевна сказала, что каждый день жизни с Грином был счастьем, радостью.

Грин и в Феодосии, и позже в Старом Крыму (где было поглуше, поменьше людей) вел образ жизни размеренный по временам года. Весной приезжал из Москвы с деньгами, расплачивался, нанимал дачу, бродил около моря (в Феодосии) и в лесу; осенью переезжал в город, играл на бильярде в приморских ресторанчиках, играл в карты. Зимой садился писать. Деньги уже были истрачены, Грин жил в долг и к весне кончал новую книгу. Весной ехал в Москву, продавал рукопись, возвращался с деньгами, расплачивался, нанимал дачу и так далее с равномерностью времен года.

Все это рассказывал мне Александр Миних, поэт. Он считал Грина гением.

Приехал из-за границы Алексей Толстой222, писатель западного склада, хороший рассказчик. Повести, рассказы и пьесы сыпались одна за другой – на сцены театров, на страницы журналов, на экран кинематографа. “Аэлита” с Церетели – Лосем223, Солнцевой – Аэлитой224, Баталовым – Гусевым225 была встречена шумно.

Рекламировалась “Аэлита” тем же самым способом, каким позднее в 1938 году Орсон Уэллс226 вызвал панику по всей Америке своей реалистической постановкой “Борьбы миров” Уэллса.

В газете “Известия” на первой странице публиковались сигналы, якобы, пойманные в мировом эфире радиостанциями Земли.

Анта... одэли... ута...

Ученые на третий день расшифровали непонятные сигналы: составилось слово “Аэлита”.

Если бы такую рекламу дать этому фильму сейчас, в век космических кораблей – то-то порадовался бы Казанцев227, сторонник “марсианской” теории происхождения Тунгусского метеорита.

На поиски этого метеорита, упавшего в Восточной Сибири в 1907 году, была отправлена экспедиция академика Кулика228. Это тоже знаменательное событие двадцатых годов.

“Терменвокс” – новая музыка – игра на инструменте без прикосновения пальцев – изобретение ленинградского инженера Термена229 – с великим успехом показывалось в Политехническом музее.

Алексей Толстой жадно искал встречи с новой жизнью, ездил по стране с корреспондентским билетом “Известий”, выступал мало. Обязанности газетчика выполнял хорошо – он ведь был военным корреспондентом многих журналов и газет всю войну 1914 – 1918 годов, дело свое знал, да и общительный характер помогал ему.

Был написан и поставлен “Заговор императрицы” – пьеса, сочиненная Толстым вместе с П. Щеголевым230. Пьеса имела успех большой, хотя особыми достоинствами и не отличалась. Новизна темы, материала, изображение живых “венценосцев”– вот что привлекало зрителей.

Пьесу возили даже за границу, в Париж, где ее смотрел “Митька” Рубинштейн231, знаменитый петроградский банкир военных лет России, человек, близкий к Распутину, к царю. Говорят, Митьке пьеса понравилась.

Вскорости Толстым была изготовлена по тому ж рецепту пьеса “Азеф” об известном предателе эсеровской партии232. “Азеф” был поставлен актерами Малого театра, где Н. М. Радин233 играл Азефа, а эпизодическую роль шпика Девяткина – сам автор, граф Алексей Толстой.

Достать билеты на представление, где актерствовал Толстой, не было, конечно, возможности.

В журналах печатались: “Союз пяти”, “Гиперболоид инженера Гарина”, “Ибикус” – все в высшей степени читабельные вещи, написанные талантливым пером.

Но все, напечатанное до “Гадюки”, встречалось как писания эмигранта, как квалифицированные рассказы в сущности ни о чем.

“Гадюка” сделала Толстого уже советским писателем, вступающим на путь проблемной литературы на материале современности.

Алексей Толстой не вступал ни в РАПП, ни в “Перевал”.

Особое место в литературной жизни тех лет занимало издательство “Каторга и ссылка”234 – при Обществе политкартожан и ссыльно-поселенцев. Герои легендарной “Народной воли” были еще живы. Вера Николаевна Фигнер235 – напечатала свой многотомный “Запечатленный труд”, Николай Морозов236 – так же, как и Фигнер, просидевший в Шлиссельбурге всю жизнь, выступал с докладами, воспоминаниями, с книгами.

