Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Nokia в шоколаде




Скачать 263.86 Kb.
Дата08.07.2017
Размер263.86 Kb.
Алексей Рижский
ISBN 978-9934-8478-0-6

NOKIA В ШОКОЛАДЕ

Ироническая проза, антиутопия

Ярославу Гашеку

События, описываемые в тексте – плод фантазии автора

Стран, упоминаемых в тексте – не существует

Любое совпадение или сходство встречающихся в тексте географических и топографических названий с реально существующими, а также совпадение или сходство имен персонажей текста с именами реальных людей – случайно

ВСТУПЛЕНИЕ


Наивно даже не всерьез допустить кощунственную мысль, будто такой человек как Швейк мог умереть. Он вечен. И неожиданное исчезновение его ровным счетом ничего не значит. Возможно, этот скромный герой просто не выдержал бремени обрушившейся на него славы и переехал из Праги на новое место жительства, где его никто не знает.

Но даже если Швейка больше не существует, разве может это послужить поводом для уныния? Возможно, в каждой стране есть свой Швейк, о существовании которого не догадываются его соотечественники.

К примеру, если вы посетите столицу некой тихой европейской страны и, отклонившись от одобренного министерством туризма маршрута, окажетесь на окраине столицы, в жилом районе «Ильгюциемс», вы непременно встретите в одном из его баров упитанного жизнерадостного человека в тренировочных штанах, склонившегося над бокалом разливного пива «Ужавас». Его постоянно путают с кем-то, принимая то за внебрачного президентского сына, то за депутата парламента, и даже за беглого уголовника. Тогда он смущенно улыбается и отвечает как один из героев произведения Алексея Толстого: «Виноват, вы обмишурились, я – Франц Гулбис».

– Франц... – так же вежливо представится он, если вы подсядете к нему за столик, – Франц Гулбис, негосподин Балтийской Республики, без определенных занятий. Проживаю по адресу Твайконю 2, аккурат напротив женской Ильгюциемской тюрьмы... – И, оглядевшись, тихо добавит: – На самом деле моя фамилия Лебедев, а зовут Федором. Но вам лучше величать меня Францем Гулбисом, иначе господа из политической полиции могут подумать, будто я еще не ассимилировался. – И, подняв руку, скажет чуть громче, на чистейшем балтийском языке: – Еще один бокальчик, будьте добры. И запишите его, как всегда, на Франца Гулбиса...


ПРОЛОГ
Состав скинул скорость и это породило недовольные возгласы немногочисленных ожидающих, рассеянных на шуршащем гравии между переплетающимися под различными углами рельсами. Электровоз выдал короткий надрывный гудок и послышался лязг автосцепок – зародившись далеко впереди состава, он, ускоряясь, пробежал по всем сочленениям железной гусеницы и заглох где-то в ее окончании.

Это был спецпоезд, каждый из вагонов которого был затянут специальным чехлом из видавшего виды темного брезента.

– Назад! – рявкнули с подножки между двумя вагонами и народ попятился. – Отвернуться! На поезд не смотреть!

Не сводя настороженного взгляда с попавших в переплет зевак, охранник в непромокаемом резиновом плаще с капюшоном опустил мегафон, машинально поправил висящий на плече автомат.

Намеревающиеся пересечь железнодорожное полотно попятились, а состав окончательно остановился. Громко зашипел рвущийся из системы сжатый воздух, и этот звук на короткое время перекрыл шум разыгравшегося ветра. Затянутое тучами небо как-то разом потемнело и послышался грозный гул, предвестник скорого ливня с вакханалией молний.

– Черт бы побрал все эти спецпоезда... – пробормотал полный мужчина, поднимая воротник затрапезного плаща, чтобы укрыть шею от разгулявшегося ветра, – и все эти ваши...

Он не договорил. Громыхнуло так, что у людей заложило уши, в небе ослепительно сверкнуло, и одновременно с грянувшим ливнем порыв ветра с такой силой рванул чехол одного из вагонов, что ткань с треском разошлась по шву. Огромная брезентовая простыня с громким хлопком завернулась на крышу, обнажив бок блестящей металлом нефтеналивной цистерны со зловещей, пересекающей борт надписью «НОВОТРАНС».

– На поезд не смотреть! – закричал в мегафон охранник и на какой-то миг ему даже удалось перекрыть шум грозы. – Всем отвернуться, иначе...

Он кричал еще что-то грозное, но разобрать можно было только отдельные фрагменты некоторых слов. Со всех сторон к переезду бежали спрыгнувшие с подножек коллеги; с крыши относящегося к хозяйству железной дороги здания ударил мощный прожектор, выхвативший из водяного мрака захваченных врасплох непогодой и законом людей, затем истошно, заставляя судорожно вибрировать слуховые перепонки, завыла сирена.

Простучала автоматная очередь – стреляли для острастки, не прицельно, но обезумевший народ рванул, пригибаясь, во все стороны, крича от страха и калечась о неожиданные препятствия в виде бетонных столбиков или скользких масляных рельсов, натыкаясь на железнодорожные стрелки и ломая себе кости, не слыша ничего, кроме воя сирены, звуков предупредительных выстрелов и усиленного мегафоном голоса:

– Не смотреть! Стреляем на поражение!

