Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Николай васильевич нарышкин о родниках моего жизнедвижения




Скачать 169.32 Kb.
Дата03.07.2018
Размер169.32 Kb.
НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ НАРЫШКИН О РОДНИКАХ МОЕГО ЖИЗНЕДВИЖЕНИЯ Изба крестьянская. Хомутный запах дегтя, Божница старая, Лампады кроткий свет, Как хорошо, Что я сберег те Все ощущенья детских лет. Сергей Есенин Иду я сквозь дебри чащоб русского бытия и духа с тех пор, как появился на Свет Божий. Появление мое первое на люди свершилось 12 июня 1938 года в Махотином заулке, что в присурском Кадышеве (Покровском), где-то метрах в ста от Долгой горы и Махотиных тополей и метрах в трехстах от Суры, за которой живописные луга, украшенные голубыми кишащими рыбой, лягушками, ужами и сверкающими нарядами кувшинок озерами. Чаруют душу каждому, кто оказывался и оказывается на кадышевских заливных лугах, околоозерные чудные оазисы, искусно природой сплетенные из талов, смородинника, шиповника, ежевичника, боярышника, хмеля, крапивы, камышей, осоки. На Суру, луга, озера, на Махотин заулок, на наш дом во всю мощь своих необъятных легких дышал, как и тысячи лет до этого, животворным, целебным воздухом-духом старинный бор с боровыми чернями, сотворенными из первозданных деревьев и кустарников, трав, птиц, зверей. В непролазных зарослях черней бродили, не пугаясь людей, лоси, кабаны, всякие зайцы, барсуки, еноты, лисы, волки... В необыкновенно красивый, песенный, цветасто-голосистый околосурский мир я вошел в теплом, добром, настоянном на труде и милосердии доме. Меня очень ждали мама Анна Михайловна, тятя Василий Иванович, бабушка Анисья Архиповна и одиннадцатилетний брат Ваня. Ждала меня, конечно, и другая многочисленная родня, рассеянная вместе со всем русским народом сатанинскими силами по бескрайним просторам многострадальной России... Появился я на Свет Божий под колокольный звон нашего кадышевского Православного Храма, в тот год еще не разрушенного бесами. Очертания кадышевской Святыни — Храма я увидел в годовалом возрасте, и с тех пор они в моем сознании. В момент моего рождения через открытые окна и дверь слышно было радостный плеск воды в Суре, восторженные голоса стай куликов, стрижей, ласточек, скворцов, соловьев, жаворонков, галок, воробьев, сов, филинов, уток, гусей; воркование голубей; умиротворенно-заботливое жужжание пчел и шмелей. Удовлетворенно ржали жеребцы и кобылы на конном дворе, прислонившемся к старой плетневой городьбе нашего тыквенно-арбузного, картофельно-свекольного, огуречно-помидорного, подсолнухового, пропитанного потом моих родителей-труженников огорода. Год моего рождения для России был очередным годом геноцида русского народа, годом издевательств над тысячелетним русским Православием и над многочисленными обычаями, традициями славян. В Кадышеве (Покровском) — одной из чудеснейших жемчужин России, коса палача-русофоба всласть поработала, поработала, как и во всем Отечестве нашем, основательно: все лучшие крестьянские усадьбы были разрушены; нервы у кадышан полностью истрепаны; людская память отшиблена; лучшие крестьяне, те, кто умел работать на земле и кто любил землю, были из Отчего края изгнаны. Бесы уже готовились уничтожить в Кадышеве и Православный Храм вместе с кладбищем при нем, а на этом святом для людей месте построить богохульное заведение. За то, что умел основательно работать на земле, выгнали из родного дома и из родного Кадышева, со всей работящей, заботливой большой семьей , моего деда по маме Михаила Ивановича Галушина. Наше село, как и все села России, бесы лет на тридцать превратили в резервацию для рабов, обозвав этот сельский концлагерь колхозом. Мои родители и бабушка Анисья Архиповна стонали, а иногда и криком кричали вместе со всей Россией от непосильных мук рабской неволи, от бесовского ига. А я, несмотря ни на что, рос и креп... Ведь