Мы видели людей, чья жизнь давно стала легендой. Эта живая связь с революционным прошлым России и ныне не утрачена. В прошлом году я был на вечере в здании Университета на Ленинских горах – на юбилее знаменитых Бестужевских курсов237. Мария Ильинична Ульянова, Н. Крупская были бестужевками.

Еще живы были деятели высшего женского образования в России – синие скромные платья, белые кружева, седые волосы, простые пластмассовые гребни. Необычайное волнение ощущал я на этом вечере – то же самое чувство, что и на “мемуарных” вечерах когда-то в клубе б. политкаторжан.

Двадцатые годы были временем выхода всевозможных книг о революционной деятельности. Исторические журналы открывались один за другим.


Это народовольцы,

Перовская,

1 -е марта

Нигилисты в поддевках,

Застенки, студенты в пенсне.

Повесть наших отцов, –

точно повесть

Из века Стюартов,

Отдаленней, чем Пушкин,

И видится точно во сне.


(Пастернак. “Девятьсот пятый год”}
Очень важно видеть этих людей живыми, наяву.

Я помню приезд в Москву Постава Инара238 – участника Парижской коммуны, седого крепкого старика.

Связь времен, преемственность поколений ощущалась как-то необычайно ярко.
Писательская жизнь шла в литературных объединениях. Никакого организованного общения с деятелями науки или других искусств писатели не имели.

Уже позднее, с начала тридцатых годов, получил я приглашение из Дома писателей на встречу работников науки и искусства. Я пошел. Председательствовал Семашко239. Вересаев оживленно наводил на выступавших свой слуховой рожок. Из ученых были братья Завадовские240, Лискун241, еще молодой тогда математик Гельфонд242. Все деятели науки были выше писателей на целую голову в общекультурном смысле. Они все читали, все знали из тех предметов, которые полагается знать писателю. Писатели же выглядели убого. Вересаев243 пробормотал несколько слов о пользе переводов Гесиода и Вергилия и сел.

Мой сосед, писатель Даниил Крептюков244 (был такой), отметив важность союза науки и художественного слова, стал почему-то рассказывать о своей дореволюционной, даже довоенной службе в лейб-гвардии, о том, как он стоял на карауле в саду, а великие князья развратничали, утешаясь с балеринами.

Это – самая первая, как мне кажется, организованная встреча с учеными на “писательской”, так сказать, почве, “физиков” и “лириков” тогдашних времен.

Из одного объединения в другое переходили крайне редко. Наиболее эффективно перешел Луговской245 от конструктивистов в ВАПП. И Луговской, и его новые друзья решили обставить этот переход как можно более торжественно и поучительно. Лу-говским была сочинена огромная речь, произнесенная на заседании правления ВАПП. Под названием “Мой путь в пролетарскую литературу”, где подробнейшим образом перечислялись качества новой организации, которой только теперь оказался достоин он, Луговской. Речь была напечатана в “Известиях”, заняла полторы полосы газеты. А на следующий день все газеты напечатали постановление ЦК партии о роспуске ВАППа.

Единственный случай подобного рода. Вряд ли Луговской в течение всей его жизни оправился от этого удара.

Я хорошо помню процесс Савинкова246. Закрытое заседание Военной Коллегии Верховного Суда. Есть прокурор, есть судьи, есть обвиняемый. Нет ни свидетелей, ни защитников. Идет исповедь, трехдневный рассказ о своей жизни ведет человек, литературный портрет которого Черчилль включил в свою книгу “Великие современники”. Террорист Борис Савинков. Организатор контрреволюционных восстаний. Философ, член Русского религиозно-философского общества. Генерал-губернатор Петрограда в 1917 году. Эмигрант. Русский писатель Борис Савинков. Его романы “Конь бледный”, “То, чего не было” были хорошо известны.

Вскоре после процесса вышла его книга “Конь вороной”. Ропшин – его литературное имя.