Мчащийся по одному из путей «скорый» смел с рельс сразу двух бедолаг, и никто даже не услышал их криков, если они вообще успели закричать.

Глава 1. ВОТ ПИШУ ТЕБЕ ПИСЬМО


«В свое время финнам удалось создать «Nokia», проект, позволивший Финляндии занять достойное место в рейтинге экономически успешных стран.

Нам нужна своя «Nokia» – мощный движитель экономики, который придаст ускорение всей стране. Это может быть один экономический гигант или группа успешных предприятий, производящих продукт, востребованный на рынках мира. Найти свою «Nokia» – наша задача на ближайшее время».

Карлис Плудиньш, министр экономики Балтийской Республики.
Мужчина средних лет в затрапезных трусах и шлепанцах сидел на крохотной кухне, склонившись над ветхим столом, под одну из ножек которого была подложена толстая телефонная книга. Стол покрывали заляпанные жиром газеты, а поверх газет лежал листок с неровными строчками, которые, шевеля губами, пытался прочитать мужчина.

Простое на первый взгляд дело осложнялось тем, что письмо неожиданно напомнившей о своем существовании дальней родственницы из Латгалии прошло перлюстрацию органов государственного надзора за почтовыми отправлениями, а в таких случаях некоторые слова или части предложений заменялись другими, которые цензоры посчитали более уместными для использования в частной переписке. Эти места были ярко белыми из-за краски, замарывающей первоначально написанное, а исправления выделялись из общего текста цветом используемых цензорами чернил и техническими параметрами внесенных исправлений. К примеру, если слово заменялось словосочетанием или более длинным словом, то буквы в этом месте становились непропорционально мелкими, чтобы уместиться в отведенный им интервал, а если происходило наоборот, буквы, соответственно, выходили большими, почти заглавными. Однако из-за особенностей тонирующей краски, которая была нестойкой и, высохнув, норовила отделиться от бумаги целыми фрагментами, при желании можно было восстановить авторский смысл послания.

В этот раз фактически весь текст был закрашен и переписан по-новому.

«Здравствуй, дорогой родственник Франц, – вполголоса читал мужчина. – Вот пишу тебе письмо. Это я, твоя троюродная тетя из-под Даугавпилса. Как, наверное, ты знаешь, после того как в наш город хлынули потоки европейских инвестиций, мы стали жить еще лучше, хотя и до этого жили очень хорошо».

Из вступительных фраз изменениям подверглось только последнее предложение. Мужчина подцепил ногтем кусочек отставшей в этом месте краски, осторожно потянул, и вскоре смог прочитать: «Помимо того, что по всей Латгалии на год перекрыли дороги, чтобы поймать Владимира Либермана, лидера запрещенной партии «Зарево», подбивавшего жителей нашего края требовать какую-то автономию, нам запретили писать на Большую землю в течение еще цельного года».

«А пишу я тебе, Франц, потому что приняла важное решение. Хотя, благодаря непрестанной заботе обо мне партии «Единая Балтия» и лично премьера Бомбровскиса, здоровье у меня отменное, решила сообщить тебе, что недавно составила завещание, согласно которому хочу оставить свою землю, хутор и корову членам партии «Единая Балтия», потому как уверена, что они сумеют распорядиться этим имуществом лучше других, на пользу стране».

Мужчина опять проделал необходимые манипуляции и прочитал:

«А пишу я, Франц, потому что хочу завещать тебе хутор с коровой Мудите, которую опасаюсь оставить без присмотра. Здоровье мое ухудшилось, поэтому, боюсь, до следующего лета мне не дотянуть».

Он продолжил изучение письма.

«Знаю, что живете вы там в своей Риге хорошо, в полном достатке, поэтому хутор стал бы тебе обузой».

«Знаю, что негоспода в Риге влачат жалкое существование, поэтому хутор мог бы стать тебе хоть какой-то подмогой».

Мужчина вздохнул.

«А то, Франц, собирай чемодан и перебирайся жить в Пруссию, она всех накормит, всех приютит. Если бы не забота партии «Единая Балтия», я и сама давно бы туда переехала».

«А то, даст Бог, еще свидимся при моей жизни. Если станет совсем тяжко, приезжай, Франц, ко мне на хутор. Пока корова Мудите худо-бедно дает молоко, как-нибудь проживем, а если мне назначат хоть какую-то пенсию, будет совсем хорошо».

Оставалась пара заключительных строк.

«Хвала премьеру Бомбровскису, что он заботится о нас. Будешь в церкви, поставь за него свечку. Твоя тетя, Люция Гулбис, счастливая жительница Балтийской Республики. 8 июля 2025 года», – прочитал Франц. Потом отодрал краску и увидел: «Дай тебе Бог здоровья. Твоя тетя, Людмила Лебедева из-под Даугавпилса. 5 мая 2025 года».