во мне кровь сильных духом и телом русских крестьян: Нарышкиных, Махотиных, Галушиных, Старковых, Симбиркиных! Особенно сильно мы пострадали в годы Второй мировой войны, когда коричневая саранча Германии вместе с мировыми сатанинскими силами русский народ поедом ели. Шло массовое, тотальное уничтожение русских людей, а вместе с нами, людьми русскими, - избиение Отечества нашего -России. В сентябре 1941 года мой тятя, взвалив на себя всю в заплатах видавшую виды седую котомку и крепко по-русски обняв нас, ушел мимо кадышевского кладбища через мазарочный овраг в сторону перелеска - туда, где шла страшная война. Проводив основного кормильца и поильца на борьбу с кровожадным супостатом, мама, бабушка и четырнадцатилетний брат Ваня, только что окончивший семилетку, впряглись еще крепче в плуг, борону, в телегу и сани. Боль этих ужасных военных лет, конечно же, не прошла и мимо меня - малолетки. Она сразу же пронзила мою детскую душу и до сих пор в душе сидит. Эта боль по-страшному, особенно ночами, тревожно ноет. И было-то мне всего три года, а вот страдания взрослых пришлось разделить... Я вместе с мамой, бабушкой, братом плакал от свалившейся на нас нужды, неимоверной бытовой тяжести. Вместе с родными я голодал, утоляя нестерпимую потреб-ность в пище не белками и жирами животного происхождения, а лебедой, крапивой, разной другой травой, березовыми сережками. Иногда лакомился ракушками и мясом сусликов. Мы ежились от холода в плохо протапливаемой дырявой старенькой избушке. Вместе с мамой, бабушкой и братишкой я встречал каждую ночь в полумраке при лучине и под бабушкины печальные причитания-приговоры о злой крестьянской доли. Ежеминутно мы ждали вестей с фронта от моего тяти. В военные годы, хоть мне и было три-семь лет, я вместе со взрослыми, впрягаясь в плуг, пахал огород. Всю суровую зиму на салазках помогал взрослым из-за Суры талы на дрова возить. Летом был активным участником сенокосных работ: верхом на лошади свозил к омету копешки; раструшал и согребал сено; таскал из неудобий на поляну траву. Лет с пяти ходил с восьмидесятилетней бабушкой Анисьей Архиповной в лес по грибы и ягоды. Полно делал и других дел. Система моего воспитания в детстве была особой. Она в какие-либо трафареты не вписывалась. В годы раннего детства духовное питание в меня поступало преимущественно от бабушки Анисьи Архиповны - набожной, мило-сердной, жившей только крестьянским трудом старушки. Бабушка, где бы я с ней ни оказывался, рассказывала мне нескончаемые, будившие во мне фантастические воображения сказки, легенды, былины, были-небылицы. Я и ныне смотрю на мир через окно бабушкиных сказок! Моя бабушка, прожив долгую трудовую жизнь, знала про все на свете и обо всем, крестясь, вздыхая и охая, Бога не гневя, мне сказывала... Мастерицей рассказывать была и моя мама Анна Михайловна. Мама знала все о Кадышеве и о кадышанах. Сотни занимательных историй из рассказов мамы остались навсегда в моей голове. Мастерство сказительницы мама заимствовала от своей бабушки по отцу - Арины Матвеевны Галушиной (Симбиркиной), а та, видимо, - от своей. Вот так у нас в семье и велось... На меня с трех лет была возложена солидная доля забот и по дому. Я кормил скотину: выносил из избы в хлев поросенку, теленку и овечкам помои; задавал корове сено зимой. Когда мама с четырнадцатилетним моим братом Ваней часов в семь утра уходили на барщину, то есть на колхозные работы, а бабушка отправлялась, как обычно, на лесной промысел, я оставался домовничать: поливать два раза в день грядки с овощами, полоть, обаливать и подпарывать картошку, делать по хозяйству и всякие другие дела. Конечно же, в домашних делах я был не основным, а только подсобным работником. Я лишь помогал старшим. Оставалось много времени у меня и на отдых: на игры с ребятишками, на купание в Суре... Великим праздником для меня были хождения с