Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Николай Рерих алтай ― гималаи




страница9/17
Дата27.06.2017
Размер3.86 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   17
VIII ТАКЛА-МАКАН — КАРАШАР (1926) 27 января. Тимур-бай — наш новый караванщик. Куда ни оглянешься — всюду какие-то исторические имена. Все шахи, султаны, баи. Даже самый незаметный и тот прибавляет себе титул — ахун. Он приходит взвешивать наши вещи. Устройство весов переносит нас во времена неолита. На перекладине весит палка с какими-то магическими кружками и метками. Массивный зеленый кусок нефрита на веревочке передвигается в противовес сундука, и маг в круглой шапочке изрекает цифру, ему одному очевидную. Положительно, в неолите мы находили такие камни с дырками и называли их грузилами, но вернее это гири. Нам нужно на восток, и потому завтра мы идем на запад. Остановки до Кашгара: 1) Зава, 2) Пиалма, 3) Зангу (Чуда), 4) Гума-Базар, 5) Чолак, 6) Акин, 7) Каргалык, 8) Позгам, 9) Яркенд, 10) Кокрабат, 11) Кизил, 12) Янгигисар, 13) Яберчат, 14) Кашгар. Наши друзья калмыки уже вчера прошли мимо нас по краткому пути на Аксу — Карашар. В темноте рассвета мимо наших ворот звенели басистые колокольчики их верблюдов. Они повезли таин-ламе ковры из Хотана. Повезли и много весточек, которые может оценить буддийское сознание. Опять в нашем караване будут три течения: буддийское, мусульманское и китайское. Китайское — слабее. Последнее изобретение Цай Хань-чена — знамя экспедиции с крупной надписью Ло (Рерих), то есть набат, — водружено на ярко-красное древко. Цай Хань-чен отвез наши карточки властям, и, как следовало ожидать, мошенники даотай и амбань уверяли, что они нам очень помогли... Пришли мафы для ламы и Цай Хань-чена. Ясно, что эти экипажи не изменили вида с XV века и годились бы в любой музей. Худай Берди-бай привез дастархан в виде жареного барана и пирожков. Так он и остался нашим единственным другом в Хотане. Впрочем, еще полковник китайский понял, что вышло нечто плохое. Опять вьюки, опять мохнатые шапки, опять яростный рев Тумбала. Утром — в путь. Последний раз прилетели к нам хотанские птички и пришли бараны. Тумбал, как черная статуя, застыл на груде яхтанов. 28 января. С семи утра собирали караван. Видели мы работу ладакцев, отличная работа, спешная, энергичная. Хуже работа дардистанцев и кашмирцев. Хороша работа непальцев, но хуже всего работа хотанцев. Такую лень и неприспособленность трудно представить. С семи до двенадцати часов с трудом навьючили сорок лошадей. Мы шли по Хотану и еще раз убедились, что все, что носит признаки старого Хотана, не так было плохо, являет остатки резьбы, каких-то украшений и пропорций. Но все новое превратилось в бессмысленную груду глины и жалких кольев. Лица на базаре попадаются неплохие, но забитые и лишенные всякого выражения. Ясно, что места, подобные Хотану, изжили все свои старые соки и могут обновиться лишь коренным потрясением. Китайцы сидят за глиняными стенами китайского города. Кооперации с населением у них нет. Они остались случайными пришельцами, угнетателями и не думают помочь стране хотя бы каким-нибудь улучшением. Запылилась жизнь, запылились мозги. Нужна искра сильной молнии. Вдали мелькнул силуэт светло-серого Куэнь-Луня. Щемяще грустно удаляться от этого замечательного хребта. Щемяще знать, что Гималаи удаляются. Сознание новых приближений зовет обернуться к Востоку. Опять стража из пяти солдат. Неизвестно, мы ли их стережем или они нас. Каракаш-Дарья замерзла, и лошади разбивают легкий ледок. Утро студено, но посреди дня солнце уже печет. На ветках почки. У дороги сидят серенькие хохлатые жаворонки. Проехали 9 дорожных башен. Опять Зава. Цай Хань-чен говорит, улыбаясь беззубым ртом: Даотай Хотана думает, что мы опять вернемся в Хотан. Такой глупый офицер. Но теперь всякие соображения о глупых чиновниках от нас далеки. Ведь мы опять в пустыне. Опять вечерние пески, лиловые. Опять костры. Караван с вещами сильно запоздал, и мы сидим налегке, как будто и не бывало этих вещей, которые так усложняют всю жизнь. На песке пестрые кошмы. Веселые языки пламени красно и смело