Каждая из семи статей, ему предъявленных, угрожала расстрелом. Его и приговорили к расстрелу, но, “учитывая чистосердечное его раскаяние”, расстрел был заменен десятью годами тюрьмы.

Савинков в заключении писал мемуары, рассказы, ездил даже иногда по Москве в автомобиле с провожатым – смотрел новую жизнь.

Он был оскорблен приговором. Он ждал освобождения. Писал заявления неоднократно. Ему отвечали отказом, и он покончил с собой, выпрыгнув из окна пятого этажа тюрьмы.

Луначарский в предисловии к сборнику рассказов Савинкова, вышедшему уже после его смерти в “Библиотеке “Огонька”, пишет, что правительство не могло принять иного решения. Его раскаяние могло быть вовсе не долговечным, а оставлять на свободе столь высокого мастера динамитных дел было опасно.

Москва, да и не одна Москва, была взволнована его процессом, его смертью.

А выстрел Штерна247? На углу Леонтьевского и Большой Никитской молодой студент по фамилии Штерн выстрелил в машину немецкого посла, шедшую из посольства. Штерн стрелял почти в упор, разрядил всю обойму браунинга. Три пули попали в человека, который сидел в машине. Его увезли в больницу, оперировали. Это был советник посольства, фон Твардовский, а не посол. Посол остался в посольстве. Выстрелом Штерн хотел вызвать войну между Германией и Россией, повторив выстрел Блюмкина. У Штерна был друг, подлинный организатор покушения, московский бухгалтер Васильев. Обоих судили, дали по десять лет.

Много говорили в Москве о раскрытом тайном публичном доме балерин и артистов оперетты, где нэпачи заказывали “дам” по фотографиям. Лев Шейнин248 рассказал о нем в своем очерке “Генеральша Апостолова”. Шейнин не назвал ни одной фамилии. Не буду называть и я.

А общество “Долой стыд”? Ведь это не какой-нибудь рок-н-ролл или твист – члены этого общества гуляли по Москве нагишом, иногда только с лентой “долой стыд” через плечо...

Мальчишки, зеваки шли толпами за адептами этого голого ордена. Потом московская милиция получила указания – и нагие фигуры женщин и мужчин исчезли с московских улиц. Года три тому назад я держал в руках выгоревший листок газеты “Известия” со статьей самого Семашко по этому поводу. Народный комиссар здравоохранения осуждал от имени правительства попытки бродить голыми “по московским изогнутым улицам”. Никаких громов и молний Семашко не метал. Главный аргумент против поведения членов общества “Долой стыд”, по мнению Семашко, был “неподходящий климат, слишком низкая температура Москвы, грозящая здоровью населения – если оно увлечется идеями общества “Долой стыд”. О хулиганстве тут и речи не было.

А “дело трех поэтов”? Процесс этот шел в Московском городском суде – толпы людей во всех переулках, дворах... В Колонном зале Дома Союзов в это время шел шахтинский процесс. Крыленко249 читал обвинительную речь при полупустом зале, хотя важность, значимость того и другого процессов для судеб страны несоизмеримы. Обывательский интерес победил – в тысячный раз.

Но все же “дело трех поэтов” – небольшой, но яркий штрих времени. Он отражает время – это был двадцать восьмой год. В процессе этом есть черты очень характерные. Покончила самоубийством студентка Высших литературных курсов, что существовали вместо Брюсовского института, Исламова, красивая молодая жена одного из секретарей Компартии Закавказья. Покончила она после ночи, проведенной в гостинице “Гренада” на Тверской улице. Это та самая гостиница “Гренада”, которая вдохновила Михаила Светлова на известные стихи.

В номере “Гренады” была вечеринка, куда Исламова пришла вместе с подругой в гости к трем студентам тех же Литературных курсов, где училась Исламова. По случайности фамилии всех начинались на букву “А” – Анохин, Аврущенко и Альтшуллер. Собственно говоря, Альтшуллер – главный герой процесса – не был поэтом. Он был прозаик, но процесс был окрещен “делом трех поэтов”.