мамой или бабушкой на Промзинский базар. Шли мы пятнадцать верст в Промзино-Сурское кадышевскими и черненовскими лугами, старым дремучим бором, по Красному яру, вдоль Старой Суры, мимо озера Глубокого; переходили Нижнюю и Верхнюю заводи. Шли селами: Кирзятью и Черненовом. Шли с народом из разных селений и разных национальностей, больше с мордовками. Базарники всю дорогу то и дело вдруг, ни с того ни с сего, начинали распевать старинные песни, петь разные частушки. А уж баек каких только я от них не наслышался! Над ними, идущими на базар или с базара, пели-щебетали свои очаровательные песни всякие птички. Видимо-невидимо вилось в воздухе летом божественных бабочек и прочей твари. По лугам кадышевским мы шли мимо озер, каждое из которых - свой неповторимый и невоспроизводимый мир. На поверхности озер сколько было кувшинок-лилий! Часто, сняв штаны, я забирался в озеро и собирал разноцветный букет лилий. Базарной дорогой я вдосталь наедался, то и дело забегая в ягодные пахучие кусты, плодов ежевики, черной смородины, боярышника, шиповника. На полянах собирал и с аппетитом уписывал борщовки, дягили, дикий лук, щавель, клубнику. Некоторые луговые поляны, особенно Ягодная, аж красные были от изобилия ягод клубники! В тяжелые голодные военные годы Природа спасла людей Околосурья от полного вымирания. Слава Богу! Хоть тут сатанинские силы оказались бессильными. Они не смогли запретить Природе кормить людей. В начале 1943 военного года в полностью изуродованное село присурское Кадышево-Покровское весь израненный, контуженный вернулся Отец. Отец мой - Василий Иванович, был Человеком выдающимся. Он для меня являлся и остался навсегда Исполином Русского Духа, олицетворением доброты, мудрости, человеколюбия, исключительной порядочности. Отец любил свою семью, безмерно любил меня. Его любовь ко мне, слитая с любовью ко мне моих мамы и бабушки, и сотворила из меня то, что я сейчас есть. Отец, Мать, Бабушка были людьми работящими. Работа являлась их главным промыслом. Их усердие, трудолюбие и жизнелюбие даже в условиях колхозно-рабовладельческого строя смогли обеспечить нашей семье определенный материальный достаток: мы пили коровье молоко, иногда ели куриные яйца, варили частенько зимой мясной суп и жарили картошку с мясом, сносно одевались, носили вместо лаптей и ступней, в которых ходило большинство населения села, валенки. Отец ведь был сам валяльщик, да еще какой!.. В 1945 году мой брат Ваня окончил Сурский молочный техникум и поступил в Вологодский молочный институт. Он обладал исключительными умственными способностями. О интеллектуальных дарованиях Ивана Василь-евича Нарышкина до сих пор ходят в народе легенды. Тут мой брат был всегда для меня примером... Я пошел в школу первый раз, когда мне было пять лет, но в силу малолетства, видимо, в школьный интерьер не вписался. Второй раз и уже основательно начал учиться с семи лет, но всякие книжки читать стал лет с шести. С тех пор запоем и систематически читаю непрерывно. Чтение - моя особая страсть и мой главный фарватер в бурном потоке жизнедвижения. Мною прочитаны тысячи романов, повестей, рассказов, сказок, новелл, десятки тысяч стихотворений, тысячи монографий и научных статей. Вот уже лет пятьдесят, как ежедневно читаю десятки газет и журналов. Какое счастье, что за свою жизнь я познакомился со всей русской и мировой культурой, со всей писательской, исторической, философской, экономической и политологической классикой! С малых лет я влюблен в театр, с наслаждением слушаю русские песни, восхищаюсь творениями живописцев и скульпторов. Однако, пожалуй, самая горячая моя любовь - песенно-музыкальная жизнь моего родного кадышевского народа. Эту необыкновенную жизнь я с радостью начал наблюдать еще ребенком в сельском клубе и около него; в кельях, где зимними вечерами собирались кадышевские девки и парни; на праздниках в своем