Мужчина вздохнул и перешел к изучению других почтовых отправлений. Счета за коммунальные услуги он отложил в сторону, а вот письмо из Государственного центра занятости вызвало его живейший интерес.

«Францу Гулбису, негосподину Балтийской Республики. Извещаем Вас, что в связи с упрочением экономического положения Балтийской Республики и соответствующим улучшением качества жизни подданных Балтийской Республики, Вы вычеркиваетесь из регистра Государственного центра занятости, в который Вы, согласно заявлению за номером 280867, были занесены 21-го декабря 2003 года. В связи с вышеизложенным, с 1-го августа 2025 года Вам будет отказано в пособии по безработице. Леонтина Шулце, старший инспектор Государственного центра занятости района «Ильгюциемс»».

Далее шли печать и каллиграфически исполненная подпись инспектора.

Франц сложил листочек вчетверо, сунул его в задний карман тренировочных штанов и вышел из квартиры. По дороге он размышлял о письме. Франц склонялся к мысли, что переселение к тетке способно скорее принести хлопоты, нежели открыть перед ним какие-то благоприятные перспективы, но ощущать себя без пяти минут собственником настоящей живой коровы было приятно.

Бар «Оазис лояльности» на улице Дагмарас, некогда имевший название «Fenikss», а еще раньше именовавшийся «Мутным глазом», специализировался на обслуживании негоспод,* составляющих значительную часть жителей района.

*(Примечание. Негосподин: придуманный автором термин, аналог реально существующего статуса «негражданин», являющегося изобретением независимой Латвийской Республики образца 1991 года. Негражданин отличается от гражданина рядом ограничений в правах и паспортом с пометкой «Aliens».)

Заказав пол-литра светлого пива, Франц подсел за шестиместный столик к трем приличным, заметно подвыпившим негосподам.

– Смотрел вчера балтвизор?* – сходу спросил его парень в спортивном костюме местного производства «Адажи», продукция которого отличалась быстро линяющей краской и растягивающимися после первой носки коленями. – Говорили, мы вот-вот найдем свою «Nokia», так что скоро заживем. Никому не надо будет работать, потому что «Nokia» вытащит всю экономику. – Он бросил быстрые взгляды по сторонам и громко добавил: – Хотя и без этого у нас с экономикой все в порядке!

*(Примечание. Балтвизор: аналог обычного телевизора, электронный прибор для жителей Балтийской Республики (БР), передающий исключительно позитивные местные новости.)

– Эта волшебная «Nokia», должно быть, покрыта толстым слоем шоколада, – сказал, отхлебнув пива, Франц, и припомнил: – Знавал я одного негосподина, который утверждал, что нашел свою «Nokia», а потом оказалось, что он украл телефон у инспектора ЦГЯ,* когда тот остановил его на улице для проверки знания балтийского языка.

*(Примечание. ЦГЯ: Центр государственного языка – учреждение, работники которого имеют право проверять знание государственного языка у жителей Балтийской Республики (аналог реально существующего Центра государственного языка Латвии на момент написания текста.)

– И что с ним было? – спросил сутулый негосподин с бокалом темного балтийского пива.

– Ничего особенного, – сказал Франц. – Дали ему пять лет торфяных работ, а он возьми и выкрикни на суде: «Требую права на самоопределение Латгалии!». Говорят, так поступить его подучил сокамерник, утверждая, что судьи – выходцы из Латгалии, и за такое выступление ему непременно скостят срок. Ну, ему и добавили еще семь – пять за сам лозунг, и два за то, что он выкрикнул его по-латгальски, тем самым нарушив закон о едином государственном языке. Потом даже было проведено специальное расследование, но личность таинственного сокамерника так и не установили. Говорят только, по описанию он здорово походил на находящегося во всебалтийском розыске Владимира Либермана... Сейчас, наверное, тот обмишурившийся негосподин уже на свободе, потому что было это двенадцать лет назад.

– Черта с два, – проворчал третий негосподин, перед которым стояли три стограммовых стопарика, один из которых был уже пуст, – этого смутьяна, небось, попросту утилизировали. Слишком такие опасны, чтобы выпускать их на волю.

– Небось, растворили парня в соляной кислоте, – предположил парень в «Адажи». – И поделом. Нечего баламутить народ.

– Вряд ли, – сказал Франц рассудительно. – Это ж сколько кислоты пришлось бы извести за счет налогоплательщиков на всего лишь одного неугомонного негосподина.

– А как, по-твоему, происходит утилизация? – спросил сутулый.

Франц отхлебнул пива.

– Говорили, что приговоренных просто душит Иварс Силарайс из колхозного хозяйства «Мелнупе»; он еще победил на национальном балтийском чемпионате силачей в 2020-м году, сдвинув с места двухсекционный магистральный дизельный локомотив весом в 250 тонн. Это выгодно для казны и заодно служит спортсмену неплохой тренировкой для пальцев.