несутся к бесконечно длинным вечерним тучам. Вечером в Заве оказалось, что приставленный к нам бек и офицер накурились опиума. Юрий просил Цай Хань-чена выговорить им. Тот говорит: Конечно, это очень дурно, но главному покровителю опиума в Калькутте поставлена статуя на коне. И свет луны и тишина ночи опять наполнились человеческим ядом... 29 января. До рассвета пришлось самим поднять весь караван. Тимур-бай куда-то уехал и оказался лентяем. По-тибетски я кричал по палаткам: Лонг, лонг, лонг, — как кричат тибетцы ранним утром, поднимая народ. На бугор вышел человек с огромным рогом и начал протяжно трубить на все стороны. Оказывается, мельник оповещает селян о готовности своей молоть их зерно. Опять пустыня. Опять мазар с голубями. Но теперь всюду пробелки тонкого снега. Серебристые тона стали строже. Снеговые горы с левой стороны стали и воздушнее, и разнообразнее. Но пески по-прежнему утомительны. Редко когда так уставали. В сумеркахвесть из пустыни со спины неизвестного верблюда: В Пиалме вода высохла. Ну все же кое-как пойдем. В восемь часов в темноте при мутной луне вошли в Пиалму. Здесь нас ждал шведский миссионер Нистром (по-китайски — Лисети). Судя по рассказам, он имел много случаев с китайскими властями подобно нашим. Такая же лицемерная неустойчивость и наглая изменчивость решений. 30 января. Затуманилось. Кругом бело-сизый туман и круглая тарелка — плоскость песков. Иногда пески приобретают скульптурный характер или приближаются к жемчужной раковине. Но все-таки сегодня идем по ровной тарелке с редкими низенькими барханами с торчащими тонкими кустиками. Полузасыпан остов осла. Торчат полуразвалившиеся башни — потаи. Каждый из них делается на расстоянии десяти ли. Потай можно пройти легко в сорок минут. Волны песка сливаются в ровную линию горизонта. Что же может нарушить однообразие этой тарелки В Хотанской пустыне прошел слух о нашем путешественнике Козлове. Толкуют, когда Козлов был в Карашаре, там жил страшный дракон. Но храбрый русский богатырь победил опасного дракона, заклял его и запечатал в стеклянную банку. Этим был спасен весь край. Толкуют о засыпанных городах и показывают рукой в сторону Такла-Макана. Какое-то почтение и суеверный страх звучат при произнесении названия великой пустыни. В эту сторону тянутся две ниточки караванов... Они идут из Пиалмы за топливом. И больше ничего. И звуков никаких. И красок больше нет. И жемчужная пыль взвивается голубым пологом. Как древние катафалки, мерно идут мафы и широко машут пурпурными колесами. Красочно-ярко горит красный наспинник китайского офицера. Против ветра он надел уморительный желтый капор с длиннейшим красным наспинником! Откуда это изобретение В нем скрыты какие-то тысячелетия. Влево уходит нить каравана. Куда она Ведь это направление идет прямо на Тибет, Чантанг. Так и есть, они идут на тибетские озера за солью. И еще памятная встреча. Зачернел вдалеке силуэт маленького человечка. Бодро шагает. Но шаг не сартский, а китаец по пустыне один не ходит. Шапка с ушами. Серый армяк. Да, это ладакец. Этот пойдет хоть куда один по пустыне. Поравнялись. Он улыбнулся, и все его зубы как будто засветились. Он протянул руки и приветствует нас. Джули, джули. Его к нам потянуло. Нашлись общие знакомые. Говорим, кто куда ушел. Кто в Чантанг, кто ходил через Кокеяр, кто мерз на Санджу. И что же это такое, что так сближает нас с ладакцами В чем же этот общий язык Откуда общий бодрый шаг Откуда смелость одиноких хождений Хотелось оставить с нами этого прохожего друга. 