родном доме и в других домах; на сенокосе, на свадьбах, на проводах парней в армию. Тогда в присурском Кадышеве все пело и плясало. Материально жить было очень трудно, но духовный подъем был достаточно еще высок. Щемящие до сих пор мою душу впечатления оставила река Сура. Какая она была тогда нежная, ласковая, ангельски чистая! Все мое детство, вся моя юность да и последующие годы летом и зимой прошли на Суре, в Суре, около Суры, на сурских лугах, под сурскими стрижино-пчелиными ярами, на луговых, с уникальной флорой и фауной озерах: Промзюке, Старой Суре, Глубоком, Притворном, Рассоховице, Кимсайдаке, Пуряшке... У нас была лодка-долбленка. Путешествовать на лодке по Суре вверх километров на тридцать и вниз километров на двадцать от Кадышева я стал очень рано, наверное, лет с восьми-девяти. Какой мир во время тех путешествий по былинной реке на лодке представал передо мною! Особенно плескалась радостью моя детская душа, когда я на лодке плыл весной в половодье. Перед моими глазами вставала величественная картина природных преобразований! Сура собою в это время - время очередного нового весеннего омоложения – заливала огромное пространство поймы шириной километра в три-четыре. На этой водной глади всюду виднелись рисунки очертаний ушедших под большую воду озер, протоков, канав, зарослей кустарников и талов. На островках суши гнездились тысячи птиц, а в чернях, около бора, радовали глаз и услаждали душу белые поляны ландышей и поляны синих подснежников. На всю эту земную красоту с Неба лились со стороны Солнца голубые потоки волшебного света. Мне было хорошо! Я плыл на отцовской лодке по полю неохватной Жизни! Окружавший меня природный русский мир основательно, бережно и надежно творил навечно мое Сознание. Это было ранней весной, в половодье, когда заканчивалось таяние снегов, когда с гор бежали ручьи, а на деревьях распускались тугие почки... Летом Сура давала мне новые радости от общения с нею, какой удивительный по красоте и первозданной чистоте мир я осваивал под стрижино-пчелиными ярами Суры! Яры сплошь были в стрижиных гнездах и в пчельниках земляных пчел. Вокруг яров в неистовом кружении пребывали тучи птиц, пчел, шмелей, бабочек разных, кузнечиков, а под ярами в воде, особенно теплыми вечерами, в тумане мошкары устраивала игрища свои рыба. В этих развлечениях наиболее активными были язи, судаки, сомы и щуки. Они так бросались, кувыркались и шлепали по мелководью, аж фонтаны брызг то и дело образовывались!.. Ели мы мед земляных пчел и постоянно торчали в теплой шелковой сурной воде. Сколько раз я с другими ребятишками ночевал накрытый ядреным туманом под боровыми шишками, в чернях, под Ершишными и Каршевными ярами на Суре. На Суре, просидев всю ночь за разговорами у костра-пышки, утром рано, чуть свет, еще до восхода Солнышка, мы ловили на удочку стерлядку, лещей, подлещиков, судаков, язей, щук, пескарей и другую рыбу, которой в Суре во все времена, вплоть до шестидесятых годов этого века, водилось изобилие. Мы, мальчишки, за утро налавливали рыбы по ведру!.. Студеной зимой мальчишечьей гурьбой по льду Суры мы катались на коньках, а по ее снежному покрову катались на самодельных лыжах. В азарте часто добирались даже до самого Сурского. Иногда нас заносило в бор, по которому мы на лыжах совершали броски километров по тридцать-сорок. Конечно, уставали, но и силой наливались! Являлись домой в смерзшихся шубняках, варежках, шапках и валенках. В теплой избе на столе каждый раз меня ждали чугун с горячей рассыпчатой картошкой серюковкой, двухлитровый горшок молока, коврига черного домашнего хлеба, блюдо груздей или огурцов. Наевшись до отвала, я забирался на горячую печь к бабушке Анисье Архиповне и под ее сказки сладко засыпал. Во сне видел продолжение волшебных бабушкиных сказок про простофилю Иванушку, про хитрую лису, про добродушного медведя, про раскрасавицу