– «Латгалия», «Либерман»… – проворчал в их адрес бармен, наливая пиво похмельного вида негосподину в застиранных тренировочных штанах. – Как соберется больше двух негоспод, сразу начинаются подозрительные разговоры. Когда уже вас всех, наконец, отправят на историческую родину... Это же настоящая пятая колонна! – Он повел пультом и висящий под потолком балтвизор заработал громче.

– Какой толк в этих выборах, – пробурчал, прислушавшись к политической рекламе, сутулый, – если в стране одна партия.

– Зато у нас свободное волеизъявление, – напомнил Франц. – Хочешь, выбирай, а хочешь, сиди дома.

Политическая реклама закончилась и на экране возник премьер-министр Бомбровскис.

– Видать, господа опять здорово проворовались, раз заговорили о патриотизме, – резюмировал, послушав министра, сутулый.



– А говорят они о нем постоянно, – заметил парень в «Адажи»

– Ничего удивительного, – сказал Франц. – Министр заботится обо всех нас, не давая нам киснуть. Патриотизм бодрит, особенно если преподнести его под правильным соусом. Помнится, лидер районной патриотической организации Дайнис Вициньш придумал необычную форму проявления любви к государству. Он объявил месячную акцию, во время которой каждый патриот ровно в двадцать ноль-ноль по балтийскому времени должен был встать, повернуться на восток и громко высказать все, что он думает о нашем агрессивном соседе. Не возбранялось также погрозить кулаком, плюнуть или совершить любой другой физический акт, должный выразить непримиримость позиции протестующего по отношению к силам зла... Идея народу понравилась. Люди восприняли акцию с большим подъемом и вскоре балтвидение и газетные редакции были завалены восторженными откликами горожан. Атмосфера в городе оздоровилась, люди уже с утра ждали назначенного часа, когда в едином порыве можно будет наглядно выразить свои патриотические чувства... Представьте, как приятно было всем неравнодушным к судьбе родины, пребывая на стадионе, в парке, магазине или просто на улице, дружно повернуться к востоку и начать от души ругаться неприличными словами, зная, что полиция не заберет тебя за хулиганство в общественном месте... Неприятность произошла спустя неделю после начала акции в троллейбусе номер двадцать два, когда он прибыл на конечную остановку в центре города. Из-за того что троллейбус начал совершать маневры на Бирзниека-Упишу, патриоты оказались дезориентированными в пространстве и в итоге перепутали стороны света. Вышло так, что, дождавшись восьми вечера по балтийскому времени, группа возбужденных господ вскочила со своих мест, принялась тыкать пальцами, как им показалось, на восток, и кричать, что все, кто находится в той стороне, являются подлецами, мерзавцами и вообще на редкость гнусными типами. Однако произошло непредвиденное. Секунда в секунду с этими господами вскочила группа господ на противоположной стороне салона и ответила им тем же. Перебранка патриотов, как людей действия, разумеется быстро перешла в драку, и вскоре в троллейбусе не осталось ни единого целого стекла и сиденья. Затем клубок дерущихся выкатился на улицу и к драке подключились прохожие. А поскольку каждый искренне считал, что защищает свои идеалы и перед ним непримиримый враг, прекратить потасовку не сумели даже подъехавшие экипажи полиции. Только вызванным в срочном порядке пожарным удалось разогнать сцепившихся патриотов, окатив их водой из брандспойтов. К тому времени в патриотической драке принимали участие уже около двух сотен человек... Для органов правопорядка разобраться в происшествии оказалось делом нелегким. Сначала вину хотели повесить на Дайниса Вициньша, придумавшего акцию, нанесшую ущерб бюджету города, но все нападки быстро отбили его адвокаты. Тогда к ответу попытались привлечь водителя троллейбуса, но он, не имея денег на квалифицированную защиту, поспешил заболеть и скоропостижно скончался, таким образом уйдя от ответственности, так что и этот номер у законников не прошел. В итоге суд длился около полугода, но виновные так и не были назначены... Тогда кем-то из судейских было придумано простое и одновременно изящное решение: министерство иностранных дел попросту подало ноту протеста Прусской Федерации, обвинив последнюю, что одним своим существованием она намеренно спровоцировала драку, повлекшую за собой увечья господ Балтийской Республики, что удовлетворило всех участников процесса. Прусская Федерация попыталась отмести обвинения в свой адрес, называя их необоснованными, но ее попытки оправдаться, разумеется, не прошли. Уж мы-то с вами знаем, кто всегда во всем виноват, – завершил Франц.

После этих его слов неприметный господин в темном плаще, тихо сидящий в углу бара, встал и подошел со своей кружкой к столику Франца.

– Разрешите, – сказал он и присел на свободное место.

– Здравствуйте, господин Шнайдерс, – вяло поприветствовал его негосподин в мятой клетчатой кепке. – Позвольте вас поздравить. Я слышал, недавно тайным агентам политической полиции повысили оклады.