Из гостиницы подруга Исламовой вскоре ушла, а Исламова осталась, ее напоили и изнасиловали – сначала Альтшуллер, потом Аврущенко, потом Анохин. Такова была версия обвинения.

Наутро Аврущенко позвонил Исламовой на квартиру и спросил – как она себя чувствует? Она повесила трубку, взяла револьвер мужа и застрелилась.

Защищал Алтшуллера Рубинштейн, известный московский защитник. Он строил защиту на том, что тут не было никакого изнасилования, что если тут кто и изнасилован – то это Альтшуллер.

Аврущено и Анохин отрицали и во время предварительного следствия, и на суде свою вину. “Я только пить подавал”, – говорил Анохин.

Альтшуллер же предъявил суду более десятка записок Исламовой, адресованных ему, Альтшуллеру, любовных записок, в подлинности которых сомнений не было. Альтшуллер был приговорен к восьми годам, Аврущенко – к четырем и Анохин – к двум. Защитник Рубинштейн перенес дело выше и проиграл его.

Рубинштейн выступал в печати – писал, что произошла судебная ошибка.

Один из этих трех “поэтов”, Владимир Аврущенко был в одном со мной литературном кружке – при журнале “Красное студенчество”250. Кружок, где старостой был Василий Цвелев, а руководителем Илья Сельвинский.

На очередное собрание кружка Цвелев явился хмурый. “Придется клеймить”. И мы “заклеймили” Аврущенко.

Аврущенко печатался. В войну он был убит – фамилия его есть на мраморной доске в Доме литераторов.

Какую-то “литзапись” или очерк Альтшуллера я встречал в печати.

Об Анохине не слыхал больше ни слова.

Цензура в те времена действовала не очень строго – о том, чтобы приглушить, спугнуть молодой талант, никто не мог и подумать.

Я знаю всего два случая конфискации журналов, уже вышедших, с перепечаткой изданного.

Оба раза журнал был разослан подписчикам, продавался в киосках.

В Ленинграде один очеркист заключил пари на ведро пива, что напечатает матерщину – вещь, немыслимая в России. Именно поэтому мы никогда не читали полного Рабле. Вышедший в 1961 году новый перевод Н. Любимова также подвергся “целомудренным” купюрам.

Матерщину, всю, как есть, можно было найти только в словаре Даля да в докладах-отчетах Пушкинского Дома Российской академии наук.

Однако речь шла не о классиках, не о научном тексте, а об обыкновенном хулиганстве. И само пари – ящик пива! – характерно.

Журнал “Смена”, где был напечатан сей криминальный очерк, вышел в свет.

Через несколько дней номер журнала продавался до 20 рублей золотой валюты – червонца с рук. Журналист выиграл пари. Как он это сделал?

Был напечатан большой очерк о фабрично-заводском быте. В текст очерка была вставлена восьмистрочная частушка-акростих, заглавные буквы составили матерное слово.

Журналиста судили и дали ему год тюрьмы за хулиганство в печати. Редакция получила выговор. К суду привлекался и корректор издательства, но тот виновником себя не признал, заявив, что он, корректор, “обязан читать строки слева направо, а не сверху вниз. Он – не китаец, не японец”. Объяснения были признаны заслуживающими внимания, и корректор был оправдан.

Второй случай касается “Повести непогашенной луны” Бориса Пильняка. У моих знакомых долго хранились присланные издательством два пятых номера “Нового мира” за 1926 год. В одном есть повесть Пильняка, в другом – нет. Я сам читал эту повесть в библиотеке, в читальном зале, но, когда захотел перечесть – не нашел.

Этот небольшой рассказ – 5–6 страниц журнального текста– назван “Повесть непогашенной луны”. Посвящение “А. К. Воронскому, дружески. Б. Пильняк”. Небольшая “подсечка” петитом: “Если читатели предполагают, что в рассказе речь идет об обстоятельствах смерти тов. Фрунзе, то автор заявляет, что это – не так”.

