Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Николай Дежнев Роман опубликован издательством Терра, 2010 г. Дорога на Мачу-Пикчу




Скачать 242.99 Kb.
Дата23.06.2017
Размер242.99 Kb.

Николай Дежнев




Роман опубликован издательством Терра, 2010 г.
Дорога на Мачу-Пикчу
Глава из романа:

Стоило мне закрыть дверь, как напольные часы в кабинете пробили половину девятого. Пожелав охранникам спокойного дежурства, я вышел на улицу через дверь черного хода. Дождь немного поутих, понял, видно, что, если лить без остановки, на всю осень может и не хватить. Автомобиль ждал во дворе. Хранитель моего тела, он же, по совместительству, шофер, считал, что так покидать здание безопасней, и я не мог с ним не согласиться. Уж кто – кто, а Костя знал, что говорит, а главное, что делает. По натуре молчаливый, он не лез ко мне с вопросами, но когда открывал рот, к словам его стоило прислушаться. Парень этот заменял мне службу безопасности, по крайней мере ту ее часть, которая следит, чтобы хозяина не пристрелили по ошибке лохи. На случай, если организацией моей безвременной кончины озаботятся люди серьезные, у Кости были возможности узнать об этом загодя и, если и не предотвратить публикацию некролога, то, по крайней мере, дать совет с кем надо договариваться. По крайней мере он так считал, проверять же справедливость его мнения желания у меня не возникало. В любом случае иметь дело с этим спокойным и выдержанным парнем было куда приятнее, чем с десятком бритоголовых качков с пушками в кармане.

Двигатель машины урчал довольной жизнью собакой. Привычно юркнув на заднее сиденье, я назвал Константину адрес. Мне почему-то казалось, что ресторан должен находиться где-то на окраине, но не прошло и получаса, как мы остановились у высокого железного забора. Он отделял от улицы чахлый садик, который хозяева, по-видимому, считали английским парком. В его глубине виднелся аккуратненький особнячок с колоннами, к которому по широкой дуге вела усыпанная красным гравием дорога. Однако лимузин за ворота охрана не пустила. Делать было нечего, в стране охранников все подчиняется охранникам, за неимением другого, они у нас движущая сила прогресса. Последние метров пятьдесят мне пришлось проделать пешком под огромным семейным зонтом. Я шел и думал, что в Штатах в трудные времена строили дороги, а у нас все силы брошены на сбережение от чужих рук наворованного. Что ж до особнячка, он не был похож на пятизвездочный отель, где обычно устраивают подобные встречи, зато под его портиком в ожидании гостей расхаживал худой, вертлявый человечек, представившийся переводчиком Кузякиным. Забегая вперед и суетясь, он проводил меня в гостиную, где и оставил в окружении большого количества пальм и расписанных китайскими мотивами ширм. Некоторые из них прикрывали углы помещения от чего создавалось ощущение, что ты в комнате не один и за тобой наблюдают. Человек я не нервный, фобиями и прочими неврозами чрезмерно не увлекаюсь, но и у меня возникло чувство незащищенности. Захотелось подойти и заглянуть за расшитую танцующими драконами ткань, но полученное в детстве воспитание не позволило. Хорошие манеры в нашем грубом мире отнюдь не приобретение, но что впитано с молоком матери, с тем и приходится жить. Странно было и то, что выходившие на улицу высокие окна оказались тщательно задрапированными портьерами, а комната освещалась свечами. Они стояли повсюду в тяжелых бронзовых подсвечниках. От движения воздуха язычки пламени колебались и тогда по стенам начинали ползать причудливые, напоминавшие зверей тени. В самом же пропитанном запахом воска воздухе висела полная тревожного ожидания напряженность. Шум струй декоративного фонтанчика казался шепотом голосов, а однажды я явственно услышал, как кто-то вскрикнул и за стеной послышалась дробь быстро удалявшихся шагов.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем передо мной чертиком из табакерки появился вертлявый переводчик и сразу же принялся извиняться за то, что господин де Барбаро не смог приветствовать меня лично. Только тут я и смог его по-настоящему рассмотреть. Ничего особенно интересного, а тем более значительного, Кузякин из себя не представлял. Подвижный, словно ртуть, с ускользающей, невнятной внешностью, одет он был в дешевый костюмчик и начищенные до зеркального блеска штиблеты. Кургузый пиджачишко дополняли слишком короткие брюки, из под которых выглядывали неожиданно белые носки. Волосы холуя – а вел он себя по лакейски заискивающе – были тщательнейшим образом расчесаны на косой пробор и напомажены брильянтином. По крайней мере именно этой сладковатой гадостью от него несло за версту.