– Знать не знаю ни о каких тайных агентах и их окладах, – огрызнулся Шнайдерс и нервно забарабанил пальцами по столу. Потом, поскольку все молчали, с надеждой спросил: – Я бы хотел вступить в партию Владимира Либермана, чтобы вести подрывную деятельность против Балтийской Республики. Никто не знает, как его найти?

Негосподин в костюме «Адажи» отвернулся, а тот, что пил темное пиво, крякнул и зашелестел газетой.

– Надо же, – сказал он через минуту, прошедшую в молчании, – оказывается, радио более века назад изобрел Модрис Аузитис, владелец постоялого двора в Кекавской волости. А остановившийся у него на постой Попов выкрал схему и записал изобретение на себя.

– Вот так расхищаются наши национальные ценности, – сказал Шнайдерс. И, поскольку за столиком опять воцарилась тишина, спросил у приложившегося к стопарику негосподина: – Я вижу, вы взяли «Московскую» водку. Любите все прусское?

Негосподин поперхнулся и зашелся в сильном кашле, а Франц многозначительно сказал:

– Иногда через эти ценности могут случиться большие неприятности.

Шнайдерс заметно оживился.

– Что вы имеете в виду? – спросил он. – Вы отвергаете балтийские ценности?

– Да ни боже мой, – запротестовал Франц. – Как можно отрицать очевидное... Просто лет пять назад один господин напился и тоже стал разглагольствовать о каких-то национальных ценностях. А было это в баре на улице Кулдигас. «И у тебя есть такие ценности?» – спросили у него. «А как же, – говорит, – они имеются у каждого патриотически настроенного балтийца»… Ну, выпил он последнюю, и пошел, а двое из бара незаметно пристроились за ним. Довели его до самого дома, тюкнули по голове тяжелым и вломились в квартиру. А там – мама дорогая! – кругом паутина да тараканы среди пустых бутылок... Говорят, когда за этими двумя приехала вызванная соседями полиция, они даже не заметили появления стражей порядка, поскольку трясли друг друга за грудки, выясняя, кому первому пришла в голову идея взять на гоп-стоп этого оказавшегося нищебродом господина.

– Эти двое были, конечно, негосподами? – спросил Шнайдерс, гордясь своей проницательностью.

– Про то мне неведомо, – сказал Франц, отхлебнув пива. – Знаю только, что в полиции господин ревел как медведь-шатун и кричал, что ему положена денежная компенсация, поскольку он пострадал через свою веру в национальную идею. В компенсации ему отказали, а потом, на суде, когда его попросили рассказать подробности происшествия с национальными ценностями, вскочил и закричал на весь зал: «Идите вы в жопу со своими ценностями, слышать о них больше не желаю! Вот где у меня все эти ваши национальные ценности!», – и показал судьям едва зажившую голову с розовой проплешиной в месте случившегося удара... Ну, ему и впаяли два года за нелояльное поведение, которые он отсидел со своими обидчиками в трехместной камере тюрьмы в Шкиротаве. Говорят, он гордился тем, что сидит по политической статье, а сокамерникам отомстил тем, что каждодневно выигрывал у них сахар и масло, играя на пайку в «очко».

– Так... понятно, – сказал Шнайдерс и с надеждой посмотрел на читающего газету негосподина. – Что там еще пишут?

– В связи с проведением праздничных мероприятий по случаю Дня святого Мартиньша транспортное движение в центре города сегодня будет приостановлено, – сказал тот.

– А я думал, День святого Мартиньша завтра, – простодушно сказал негосподин в клетчатой кепке.

– То есть вы не знаете, когда страна отмечает этот дорогой для каждого патриота день? – быстро спросил Шнайдерс.

– Да вы что! – испуганно воскликнул кепчатый. – Я просто запамятовал, какое сегодня число!