Говорили, что Пильняк отнес рукопись в “Красную новь”, редактором которой был Воронский. Воронский отказался печатать такой рассказ. Тогда Пильняк передал рукопись в “Новый мир”, Вячеславу Полонскому и посвятил “Воронскому, дружески”. Полонский напечатал “Повесть непогашенной луны”.

Нашим любимым театром был Театр Революции. Нашей любимой артисткой – Мария Ивановна Бабанова251.

Я слышу и сейчас ее удивительный голос – будто серебряные колокольчики звенят. Нам все нравилось в ней: и то, что она плакала в Театре Мейерхольда, отказываясь от роли проститутки, и то, как играла мальчика-боя в пьесе Третьякова “Рычи, Китай”, Стеллу в “Рогоносце”, Полину в “Доходном месте”.

Мы любили ее за то, что она ушла от Мейерхольда, и с восторгом твердили сочиненные кем-то плохонькие вирши:
Вы знаете, от Вас ушла Бабанова,

И “Рогоносец” переделан заново,

Но “Рогоносец” был великодушен,

А режиссер как будто не совсем.


Мальчик Гога в “Человеке с портфелем” – одна из любимых ее ролей, Жоржетта Бьенэмэ – в “Озере Люль”, наконец, Джульетта, Джульетта, Джульетта.

Я помню, как Дикий рассказывал о первой работе Бабановой в Театре Революции, где был главным режиссером.

Бабанова читала с тетрадкой. Сказала фразу и спросила:

– Здесь переход. Куда мне идти – налево или направо?

– А куда хотите, туда и идите, – безжалостно сказал Дикий.

С Бабановой сделался истерический припадок, слезы. Репетиция была прервана.

Ведь у Мейерхольда, где Бабанова играла раньше, было все размерено по ниточке, все мизансцены рассчитаны точно и переходы актера намечены мелом.

Дикий рассказывал, что он сделал это нарочно, чтобы сразу выбить все “мейерхольдовское”.

Двадцатые годы – расцвет русского театра. Большие артистки заявляли о себе одна задругой: Алиса Коонен252, Тарасова253, Еланская254, Гоголева255, Пашенная256, Бакланова257, Попова258, Глизер259 – им нет счета.

На Большой Дмитровке в том здании, где сейчас Оперно-музыкальный театр им. Немировича-Данченко и Станиславского, размешался один из интереснейших экспериментальных театров Москвы того времени, времени больших исканий.

Это был “Семперантэ” – театр импровизации под руководством актера А. Быкова260.

Спектакли здесь игрались без текста, был лишь сценарий, сюжетный каркас, а диалоги актеры должны были импровизировать. Внутренняя работа актера над ролью обнажалась, актер работал, что называется, на глазах зрителя.

Быков и его жена артистка Левшина261 сумели увлечь своими идеями многих актеров. Этот театр существовал несколько лет, да и тогда, когда его закрыли, Быков и Левшина продолжали выступать с “Гримасами” – лучшим своим спектаклем еще несколько лет на случайных сценах. В “Семперантэ” были поставлены “Приключения мистера Веста в стране большевиков” Н. Асеева.

Но все же умение и талант Быкова не нашли дороги в большое искусство.

Театр этот оказался как-то без будущего.

Любовь зрителей, интерес и внимание возвратились к Художественному, Малому, Вахтанговскому театрам, студиям МХАТа, Театру имени Мейерхольда.

Московский зритель двадцатых годов помнит, конечно, успех Михаила Чехова262. Михаил Чехов, племянник Антона Павловича, был актером мирового значения. Каждый новый спектакль, в котором он участвовал, был театральным событием – от Хлестакова до Эрика XIV в пьесе Стриндберга. Чехов был директором II МХАТа, который помещался в театре бывш. Незлобина около Большого театра. Здесь Чехов и ряд актеров театра вместе с ним увлекались антропософией. С учением Штейнера263 их познакомил автор “Петербурга” – в этой инсценировке Чехов играл главную роль сенатора Аблеухова – Андрей Белый. Чехов и его друзья перестроили репертуар театра, введя туда эсхиловскую “Орестею”, наметив еще ряд пьес.