- У виконта срочный разговор с Европой! – выпучил он на меня глаза, как если бы стремился передать тот пиетет, который испытывал перед этой одряхлевшей частью света. Так прямо и сказал: не с Римом и не с Лиссабоном, и даже не с какой-то одной страной, а с целым континентом. И тут же залебезил: - Обед состоится в узком составе, кроме вас мы никого не ждем…

Нет, «с» после ждем, так, чтобы вышло «ждем-с», он не произнес, но оно все равно прозвучало. Мне даже почудилось, что следующим переводчик скажет нечто вроде: «чего изволите-с?» или «не соблаговолите откушать мадеры-с?». Впрочем, приблизительно так он и выразился:

- Не хотите ли, пока суть да дело, взглянуть одним глазком на театральную постановочку? Призабавнейшая пьеска из канувшей в Лету эпохи! Виконт большой поклонник Мельпомены, можно даже сказать меценат, не жалеет на прекрасное ни времени, ни денег. Вот и к нам привез нечто новенькое, чего мы никогда по серости своей не видали. Сейчас как раз идет репетиция, так не изволите ли пройти в зрительный зал?..

И, взяв меня деликатнейшим образом под локоток, повел, словно болезного, из гостиной в коридор. Принялся доверительно нашептывать:

- Господину де Барбаро будет очень приятно узнать ваше просвещенное мнение! Времена, знаете ли, меняются, нынче в Европах мода на все русское, и уж точно на искусство. Потому спектакль и привез, что не уверен, не солгал ли автор пьесы, не напутал ли чего режиссер. Да и у кого ж еще спросить-то, как не у цвета нации, российской интеллигенции…

С этими словами он буквально физически затолкал меня в маленький, мест на пятьдесят, зальчик и чуть ли не силой усадил в последнем, расположенном, однако, близко к рампе ряду. Насколько я мог судить, на сцене уже происходило какое-то действие. Хотя, если быть точным, то не происходило, а как бы собиралось произойти. Два актера замерли в статичных позах, словно ждали нашего появления, или, что тоже возможно, с такой немой длинноты эта мизансцена и должна была начинаться. Неподвижность героев объяснялась тем, что сидевший боком к залу следователь уже задал свой вопрос, а стоявший у стены заключенный не спешил на него отвечать. Судя по скупым декорациям, дело происходило в тюрьме, о чем свидетельствовали решетка на окне и убогая обстановка камеры, состоявшая из обшарпанного стола и стула, на котором и помещался офицер. Тут же лежала его синяя фуражка с малиновым околышем. Что ж до арестанта, то он с трудом держался на ногах. Худое лицо в кровоподтеках несло на себе очевидные следы побоев. Грим был положен настолько искусно, что с расстояния в несколько метров синяки и ссадины невозможно было отличить от настоящих.

- Дело происходит в России в одна тысяча девятьсот двадцать девятом году, - зашептал мне прямо в ухо Кузякин. От исходившего от него аромата брильянтина меня только что не тошнило. – Внутренняя тюрьма Лубянки, - продолжал переводчик: - Следователь – Агранов, назначен в конце октября начальником секретного отдела ОГПУ…

Судя по всему, Кузякин собирался еще что-то добавить, но тут фигура офицера за столом ожила, он поднял от лежавшей перед ним бумаги голову:

- Ну так как, Блюмкин, будешь продолжать играть в молчанку?..

Голос Агранова был хрипл от усталости. Слова его не произвели на арестованного ни малейшего впечатления. На какое-то время в зале снова воцарилась тишина. Не могу сказать, как добился этого неизвестный мне режиссер, но ощущение театра исчезло, я как бы находился в тюремной камере и был свидетелем происходившего допроса.

Блюмкин облизал разбитые, пересохшие губы, но не произнес ни звука.

- Не хочешь говорить, ну – ну!.. - подытожил следователь, покачав укоризненно головой.

- А зачем, - пожал плечами арестованный, - Лиза вам и так все выложила…

Только тут я заметил, что на его руках - он держал их перед собой - были наручники. Сидевший рядом Кузякин завозился в кресле, намереваясь встрять со своими пояснениями, но я толкнул его локтем, чтобы не мешал. Внутри у переводчика что-то утробно екнуло и он умолк так и не успев ничего произнести. Жаль только не навеки.

- А ты как думал? – откинулся на спинку стула Агранов. Усмехнулся: - Тебя, Яков, без присмотра оставлять нельзя! Мы и так долго терпели твои выходки, этого, надеюсь, ты отрицать не станешь. Убийство Мирбаха простили, - начал он загибать пальцы, - операцию на Тибете ты провалил, все сошло тебе с рук, но с Троцким, с Троцким ты, Яков, спутался напрасно. Терпение наше кончилось, сколько веревочка не вейся, а стенки, как говорится, не избежать!