Действительно, вся страна знала, в какой день чествуется святой Мартиньш, поскольку историю возникновения праздничной даты подробно изучали еще в начальных классах средней школы. До возведения в ранг святых Мартиньш Убелис был обычным студентом Академии художеств. Восемнадцатого июня он с группой однокурсников отмечал успешную сдачу экзаменов и получение ученой степени бакалавра. Молодые люди крепко выпили в одном из городских кафе, затем решили проветриться и, совершая пешую прогулку, оказались возле Памятника свободы. Это было в далекие девяностые годы, счастливое время светлых перемен, когда Балтийская Республика неожиданно обрела долгожданную независимость. Расчувствовавшись после распития захваченной с собой бутылки, бывшие студенты спели какую-то песню, затем Мартиньш, не зная, в какой бы доступной для окружающих форме наглядно выразить свои патриотические чувства к недавно обретшему независимость отечеству, разбежался, и с криком: «Я люблю тебя, Балтийская Республика!», под испуганные возгласы сокурсников и случайных прохожих с разгона ударился головой в гранитное основание памятника. Некоторые из свидетелей произошедшего пробовали утверждать, что на самом деле парень просто споткнулся, когда побежал, чтобы приложиться к священному памятнику губами, но все эти клеветники, надумавшие соскоблить с поступка мужественного патриота ореол самоотверженности, на данный момент отбывают длительные сроки заключения... Патриот был немедленно госпитализирован и две недели провел в коме в больнице Страдиня, под наблюдением лучших нейрохирургов страны. Когда бакалавр пришел в себя, выяснилось, что он частично потерял память и не помнит, что произошло после посещения их группой кафе. В тот же день в больницу приехал сам президент страны Гунтис Пулманис, чтобы поздравить пошедшего на поправку героя и вручить ему орден Трех звезд. По слухам, распущенным злопыхателями, когда Мартиньш узнал обстоятельства своего попадания в медицинское учреждение, он рассмеялся и сказал, что «его разыгрывают, говоря, будто он мог совершить такой идиотский поступок»; однако орден и денежное вознаграждение принял с охотой... Впоследствии специальным распоряжением сейма Мартиньш Убелис был причислен к лику святых, а день восемнадцатое июня стал национальным праздником с обязательным проведением патриотических состязаний, когда любой желающий мог наглядно подтвердить степень своей любви к государству. Участники надевали оранжевые строительные каски и поочередно, после отмашки судьи, с разбега врезались головами в основание памятника, точно в том месте, где это когда-то проделал зачинатель традиции. Силу ударов фиксировала специальная измерительная аппаратура, а после подведения итогов объявлялся победитель соревнования, наградой которому служили денежный приз и всеобщая народная любовь. Биографии победителей печатались в «Единой Балтийской» газете, интервью с ними показывали по балтвидению, а имена осуществивших наиболее сильный удар рекордсменов вносились в специальную почетную тетрадь, хранившуюся за стеклом в Музее независимости.

– Вот и хорошо, – сказал, допив пиво, Шнайдерс, – этого вполне достаточно... – Он показал собутыльникам удостоверение сотрудника политической полиции, и не без торжественности, глядя Францу в глаза, сказал: – Сейчас вы проедете со мной в Главное управление политической полиции, где объясните, почему наши национальные ценности оказываются в вашей интерпретации затянутыми паутиной. А вы... – он посмотрел на кепчатого, – ждите повестку. Вас вызовут и с удовольствием расскажут, какого числа празднуется День святого Мартиньша.

– Я всего лишь думал, что сегодня среда... – прошептал побледневший негосподин и, сорвав с головы кепку, взлохматил себе волосы. – Я всего лишь думал, что сегодня среда! – с отчаянием выкрикнул он.

Впоследствии Франц слышал, что эти слова кепчатый негосподин повторял, сидя в баре, до самого вечера, пока за ним не приехала вызванная барменом машина с улицы Твайку.*

(Примечание. Улица Твайку: место расположения городской психиатрической лечебницы.)

Едва двое вышли из бара, на них налетела безумного вида старуха с седыми растрепанными космами.

– Я узнала его! – закричала она, пытаясь ткнуть Франца острым концом сложенного зонтика, в то время как тайный агент Шнайдерс безуспешно увещевал разбушевавшуюся госпожу вести себя тише, – он бросил в моего котика камнем! Негодяй сломал лапку моему ни в чем неповинному Фрицису! Эти негоспода всем доставляют неприятности!

– Пожилая леди меня с кем-то спутала, – сказал Франц, когда они удалились от старухи на безопасное расстояние, – я никогда не видел этой почтенной госпожи и не бросал камнем в ее кота Фрициса. У меня у самого корова Мудите на хуторе под Даугавпилсом, и я очень люблю животных.

– Разберемся, – пообещал Шнайдерс, зорко следя за каждым движением Франца. Он боялся, что тот улучит благоприятную возможность и удерет, чтобы избежать ответственности за антигосударственную деятельность. – Не исключено, что чертова грымза является вашей сообщницей и таким образом просто пыталась отвлечь мое внимание, чтобы дать вам возможность совершить побег.
«По ночам негоспода из пятой колонны разливают на улицах жидкое мыло, чтобы патриотически настроенные господа падали».

Из уличных слухов.


Глава 2. ДЕЛО О НОВОТРАНСЕ


«Халяльное мясо – вот наша балтийская «Nokia», – заявил газете «Единая Балтия» предприниматель Андрис Клаусиньш. – Производство таких продуктов – реальный способ выведения балтийской экономики в число передовых экономик мира.

В этой отрасли практически нет конкуренции. Мы и за сто лет не сможем произвести столько, сколько мусульмане всего мира съедают за один прием пищи. Спрос крайне велик, – подчеркнул предприниматель, который в срочном порядке свернул все свои прежние проекты и занялся разведением овец.

Традиции ислама и иудаизма прямо запрещают оглушать животное перед забоем, что исключает традиционное использование электрошока или других распространенных способов. Особенностей производственного процесса немного и сводятся они в основном к религиозной принадлежности забойщика и тексту молитвы, которую он произносит перед работой».
В небольших размеров кабинете здания Главного управления политической полиции на улице Гоголя, в котором оказался Франц Гулбис, работали два полицейских инспектора, Цукурс и Безцукурс.*

(Примечание. Цукурс: сахар. Безцукурс: без сахара. Лат.)