31 января. После ветра и тумана сияет яркое утро. Идем до Чуда: люди просят прервать поход до Гумы на два дня. Так и сделаем. Китайский отдел каравана развалился первым. На четвертый день Цай Хань-чен уже похож на мертвеца. Тан Ке-чан изнемог и даже застрял на дороге. Сун потерял перчатки и впал в раздражение. У китайского солдата пала лошадь. Словом, еще раз нам показано, что для похода китайцы совершенно негодны. Цай Хань-чен отлично клеит бабочек. Тан Ке-чан заботливо возится около своей постели, ибо порядочная китайская постель должна походить на гору. Сун бойко налетает на сартов. Солдаты и офицер в капоре похожи на все что угодно, но не на воинов. И эти винтовки с наглухо заткнутыми дулами и завязанными замками — ведь они превратились из действующего аппарата в символ. Конечно, разбойников здесь нет, но вся эта рать побежит при виде первой организованной колонны. Опять попадаются бело-синие пятна снега. С северной стороны каждого бархана притаилось такое светлое, благоуханной пятно. Положительно, снег дает почве какое-то благоухание. Нельзя верить, что сегодня последний день января, ― это весна. Тюрки сегодня работали лучше, за что и получили барана. Бедные, они ценят каждое проявление внимания. Видимо, хозяин каравана их жмет. Что же это за лестница спрутов Геген опять сердится на китайцев. Приятно прийти на стоянку до темноты. В Тибете идут с четырех утра до часу. Да, да, положительно весна. Я рисовал. 1 февраля. Гума-Базар. Шли какими-то фантастическими песочными формациями. Иногда казалось, что это остатки ступ или башен. Здесь снега больше. Белые откосы дают впечатление берегов, а между ними точно море. Настолько убедительно впечатление моря, что приходится вспомнить, что в пустыне нет таких водных поверхностей. Опять приготовлен для нас пыльный сад, опять беки и солдаты. Не успеваем разложить палатки, как приезжает амбань. Впечатление лучшее, нежели в Хотане. Амбань знает о наших хотанских невзгодах. Возмущается на хотанских властей. Удивляется, как можно запрещать художнику работать, и подтверждает, что на Дуньхуан по пустыне дорога очень трудная и для тай-тай невозможно было бы ехать таким путем два месяца (тай-тай значит госпожа). Разговор переходит на детские темы: в Гуме летом очень жарко, жарче, чем в Ганьсу. В Урумчи теперь очень холодно и нельзя, как здесь, сидеть на дворе. В Гуме хороших лошадей нет, но зато в Кашгаре есть высокие лошади, а самые лучшие иноходцы ― в Карашаре. Все это мы и без того знаем. С амбанем его сын девяти лет. Потом и отца и сына сажают в пеструю двухколесную повозку мафу, и все уезжают. А Юрию опять приходится садиться на коня и ехать с ответным визитом. У ворот толпа. Поверх глиняных стен торчат вереницы голов в мохнатых шапках. Солдаты шумно стегают непрошеных зрителей. Завтра стоим в Селяке вместо Чолака. В Чолаке вся вода пересохла. Вечер закончился китайскими танцами. Пришла процессия с бумажными фонарями. Перед воротами сада сомкнулся тесный круг, и пошел пляс. Сперва старик, молодуха и верблюд. Молодуха убегает от старика, тот ловит ее, и верблюд очень декоративно машет косматой шеей. Потом танец корабля, сопровождаемый песней. В красной бумажной ладье качается красавица, и гребец, вроде Харона, гребет на носу ладьи. Потом дракон и ездоки на бумажных конях. Пели: Как на небе рождаются звезды, так из земли выходят воды. Нехитро, но ничего грубого и мерзкого не было. Взрослые голоса мешались со звонкими молодыми голосенками. Вся тень ночи была полна движением простой и негрубой толпы. 2 февраля. Зимняя белая пустыня. Потоки замерзли. После Гума-Базара сразу плоская равнина. На горизонте низкие снежные холмы. Из-за воды должны остановиться в Селяке в час дня. Такого короткого перехода еще не бывало. Селяк — простой глиняный караван-сарай с несколькими корявыми деревьями среди молчащей пустыни. Серое небо. Восточный ветер. Какие-то верблюды, полдюжины собак и запуганные детишки хозяина. Ничего больше. И здесь догоняет нас странное сведение о Хотане. Керкем-бай, он же Молдаван, так поразительно похожий на европейца, выдавал себя за персидского подданного, но оказался беглым директором Оттоманского банка и католиком. Вот уж подлинно безобразное наслоение, и становится понятнее, почему он три недели задерживал наши телеграммы. В его мастерской по изданиям Британского музея подделывают ковры. С какой фирмой в Лондоне или Париже он в связи и в каких антикварных магазинах встречаются его подделки На базаре в Гуме женщины откинули фаты с лица, чтобы лучше нас рассмотреть. Откинутая фата складывается, как кокошник. Наверно, форма некоторых кокошников получилась от откинутой фаты. Бек в Гуме — совершенный Садко, и гримировать не надо. Для всех опер Римского-Корсакова