Губы Блюмкина скривились в вымученной, но издевательской улыбке:

- Вам, товарищ Агранов, виднее…

- Это точно! – следователь закурил, бросил коробку папирос на стол. Тон его изменился, стал едва ли не дружеским: – Скажи-ка мне, Яков, тогда, на Тибете, ты ведь Шамбалу так и не нашел? Тебя же за этим посылали…

Смотревший до того в пол арестованный вскинул бритую голову и бросил быстрый взгляд, но не на следователя, а на папиросы. С расстояния нескольких метров я прекрасно рассмотрел вспыхнувшую в его заплывших от побоев глазах звериную злобу. Воспользовавшись возникшей паузой, неугомонный Кузякин поспешил с комментарием:

- Блюмкина выдала его любовница, сотрудница иностранного отдела ОГПУ Лиза Розенцвейг, в последствии жена резидентов советской разведки в Англии и США. Участвовала, между прочим, в краже секрета американской атомной бомбы…

Я занес было локоть, но на этот раз переводчик ловко увернулся.

- Дайте, черт вас подери, посмотреть!

Агранов между тем спокойно курил, выпуская в потолок струйки сизого дыма:

- Чует мое сердце, Яков, не дожить тебе до нового года…

- Может и не доживу, - неожиданно легко согласился с ним Блюмкин, – только ведь и ты, Янкель Шмаевич, на этом свете не задержишься! Не могу понять, чему ты собственно радуешься? Меня поставят к стенке сегодня, тебя завтра – велика ли разница?

Голова Агранова дернулась, словно в ожидании удара он весь сжался, но уже в следующее мгновение следователь был на ногах. Набычившись и сжав тяжелые кулаки, он обогнул стол и двинулся на арестованного, однако не успел отвести для удара руку, как дверь со скрипом открылась и в камеру вступил совсем еще молодой парнишка. Я вздрогнул, впился в его лицо глазами. Широкий лоб, поднятые по монгольски скулы, прямой, длинный нос. Очень густые волосы коротко стрижены, торчат во все стороны ежиком. Плечи чуть приподняты, тонкая талия перетянута широким ремнем с кобурой. Нет сомнений - он! Боковым зрением я видел с каким вниманием вглядывается в меня Кузякин.

- Товарищ Агранов, - произнес парень звонко, - вас просит срочно зайти товарищ Бокий! Глеб Иванович ждет…

Нет, голос, пожалуй, не дядин. Хотя с той поры прошла хренова туча времени, разве теперь разберешь. Сердце колотилось, как бешеное, я утер взмокший лоб платком. Передо мной всего лишь сцена из спектакля, убеждал я себя и сам же себе не верил, так похож был актер на старика.

Следователь замер, обернулся. С плоского, неприятного лица на меня глянули обведенные кругами усталости, напряженные глаза. Казалось, Агранов колеблется. Наконец решившись, направился быстрым шагом к двери, но, не доходя до нее, приостановился, мотнул головой в сторону арестованного:

- Присмотри за ним! Близко не подходи, Яков обучен таким штучкам, что не успеешь нажать на курок…

И вышел из камеры.

Трудно было не заметить, что в новой для него роли охранника парнишка чувствовал себя неуютно. Не зная что теперь делать, он зашел за письменный стол, а точнее, отгородился им от заключенного. Расстегнув кобуру, передвинул ее удобнее под руку. Наблюдавший за этими манипуляциями Блюмкин криво улыбался. Прошло, наверное, с минуту, в течение которой Яков напряженно прислушивался, прежде чем решился заговорить. Спросил коротко:

- Знаешь, кто я?

- Да! – так же сдержанно ответил парень.

- Меня скоро расстреляют, - продолжал Блюмкин бесцветным тоном, каким от нечего делать говорят о погоде, – за дело или нет, не в том суть. Есть одна вещь, которую я не могу унести с собой, а оставить ее кроме тебя некому…

С трудом переставляя ноги он двинулся к юноше. Тот, испуганный его приближением, отступил к стене и выдернул из кобуры револьвер. Ствол его следил за каждым движением арестованного, но Блюмкин не обращал на это внимания. Остановившись у стола, он извернулся всем тело и запустил скованные в кистях руки в карман потрепанной блузы. Вытащил на свет нечто напомнившее мне пилюлю и выронил ее на испятнанную чернилами столешницу. Разворачиваясь на ходу, она покатилась и оказалась плотно свернутой полоской бумаги. Так же не спеша Яков вернулся к стене и, привалившись к ней спиной, опустился на пол. Вид у него был измученный и безразличный, как у человека, отряхнувшего пыль мира сего с ног своих.