Против намерений Чехова протестовала группа актеров (Образцов264, будущий кукольник, Ключарев265, режиссер А. Дикий266).

Актеры ушли из театра, а Чехов уехал в Германию, играл там У Рейнхардта267, потом переехал в Америку.

В двадцатые годы у нас был поставлен кинофильм с его участием “Человек из ресторана” по повести Ивана Шмелева268. Фильм хорошо известен.

В Художественном театре дороги Станиславского и Немировича-Данченко все более расходились. Они и друг с другом не разговаривали. Немирович считал себя несколько оттертым в сторону “системой”. Никто в мире не говорил “Система Немировича”. Как-то так выходило, что Немирович – обыкновенный режиссер около гения Станиславского. Приветствия из-за рубежа, телеграммы-вызовы – все это шло как-то само собой в адрес Станиславского, а не Немировича.

Станиславский, в свою очередь, как-то охладел к Художественному театру, возился со своей новой студией. Выпускаемые спектакли показывали Станиславскому на дому.

Была сделана попытка примирения двух состарившихся врагов-друзей. В конце концов, удалось уломать обоих. Встретиться они должны были в Художественном театре, в уборной Станиславского, где тот уже много лет не был. А Немирович должен был отворить дверь и войти, как бы случайно, без стука.

Все мизансцены были согласованы и намечены.

Станиславский приехал в театр, сел в свое кресло, Немирович с толпой друзей отворил дверь уборной Станиславского... И тут случился пустяк: Немирович, входя слишком торопливо, запнулся за порог и упал ничком. Станиславский мгновенно вскочил, поднял с полу Немировича и не мог удержаться от остроты. Он сказал, улыбаясь:

– Владимир Иванович, ну зачем же в ноги...

Больше в жизни они не встречались.

Славин269 написал великолепную пьесу “Интервенция” и поставил ее в Театре Вахтангова. Спектакль был замечательный, солнечный. Я был на одном из первых спектаклей и помнил несколько лет “Интервенцию” наизусть. Мы повторяли в общежитии сцены из этой пьесы. Журавлев270 – Жув, Толчанов271 – Филипп, Горюнов272 – Сестен, Мансурова273 – Жанна Барбье – запомнились мне на всю жизнь. И пусть я знал, что настоящей Жанне Барбье было 45 лет, когда Ленин послал ее в Одессу, а Мансурова играла знаменитую французскую подпольщицу-большевичку юной девушкой – чепуха. Почему у нас не напишут книгу о Жанне Барбье? О Джоне Риде274 написано очень много, а Жанна – не менее красочная фигура. Расскажут о жизни, сгоревшей в огне революции, о героической смерти французской революционерки.

На примере спектакля “Интервенция” я узнал, что такое “заигранная” пьеса и хорошо понял и почувствовал Мейерхольда, который каждый вечер, буквально каждый вечер сидел в зрительном зале своего театра, следя, чтобы пьесу не “заиграли”.

Через несколько лет я смотрел “Интервенцию” с тем же почти составом актеров. Но, боже мой, что это была за пьеса?! Все актеры бормотали свои реплики едва разборчиво, пропускали слова, целые фразы. Я-то ведь знал пьесу наизусть.

Глубоко огорченный, ушел я из Вахтанговского театра.

Славин был тоже из “Юго-Западной школы”. Первая его повесть “Наследник” написана была блестяще, задумана и решена очень интересно. Его герой – наследник чеховского “Иванова”. Как сын Иванова поступил бы во время революции? На чьей стороне были бы его симпатии? Кому служили его дела? Фамилии героев “Наследника” – чеховские: князь Шабельский, купчиха Бабакина.

Некоторая книжность, литературность “Наследника” не мешала видеть в Славине большого писателя, вступающего в литературу Но после “Наследника” Славин ушел в кино, работал долго как кинодраматург, стал квалифицированным кинодраматургом.

Был напечатан неплохой его рассказ “Женщина” – построенный на тех же принципах, что и “Наследник”, – там действуют Чарли Чаплин, Эгон Эрвин Киш275.