здесь готовые персонажи. По пути солдаты рассказывают нашему Цай Хань-чену истины, отчего плохи их кони. Ведь начальство ставит на счет правительству 25-30 саров, а сами платят 15 или 10. Все толкуют об убийстве даотаем Хотана кашгарского дитая. Почему-то убийца поторопился прикончить арестованного без суда генерал-губернатора. Всюду какие-то корыстные причины. Тан Ке-чана мы должны были покинуть в Гуме, он совсем обессилел. Пример губительного действия опиума. Как только из своей прокуренной закутки курильщик попадает в условия бодрой природы — он разваливается, как карточный домик. Вода в Селяке — как жидкий кофе. Чай получается совершенно безобразного вида и вкуса. Опять ставим палатки. Недалеко одинокая могила с двумя хвостами на погнувшихся кольях. Рисовал. Читаем Владимирцова — жизнеописание Чингисхана. Хороший, жизненный ученый Владимирцов. За время революции выпустил уже несколько книг, и все такого бодрого содержания и такие нужные по времени. Жаль, что Руднев замолк, — ведь все, что касается Монголии, теперь так значительно. Надо бы жизнеописание Чингиса перевести для Америки. Эта стихийная предприимчивость будет там оценена. 3 февраля. За ночь ходили караваны мимо нас. Целым оркестром звенели колокольчики верблюдов. Наконец, один караван наехал на нашу палатку и чуть не сокрушил ее. С утра ветер. Пустыня вся побелела. Началась зима, и весь длинный переход мы шли, как по дальнему северу. Прошли старый лянгар с остатками башен. Зачернели низкие деревья и показался Акин — маленькая деревня в несколько мазанок. Караван наш очень запоздал, и опять сидим в ожидании. Опять бесконечные россказни о трусости [китайского] полковника (тулин), о предательстве даотая, о глупости амбаня. Никогда и нигде мы не слыхали такое дружное осуждение властей. Даже записывать скучно; так продолжаться не может; новому Китаю придется совершенно изменить качество своих чиновников. Сун два раза упал с лошади. Китайскому отделу каравана положительно не везет. Е.И. с восьми до четырех ехала рысью, вот это удивительно. Когда-то она была ездоком. Откуда-то приносят для покрытия пола очень красивые кошмы. В Хотане таких не видали. Очень сложный мозаичный рисунок. Лучше, нежели ковры. Положительно, кошмы и набойки — лучшее из местных производств. Рисунки набоек те же, как в России XVII века или раньше. Рисовал. 4 февраля. От Акина до Каргалыка небольшой, но студеный переход по снежной пустыне. Говорят, что через день снег опять уйдет. Почему-то полоса от Селяка до Каргалыка всегда особенно снежная. Может быть, это влияние какой-нибудь гряды гор ― других причин не видно. Другая особенность здешних мест, что серебро и даже золото совершенно чернеет; наверно, состав почвы этому способствует. Постепенно по длинной слободе въезжаем в каргалыкские базары. Увы, по жестокому запаху они напоминают вонючий Шринагар. Спрашиваем, отчего здесь так грязно, хуже чем в Гуме. Обычный ответ: Амбань бухао, то есть амбань скверный. Нам отведено помещение на самом базаре среди невероятной грязи. Пришлось махнуть рукой на весь опереточный эскорт и на беков и самим отыскивать сад за городом. Нашли уединенный дом с садом. Завтра кончаются мрачные владения хотанского даотая. Не будет ли лучше Одно не мог испортить этот преступник: он не мог засорить воздух пустынь. Чудный, предвесенний, студеный воздух. День закончился опять танцами. Дракон и ладья были обыкновенны, но лучше всего был танец на ходулях. Сказались природные артисты. Тот же русский танец с ухаживанием молодца за девицами под струны, похожие на балалайку. И Дягилев и Больм могли бы позаимствовать для своих композиций. И слуги в красном с бумажными фонарями были неплохи. Эта черточка творчества на минуту осветила мертвенность пустыни. Зобов здесь меньше. Дайте этому народу хоть маленькое окошко света, и буйное пламя сердец вспыхнет. 5 февраля. Каргалык проводил нас плохо. Приставленные беки оказались идиотами. Лошадей не достали. Наконец один бек явился на диком жеребце, который ударил Оллу — лошадь Е.И. Удар пришелся по ноге Е.