Василису... В начале весны, когда громадные потоки мутной, замешанной на глине, песке, иле, остатках травы и рваных кустов воды дуроломом перли с лугов в Суру, я вместе с тятей, с другими кадышевскими мужиками несколько ночей проводил около озера Промзюка, на том месте, откуда брала начало Верхняя заводь, впадающая в Суру. Там отец с мужиками перекрывали заводь бреднем и периодически вытаскивали его. Бредень был переполнен ошалевшей от натиска грязной воды рыбой. За ночь пудов по десять ловили щук, язей, лещей, судаков, сазанов! После удачного улова прямо там же, у Промзюка, на небольшом пятачке суши, обрамленном талами и озвученном бурлящим шумом катившегося из Промзюка по канаве тугого потока воды, варили уху, а за ухой мужики-рыболовы вели степенные разговоры, переполненные крестьянской мудростью и смекалкой. А юмора, юмора-то сколько в тех беседах было!.. Поистине сказочным было время, проведенное счастливо с бабушкой Анисьей Архиповной в лесу, где-нибудь в Чигирихе, на Пузихе, в Семиродничках, на Ларихе, в Московом долу, в Чащобе... Бабушка жила воспоминаниями и поэтому всегда тихим, спокойным голосом, молясь и приговаривая, что-то мне необычное, диковинное сказывала. Во время хождения по лесу в руках у бабушки всегда был подог - обыкновенная палка, а на плечах, поверх шубняка, - большущая зобня. Видавший виды весь в сединах и глубоких морщинах шубняк находился при бабушке и зимой, и летом, и в крещенские морозы, и в июльскую сенокосную жару. Я до сих пор не могу разгадать: волшебный, что ли, был тот бабушкин весь в ссадинах долгой крестьянской жизни шубняк! Скорее всего, в шубняке бабушке просто было по-домашнему уютно. Бабушкин шубняк устойчиво хранил в себе тепло не только доброй и светлой бабушкиной души, но и тепло русской печки, на которой моя бабушка, подстелив под себя этот шубняк, отдыхала, вздыхая и охая, в любое время года, но особенно любила бабушка теплую печь в студеную зиму, когда за окнами нашей ветхой избушки разбойничал в Махотином заулке мороз. Находившись по лесу, набрав грибов, бабушка выводила меня на одну из ее любимых обрамленных венком из папоротника полян. Кряхтя, снимала с плеча зобню, затем сваливала на траву шубняк, аккуратно его расправляла, садилась на него сама и приглашала к себе меня. Помолившись, доставала из зобни завернутую в лопух круто посоленную горбушку черного хлеба и, отломив от нее половинку, подавала ее мне. Потом протягивала мне целую горсть лесной земляники, приговаривая: Давай, мой Коленька, маненько заморим червячка. Каждый раз мы трапезничали на лесной поляне в окружении берез, дубов, кленов, осин, то и дело скрипевших и шелестевших о чем-то. Мы обедали всегда под бабушкины уводящие меня в тайны бездонной России сказы. Был у нас с бабушкой обязательно и второй обед, который я ценил больше, чем первый, так как он был около родника, где я вволю утолял свою нестерпимую жажду водой. И тут же опять мне подавалась горбушка хлеба, круто посоленная, но уже смоченная родниковой водой. Родники обычно каждый раз бывали разные: или Часовенский, или Бездонный, или один из родников в Семиродничках, или какой-нибудь родник под Чигиришными горами. Нередко случалось и такое, что мы с бабушкой закусывали и пили прозрачную чистую воду из одной из многочисленных речек, берущих начало в том или ином роднике околокадышевского Присурья... Ягодником и грибником в детстве я был страстным! Очень любил уединение в лесу, в поле, на лугах, в чернях, на озере, в ложе на Суре, на боровых шишках, в каком-нибудь околокадышевском овраге или долу. Бродил я по родным живописным, сказочным, наполненным таинств жизни природным просторам не только с бабушкой Анисьей Архиповной, но, когда ей прихварывалось, - и один. За лето я все окрестности моего Кадышева исхаживал вдоль и поперек, часто и с выдающимися неординарными приключениями. Однажды, дело было