Театры один за другим брали новые рубежи. Первым был театр МГСПС, руководимый Любимовым-Ланским276. Он поставил “Шторм” Билль-Белоцерковского277. Это был первый спектакль о современности на сиене “настоящего” театра. Спектакль был принят горячо и бурно – жизнь заговорила со сценических подмостков громким, полнозвучным голосом. Спектакль много лет оставался в репертуаре театра. Пьеса обошла провинцию с триумфом. Реализм Председателя Укома, братишки, профессора был бесспорен. Такими эти герои и были в жизни.

Прошло много лет. В 1960 году Билль-Белоцерковского пригласили написать сценарий для фильма. Драматург написал, повторив характеры пьесы без изменений. Фильм провалился. Рецензенты твердили в один голос, что такого безграмотного председателя Укома быть не могло, что братишка не реален, профессор надуман. Вкусы и точка зрения изменились. А Билль-Белоцерковский старался честно повторить старый спектакль, для своего времени в высшей степени правдивый в каждой фразе, в каждой ситуации.

Рубежом Художественного театра был “Бронепоезд 14-69” Всеволода Иванова. Потом был “Хлеб” Киршона278, Афиногеновский “Страх”279. Это были пьесы посредственные.

Первой пьесой, поставленной Малым театром, была “Любовь Яровая” Тренева. Драматург очень много работал с театром. Успех постановки был большой.

Остужев280 ставил “Уриэля Акосту”. Удивительна судьба Остужева. Глухой, он не только заставил себя заняться любимой профессией, но стал в ней величиной нешуточной. В двадцатые годы он еще не был народным артистом Советского Союза, но имя его было уже хорошо известно.

Другой пример того, что страсть все преодолевает, – актерская судьба Абдулова281. Абдулов – без ноги. Вместо одной ноги – протез. Актер без ноги. Нонсенс. Абдулов не только стал видным актером Театра Завадского282, он снимался в кино во многих фильмах, с успехом сыграл самые разнообразные роли. Мы хорошо помним генерала Бургойла из “Ученика дьявола” Б. Шоу. Впрочем, тогдашний чемпион мира по авиационным перелетам американский летчик Вилли Пост был одноглазым, потерял глаз еще до того, как сел за руль самолета.

Помню похороны Ермоловой, толпу у памятника Островскому близ Малого театра, старика Южина без шапки, в расстегнутой шубе – вспышки белого пара около его рта, – я стоял далеко, слов нельзя было разобрать.

Смирнов-Сокольский283, молодой, с белым бантом на вельветовой толстовке, читал в саду Эрмитаж свои фельетоны. Останется ли в искусстве Смирнов-Сокольский? Как книжник-любитель? Не знаю. Наверняка останется как человек, купивший дневник Бунина.

В студенческом общежитии, в нашей комнате освободилась койка, которую занимал студент консерватории по классу виолончели. Виолончель в комнате звучала как автомобильная сирена низких тонов. Нам виолончелист мешал заниматься, и мы были рады, когда он получил место в консерваторском общежитии.

Новый сосед был татарин, маленький, стройный, гибкий, плохо владевший русским языком. По вечерам, когда все пять жителей комнаты брались за книги и конспекты и громко говорить было запрещено, новый жилец раскладывал на койке тетрадки и, размахивая руками, что-то шептал. Это был Муса Залилов, будущий Джалиль284. К нему скоро все привыкли, часто просили читать стихи, русские, конечно. Залилов охотно читал Пушкина, только ошибался в ударениях, в произношении:


Сижу за решэткой, в темнице сирой...
– Пушкин! Хорошо! А вот, слушайте! – Залилов прочел стихотворение, глаза его заблестели.

– Это твое, Муса?

–Да.

Какие кому суждены испытания, в двадцатые годы сказать было нельзя.



Вместе со своим другом прошагал я не одну ночь “по московским изогнутым улицам”, пытаясь понять время и найти свое место в нем. Нам хотелось не только читать стихи. Нам хотелось действовать, жить.

Москва, ноябрь 1962.

1   2   3   4   5   6   7