Эти двое дополняли друг друга как стакан и водка. Цукурс был обманчиво мягок и стремился выудить признание из подследственных хитроумными обиняками, а Безцукурс предпочитал прямое давление. В сочетании эти методы зачастую давали неплохой результат.

Когда в кабинет ввели Франца, инспектор Цукурс расплылся в приветливой улыбке и указал на стоящую перед своим столом табуретку.

– Садись, куда сказано! – рявкнул Безцукурс, когда Франц на секунду замешкался.

Франц повиновался. Он с интересом осмотрелся, заметил висящие на стене портреты и сказал:

– Я знаю, кто эти люди. Это святые Марис и Эгонс.

Инспекторы переглянулись.

– В нашей стране любой школьник знает, кто такие Марис и Эгонс, – с доброжелательной улыбкой сказал Цукурс.

– Умничаешь? – рявкнул Безцукурс.

Цукурс сказал истинную правду – любой в стране знал святых Мариса Эгле и Эгонса Ледкалнса. До канонизации будущие святые являлись обычными людьми рабочих профессий и не были знакомы друг с другом. После обретения Балтийской Республикой независимости и последующим в связи с этим процветанием в девяностые годы, оба воспользовались правом на свободу передвижения, дарованным им Конституцией, и уехали на заработки в Соединенные Штаты Америки. В итоге Марис Эгле осел в одном из городов штата Пенсильвания, где поступил на работу в частную фирму в качестве мойщика окон, а Эгонс Ледкалнс оказался в Вирджинии, где получил должность официанта в небольшом безалкогольном кафе. Около пяти лет работали они, не зная о существовании друг друга, пока не встретились случайно перед выступлением норвежской группы «a-ha», осуществлявшей концертное турне по странам американского континента. Для того чтобы попасть на концерт любимых музыкантов, мужчины попросили у работодателей краткосрочные отпуска и приехали в Нью-Йорк – город, где, в числе прочих, давали концерт именитые гастролеры. По версии биографов, исследовавших этапы жизни святых, на сам концерт мужчины так и не попали. За два часа до начала оного Эгонс на улице попросил у Мариса прикурить, поскольку в его зажигалке закончился газ. Благодаря характерному акценту признав друг в друге соотечественников, обрадованные эмигранты заговорили на своем языке. Потом, забыв о предстоящем выступлении любимой группы и плюнув на купленные билеты, двое засели в одном из круглосуточных городских баров, где продолжили знакомство за бутылкой выдержанного виски. Очнулись они под утро, когда настала пора уезжать из города, чтобы через день выйти на работу. Но вместо того чтобы попрощаться и договориться о новой встрече, двое переместились в близлежащую гостиницу, где сняли номер на неограниченное время, внеся администратору соответствующий задаток и попросив их не беспокоить. Около четырех суток, забыв о еде и отдыхе, истосковавшиеся по общению на родном языке друзья все говорили, говорили, говорили и не могли остановиться. На стук гостиничной прислуги и телефонные звонки они не реагировали, будучи физически не в силах прервать беседу. Когда через пять дней обеспокоенные тишиной в номере представители гостиничной администрации вызвали полицию и прибывший наряд взломал дверь номера, оказалось, что друзья умерли от истощения и обезвоживания организмов. Специальным решением сейма от 23 сентября 2018 года Марис Эгле и Эгонс Ледкалнс были канонизированы и получили звание святых Хранителей языка.

– Итак, приступим, – сказал Цукурс. – Что, говорите, вы натворили?

– Думаю, имеет место недоразумение, – сказал Франц. – Совсем как в случае с одним господином из Болдераи, которого арестовали за то, что он не расплатился в баре за кофе и две булочки. И хотя он утверждал, что не заказывал никаких булочек и отродясь не пил кофе, потому что это ему запретили врачи, господину присудили полтора года торфяных работ, поскольку при личном обыске в его кармане нашли газету с выступлением Владимира Либермана. И никакие оправдания, что пиджак ему подкинули, господину не помогли.

Полицейские переглянулись.

– Вы идиот? – доброжелательно поинтересовался Цукурс.

– Не прикидывайся! – угрожающе рявкнул Безцукурс.

Цукурс полистал какие-то бумаги.

– Тайный агент политической полиции Шнайдерс пишет в рапорте, что, находясь в баре «Оазис лояльности», вы вели подрывную деятельность против Балтийской Республики, утверждая, что... цитирую... – Цукурс вчитался в текст и с выражением произнес: – «Этим дебилам из правительства следовало бы поискать свою «Nokia» совсем в другом месте... При этих словах задержанный приподнялся со скамейки и дважды хлопнул себя ладонью по ягодицам». – Цукурс поднял голову и ободряюще улыбнулся. – Вы признаете, что совершили этот м-м-м... интересный поступок?

– Если это утверждает такой уважаемый человек, как тайный агент политической полиции господин Шнайдерс, несомненно все так и было, – без тени сомнений сказал Франц. – Вряд ли у него хватило бы фантазии такое придумать.