И., но, по счастью, был смягчен гилгитским мягким сапогом. И к чему только навязывают этих беков и солдат Кроме неудобства и расходов, они ничего не приносят. Вчера пришел китаец наниматься в слуги. Оказывается, он застрял в Каргалыке после убийства амбаня солдатами. Много убийств. Спрашиваем нашего Суна, отчего даже беки в Каргалыке скверные. Следует стереотипный ответ: Амбань скверный (выговаривают здесь не амбань, а амбал). Снег сразу прекратился за Каргалыком. Видимо, снеговая полоса кончилась, но зато начались белые солончаки. Проехали два базара. Миновали убогие мечети и кладбища и въехали в длинный базар Позгам. Остановились не в палатках, а в доме старшины. Это большой дом, с разными темными комнатками. Опять на полу цветные кошмы, даже стол и кресла с кожаными сиденьями. Конечно, дом этот указал случайный пенджабец с базара, а все беки только мешали двигаться. Когда же кончатся эти безнадежно однообразные селения, лишенные красок и гибнущие в лени и одичалости Вот проехали кузницу. Конечно, она прекрасна для подробностей постановки Нибелунгов, но как сельскохозяйственное приспособление она никуда не годна. В маленьких ямках полуголые люди и ребятишки дуют в игрушечные меха. Уберите отсюда смысл каравана, и все погрузится в полный паралич. 6 февраля. Почти весь переход до Яркенда — среди мирных заборов оазиса. На миг блеснула бурливая поверхность Яркенд-Дарьи. Мелькнула колоритная переправа на паромах среди обледенелых берегов, среди скопления коней, верблюдов, ишаков и маф, а затем опять те же мазары и глинобитки и головастые остовы придорожных ветел. Так до самого Яркенда, до самых глиняных стен. Опять нам приготовлен дом на самом базаре, но является избавитель в виде ладакского аксакала. Нас везут за город, и в спокойном саду мы находим белый дом со службами, с красными коврами и, главное, с лхасской речью самого аксакала. Из Позгама нас проводило приветствие пенджабца: Урус карош, а здесь — знакомая речь тибетская. Заехали к шведским миссионерам. Лечили нашего старика китайца. Слушали опять разные рассказы о местных обычаях; как китайцы-чиновники доводят население до полного разорения и затем легко управляют обнищавшими париями. Пришло письмо английского консула — он приглашает остановиться у них. Русско-Азиатский банк тоже предлагает три комнаты в Кашгаре. 7 февраля. День в Яркенде. Люди наши едят баранов. Тишина. Странная вещь, все решительно просятся идти с нами дальше. Даже китайские солдаты эскорта говорят, что с радостью пошли бы дальше с нами. В подметальщики поступил китайский капитан. Также просится какой-то армянин, мажордом бывшего амбаня — все просятся. Этак до Урумчи дойдем в международном составе. Были с визитом у местного амбаня. Впечатление производит лучше хотанских правителей. Когда наш Цай Хань-чен начал излагать обстоятельства нашего хотанского плена, то амбань искренне возмутился. Но самое замечательное это то, что, по словам амбаня, всюду получено письмо из Пекина о нашем проезде и об оказании нам содействия. Амбань возмущается, как смели хотанцы не признать пекинский приказ. Опять едем базарами. То же самое, как в Хотане. Маленький вариант: на воротах ямыня вместо кошкоподобного дракона изображен ряд воинов с мечами. В три часа к нам являются солдаты и беки и, в сопровождении красного зонтика шествует сам амбань. Следует мирное чаепитие. Амбань извиняется, что не мог устроить нам завтрак из-за скорого нашего отъезда. После всяких любезностей расстаемся. Является китайский доктор для Цай Хань-чена. Стоят часовые в черных тюрбанах. Приходит китайский театр. Пробуют лошадей. Мирная средневековая чепуха в роде Вингбонса. Откуда-то пробрались в Яркенд слухи о каких-то событиях в Китае, о каких-то выступлениях Фына, о закрытии банков в Пекине, о действиях старой династии! Но никто ни о чем не знает и ничего понять нельзя. 