где-то в сентябре, собирая белянки в березняке, примыкающем к Москову долу, я наткнулся на улей лесных диких пчел. Тот улей устроился в старом пне, над которым вились чем-то растревоженные сердитые пчелы. Соблазн полакомиться диким медом взял верх над разумом - и я воткнул палку в улей-пенек. И вот пчелы разом все возмутились, поднялись! Десятка два впились в мою наголо бритую голову... Бежал я от пчел, как сумасшедший, прытче, чем заяц, километра четыре вплоть до своего дома... Любил я и сказочные восхождения на ту или иную экзотическую, легендами овеянную белошапковую гору. Поднимешься, бывало, в июле на жаркую Свальную гору, а гора, казалось мне, радостью приволья в полную свою грудь дышит. Вся гора - в диковинных пахучих, излучавших волшебный свет цветках, а промеж цветков - плантации сладко пахнущей нагорной клубники. Кузов ягод быстро набирал, потом горстями начинал ягоды вволю есть. Вот это было лакомство!.. Вдоволь наевшись пропитанной горным духом клубники, я сползал под гору вниз к всегда веселому роднику, радостно бежавшему из-под горы и даже когда-то не отказавшему в воде шайке Степана Разина, по преданию бывавшей в этих экзотических местах, через которые про- ходила дорога от Симбирска в Первопрестольную... Я усаживался на бугорок рядом с родником в душистую траву, зачерпывал кружку холодной ключевой воды, доставал из-за пазухи кусище ржаного хлеба, огурцы, яйцо и приступал к еде на воле. Это вам не ресторан или кафе со спертым воздухом и полупрокисшими, с душком щами! Во время еды у родника под горой, в запахах трав и кустарников, в теплых лучах хохотавшего присурского Солнышка, как и во время знаменитых сенокосных обедов на сурских луговых полянах, вокруг все щебетало, жужжало, подсвистывало, попискивало, шелестело, стрекотало, духом чистой земли пахло, прыгало, летало... Шел обыкновенный процесс жизнедвижения Природы!.. Пространство вокруг былинных Лысых гор, вокруг Большого ущелья и Москова дола было плотно заселено птичками, сусликами, жуками, пчелами, бабочками, стрекозами, шмелями, оводами, мухами, ужами, змеями... Каждый раз я любовался и никак не мог налюбоваться проделками забавных сусликов. Все прилегающие к Лысым горам полянки были усеяны домиками-норками сусликов. Около своих жилищ хозяева игриво, но с достоинством стояли на задних лапках, крутили по сторонам головками и, обвораживающе попискивая, распевали только им понятные песенки. Пьяняще пахло душицей, духом гор, соседнего леса, оврагов. Шагах в двухстах от родника, у которого я обычно любил в полдень отдыхать, вся увитая ветлами, березами, сокорями, вязами, дубняком, тальником, крапивой, лопухами, ежевичником о чем-то торопливо, часто заикаясь и прерываясь, говорила речка. Речка эта бежала, виляя и петляя, пере- скакивая с камня на камень, из-под Ларихи мимо Пузихи и Бурлацкой тропы в Суру. Под Пузихой недалеко от Часовенской горы речка принимала в себя воду и Часовенского родника. С Сурой эта речка встречалась на Каменнике - том самом, куда мы, ребятишки, бегали налимов из-под камней таскать. Все берега былинной речки, еще помнящей разудалую жизнь лесной вольницы и песни артелей бурлаков, пешим в лаптях с онучами шагавших в Симбирск, на Волгу, были сплошь в ягодных кустарниках. В чистой как Божья роса речке между кремневыми скользскими камнями и камнищами полным-полно сновало возбужденных охотой с мошкарой, букашками, нырками гольцов. Иногда я домой с собой и гольцов на уху прихватывал! Уха из гольцов не уступает даже славущей всюду стерляжьей ухе, а то и превосходит ее! Много доброго в моей славянской крестьянской душе навсегда оставили лошади, жившие на соседнем с нашим огородом конном дворе. Мой ежедневный путь в конюшню к друзьям-лошадям лежал обязательно через конюховку - полупокрытую полусгнившей соломой избушку, плотно набивавшуюся кадышевским народом. В пропитанной человеческим