– Ага... хорошо... Однако на всякий случай давайте уточним еще раз и занесем это в протокол. В каком, говорите, месте вы бы посоветовали нашему правительству искать «Nokia»?

– Отвечать! – рявкнул Безцукурс.

– А чего ее искать, коли она давно найдена, – спокойно сказал Франц. – Об этом еще в прошлом году писали в газете «Единая Балтия». Наше государство пригласило на работу Али Абу ибн Оглы, египтянина с бородой до пояса, который каждый день перерезает глотки нашим коровам без предварительного их оглушения. Какое-то время на бывшем кольце пятого трамвая даже висел плакат, на котором этот, извините за грубость, Оглы позировал с окровавленным ятаганом в руке, а снизу была надпись: «Эффективное решение любых проблем». Сведущие люди говорили, что плакат был заказан «Единой балтийской» партией, а слоган подразумевал единственно возможный вариант мирного урегулирования вопроса с пятой колонной... Эта рекламная тумба стояла недалеко от моего дома, только дорогу перейти.

– Поня-я-ятно... – многозначительно протянул Цукурс, а Безцукурс на сей раз промолчал. – А каково ваше мнение по поводу влияния мягкой силы Кремля? Вы смотрели недавнее выступление нашего министра обороны, посвященное увеличивающемуся информационному влиянию Прусской Федерации?

– У меня, извиняюсь, балтвизор барахлил, – сказал Франц. – Буквально на днях починили... А по поводу всех этих мягких штуковин вам лучше поговорить с супругами Цирулисами из соседнего дома. Их окна как раз почти напротив моих. Вот уже на протяжении десяти лет раз в неделю госпожа Цируле непременно выставляет на улицу своего мужа, Айварса Цирулиса, кидает сверху его вещи и кричит из окна про какой-то твердый мужской стержень, которого, как можно понять, недостает ее супругу. Подозреваю, ее упреки как-то связаны со знаменитым патриотическим лозунгом: «Балтиец, не гни хребет!», а происходит все обычно под вечер, по субботам, когда Айварс приходит после посиделок с друзьями и... – Безцукурс заскрипел зубами, но Цукурс сделал ему знак помолчать и доброжелательно сказал:

– Продолжайте.

– Один раз я этого господина пожалел и пустил переночевать, так потом пожалел и об этом, поскольку он всю ночь не давал мне спать, рассказывая про какой-то простатит и убеждая, что эти, извиняюсь за выражение, «чертовы бабы» будто бы сами не знают, чего хотят. Что будто бы они очень ветрены и часто меняют свое мнение. И, будто бы, лет тридцать назад, его супруга придерживалась противоположных взглядов, говоря, что лучше бы он побольше зарабатывал, чем ночи напролет приставал к ней со всяческими глупостями, которые...

– Кажется, вы только что упомянули про какой-то хребет, – вкрадчиво перебил его Цукурс. – Что вы имели в виду?

– Отвечать! Быстро! – рявкнул Безцукурс.

– Ничего особенного, – заверил коллег Франц. – Это очень актуальный и полезный лозунг, только в этом деле главное не переборщить.

– Это как? – поинтересовался Цукурс.

– Об этом лучше спросить у Виестурса Гражукалнса, который работал на фабрике «Лайма», пока его не поймали на том, что он из патриотических устремлений плевал в шоколад, предназначенный для экспорта в Пруссию. Так он счел увольнение несправедливым и более года обращался с жалобами во всевозможные инстанции, а когда ему окончательно везде отказали, сел возле радио и стал сутками напролет слушать канал партии «Единая Балтия», после чего у него окончательно съехала крыша. Он пошел в клинику эстетической хирургии на улице Базницас и попросил вставить ему в позвоночник титановый стержень. А потом, когда Гражукалнс вынужден был встать в подземном переходе, потому что израсходовал на стержень все свои сбережения, внезапно обнаружилось, что он не может поклониться, чтобы поблагодарить какого-то господина за брошенную в его шляпу мелочь, и этот господин разозлился и забрал подаяние обратно. Это до такой степени огорчило Виестурса Гражукалнса, что он потерял веру в людей. А когда господин, воспользовавшись обстоятельствами, вытряхнул из шляпы Виестурса и остальные деньги, он окончательно убедился, что все в мире устроено несправедливо. Но самое интересное началось, когда ему вдруг пришел письменный ответ из...

– Достаточно, – мягко оборвал Франца Цукурс и около полуминуты задумчиво смотрел на него, барабаня пальцами по столу. – Вы, должно быть, уверены, что все полицейские звери и что мы непременно хотим посадить вас в тюрьму? – наконец спросил он.



– Никогда нельзя быть ни в чем уверенным, – сказал Франц. – Как-то раз мне довелось выпивать в баре на улице Чака,* так там один господин, выпив паленой водки, принялся размахивать руками и громко утверждать, что он уверен, будто любая женщина с этой улицы является носительницей нехороших болезней. В итоге он схлопотал увесистую оплеуху от дамы с соседнего столика, которая