8 февраля. Будда был противником тюрем. Он требовал труд и усиленную работу. В Дарджилинге недавно был любопытный случай. Случайно в толпе был арестован старенький лама. Он ни в чем не оправдывался и был посажен в тюрьму. Пришел срок выпустить его, а узник нейдет. Говорит, никогда и нигде он не имел такого спокойного места, где не шумят, где кормят и не мешают размышлять. С трудом уговорили старика покинуть тюрьму. Лама говорит: Не бейте людей, но пусть по справедливости отработают. Так замечает лама, видя, что беки бьют народ и поселяют вереницу ненависти, крика и унижения. При отъезде не обошлось без драки. Сам Яркенд производит лучшее впечатление, нежели Хотан; он и больше размерами, и разнообразнее товарами, и даже глиняные башни и стены дают хотя бы небольшое декоративное впечатление. А потом за верхушками деревьев показались горы, Кашгарский хребет, и не покидали нас с левой стороны весь путь. И все как-то окрасилось — и озерки во льдах, и синие речки, и коричневые бугры на синем фоне скалистых гор. Уж очень любим мы горы. Наша собственная планета была бы очень гористая! Опять хлопоты с китайцами. Оказалось, что Цай Хань-чен начал сильно курить опий и этим вносит разложение среди прочего каравана. Придется применить строгие меры. Стоим за околицей маленькой деревни Кокрабат. Будет объявлено, что каждый курящий опий будет удален немедленно. 9 февраля. Опять мазары, могилы со знаменами. Маленькие мечети для намазов. Насколько трогательнее намаз в пустыне на коврике перед ликом неба, нежели намаз перед голой глинобитной стеною. Очень убоги эти придорожные глиняные мечети с кривыми стенами и игрушечными башенками. Куда же ушло творчество этого края За все время видели одну недурную серьгу — филигранную и пару серебряных пуговиц. При солнце красиво едут женщины на ослах в ярко-зеленых и пунцовых чекменях. Как будто здесь зобов меньше, чем в Хотане. Интересна задача исследовать, отчего происходит такое чудовищное разрастание щитовидных желез. Кроме качества воды должны быть еще причины. Мимо проезжает человек с соколом на руке. Соколиная охота здесь еще является любимым спортом. Нас провожают стаи назойливых ворон и воронов. Вспоминаем, как в Монголии иногда приходится отстреливаться от несметных стай воронов, нападающих на коней. Идем по Каракумским пескам, то есть по черным пескам. Слой щебня и гальки придает пустыне сероватую, жемчужную поверхность. Налево все время продолжаются груды гор. Странно думать, что за этими горами уже Русский Туркестан, и что упираются эти хребты в высоты Памира. Первый день после трех месяцев, когда пустыня действительно красива, красочна и разнообразна. И голубое небо разукрасилось особенным изысканным рисунком перистых белых облачков. На гребнях гор сверкает снег; розовые предгорья вливаются в синюю дымку, из которой выплывают очертания хребтов. Светлый день. Люди ждут Кашгар. Все хорошее в Кашгаре называется русским. Хорошие дома — русские; хорошие сапоги — русские; хорошие кони — русские; хорошие телеги — русские. Проезжаем два-три заброшенных лянгара ― постоялых двора ― и в облаках беспросветной пыли входим в Кизил на стоянку. Переход считается длинным, но мы пришли уже в два с половиною часа. Кизил — странное, полузаброшенное место с молчаливыми глинобитными квадратами мазанок. Большое старое мусульманское кладбище. Издали оно походит на целый город из красноватой глины. Чернеют дыры старых могил. Люди жалуются на Цай Хань-чена. Старик целую ночь курил опий. Решили оставить его как можно скорей, нельзя держать в караване такой скверный пример. Лучше всех китайцев держится Сун, не курит и проявляет находчивость. Спросили, отчего у него отрублен мизинец на левой руке. Оказывается, он был отчаянным игроком, все проиграл, обнищал и заплатил долг тем, что сам себе отсек мизинец. Итак, у нас один игрок, один офицер убитого амбаня, один из каравана убитого американца Лэнгдона, один отчаянный курильщик опиума. Довольно пестро! Наш ладакец Рамзана так нарядился, что даже приколол на грудь две пряжки от подвязок. Вот уж истинный кавалер ордена подвязки. Но главное желание Рамзаны — нести ружье и ехать на доброй лошади. Ему 18 лет; из него может выйти полезный человек. Отец его мусульманин, мать — буддистка. По каким-то приметам ламы признали его перевоплощением умершего настоятеля монастыря, но отец, как ярый мусульманин, помешал его монастырской карьере.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   17