и лошадиным потом, дегтем, охальством, смачным матом, удалью, необузданностью, шутками и прибаутками конюховке среди баб и мужиков в добротных и рваных одеждах-чапанах, шубняках, тулупах, валенках и шапках, среди хомутов, седелок, дуг, поперечников и прочей лошадиной сбруи я вдоволь наслушивался и наглядывался всяческих чудачеств, аналогов которым нет и никогда уж теперь не будет на этом свете. В конюховке день и ночь творилось что-то необыкновенное! Даже далеко от нее под ржание лошадей слышен был валившийся из конюховки охапками людской хохот! Наслушавшись в конюховке разных необыкновенных историй и рассказов про похождения кадышевских бывалых валяльщиков, я отправлялся на конный двор. Лошади в нем, свободные от тяжелых полевых, луговых и лесных работ, меня приветствовали ржа, помахивая шелковистыми хвостами и гривами. А как лошади ласково глядели на меня! Лошадиные те глаза забыть невозможно, как нельзя забыть тепло лошадиного дыхания! Всех лошадей нашего конного двора я знал по имени. Знал и повадки, привязанности каждой лошади, имевшей особую биографию. На многих лошадях с малых лет вместе с отцом и матерью ездил на разные работы на телеге и на санях. Конечно же, ездил, как и все мои друзья, на лошадях верхом. Езда верхом на лошади – это особое удовольствие! Оно удваивается, если на лошади переплывешь Суру или во время сенокосных работ вместе с лошадью в перерывах купаешься в Суре!.. Летело по полю Жизни мое время. Пробежало стремительно детство. Неожиданно пришла юность. Юность моя, как и детство, тоже была полностью связана с родительским домом, с кадышевскими мужиками - крестьянами и валяльщиками, с Околосурьем, с Сурой, с Махотиным заулком и Махотиным извозом, с Долгой горой, с кадышевскими заливными лугами, с кадышевскими полями, лесами и оврагами, с луговыми озерами, с Лысыми горами, с Чигирихой и Ларихой, с Пузихой и с Семиродничками, с Часовенской горой, с рекой Чеберчинкой и речкой Промзинкой... И юность всю я продолжал на лодке по Суре кататься, ловить топталкой на песке пескарей, ходить по грибы в бор и лес, а по ягоды - на те же Лысые горы или туда же на Ягодную поляну, что за Сурой. В юности, так же, как и в детстве я гулял по горам, долам, лесам, по бору, лугам, по берегу Суры, вдоль луговых озер; лазил по дебрям черней; ловил бреднем на зорьке в Суре и в озерах рыбу; очаровывался голосяными песнями в исполнении старинных кадышевских людей. Незабываемы прогулки в молодежной компании под загадочным светом Луны по улицам Кадышева и Сурского. Юная душа моя, как и душа детская, дышала запахами сирени и черемухи, луговых трав, питалась лесным духом и родниковой водой, слушала трели соловьиные, песни скворцов и жаворонков... Когда служил на Тихоокеанском Военно-Морском флоте, то и там бредил днем и ночью, во сне и наяву только Отчим краем, Сурой, Кадышевом, уютным и хлебосольным родительским домом... Тяжело тоскую по Посурью все годы, что прошли в Казани. Лишь стоит закрыть глаза, как сквозь туманы времени на меня начинают со всеми подробностями наплывать воспоминания о каждой секунде жизни, проведенной возле Суры... Если я и имею какие-либо заслуги перед Россией - Отечеством моим, то всем обязан моей Родине - Солнечному Посурью, подпитывающему мой дух и мое сознание постоянно и настойчиво жизнетворными соками нашей древней поэтическо-музыкальной, живописной земли. Я - русское дитя русских родителей, взращенное русской землей под русские песни и русские сказки, под русским небом, в окружении русского леса и русского поля. Мои корни, как и корни моих настоящих и будущих потомков, - в бездонных глубинах Русского Посурья. И пока будут бить из-под земли Околосурья чистые, божественные родники, будет жить и процветать вместе с Россией мой старинный русский крестьянский род - одна из столбовых опор нашего Православного Отечества! 1996 год

  • Сергей Есенин