- Они правы, Шамбалы я не нашел... – голос звучал глухо, казалось, каждое слово достается ему ценой колоссальных усилий, - но и скитался по Тибету не напрасно. Написанное выучи наизусть, а бумагу уничтожь. Если кому проболтаешься, не доживешь до вечера. Место найти нетрудно, но сразу ничего не предпринимай. Выжди, затаись. Сам хотел там отсидеться, но… - Блюмкин сделал попытку улыбнуться, - как видишь, не успел…

Юноша не сдвинулся с места. Арестант лишь пожал плечами:

- Как хочешь, только, что не читал записку тебе никто не поверит! А это смерть…

За дверью послышались приближающиеся шаги.

- Наган-то спрячь!

Мгновенно сунув револьвер в кобуру, парень метнулся к столу и зажал бумажку в кулаке. Дверь начала открываться…

Под потолком зрительного зала вспыхнула большая хрустальная люстра. Я зажмурился. Вскочивший на ноги Кузякин бесцеремонно тянул меня за рукав, повторяя на все лады, что время позднее, нас наверняка ждут и неплохо было бы поторопиться. Что происходило на сцене я уже не видел. Обернулся в дверях, когда за спиной грохнул выстрел. Стоявший у стены Блюмкин конвульсивно дернулся, и начал сползать на доски пола. Из дыры в его голове тонкой струйкой вытекала кровь. От такой натуралистичности мне стало сильно не по себе, но переводчик будто этого и не заметил.

- Сик транзит глория мунди! – приговаривал он, спеша впереди меня по коридору и тем показывая путь. – Агранов оказался прав, до нового года Блюмкин не дотянул, двенадцатого декабря, как помнится, и расстреляли. Яков, в свою очередь, тоже был прав: Агранова, а заодно уж и Бокия, пустили в расход в тридцать седьмом. Как видите, - улыбнулся Кузякин, и улыбка эта показалась мне на редкость дикой, - все правы, такая уж у нас правильная страна! Виноватых, – продолжал он склабиться, - нет и искать их не надо, тогда к общему благу все славненько и устроится…

У высоких, блестевших белым лаком дверей переводчик остановился и на манер циркового зазывалы сделал приглашающий жест рукой. Распахнул разом обе створки:

- Прошу!


Сам тоже вступил в ярко освещенный обеденный зал и потрусил легкой побежечкой к направлявшемуся ко мне неопределенного возраста мужчине, за спиной которого почтительно и пристроился. Де Барбаро – больше некому и быть – шел степенно, распахивая на ходу объятия и радостно, словно старому знакомому, улыбаясь. Он был плотен, лыс и, как многие рано потерявшие волос, носил на мясистом лице растительность, но не банальную бородку, а смыкавшиеся под массивным подбородком пышные бакенбарды. Само же лицо отличалось крупностью черт и здоровым цветом кожи, с которыми контрастировали маленькие, в окружении набрякших век глаза. Казалось, их позаимствовали у человека иной, отнюдь не мясной породы. Под стать крупной голове смотрелось и основательное тело. Росту весьма среднего, оно было широко в плечах и мускулисто, чего не мог скрыть отлично сшитый смокинг. Ослепительную белоснежность манишки подчеркивала черная бабочка.

- Месье Дорофеефф, же сви трезере де ву вуар! – пропел он глубоким баритоном и прихватил меня, словно клешнями, за руку.

- Господин де Барбаро, - затараторил, сладко улыбаясь, Кузякин, - выражает радость видеть вас, дорогой Глеб Аверьянович, и надеется…

Слова о надеждах аристократа вертлявый переводчик добавил уже от себя и слушать их я не стал. Не нуждался в переводе и сам де Барбаро, отодвинув движением руки Кузякина, он повел меня в угол небольшого зала, где нас уже поджидал уставленный бутылками стол. Рядом в белом пиджаке и перчатках переминался с ноги на ногу официант, не замедливший налить мне в стакан добрую порцию хорошего виски. Сделано это было очень своевременно. Театральная постановка не отличалась легкостью и беззаботным весельем, в связи с чем мой организм требовал немедленной релаксации, но и надсаживаться по части алкоголя с моей стороны было бы неосмотрительно. Обходительные манеры сладкоголосого виконта подтверждали мою догадку: речь этим вечером пойдет о деньгах, а они требуют к себе трезвого отношения. Гнусный переводчик вертелся тут же, лопоча что-то по очереди на двух языках, однако к моей радости быстро выяснилось, что в услугах его нет никакой надобности.

- Мон ами месье Дорофеефф, - произнес де Барбаро, держа в руке рюмку с аперитивом, но к нему не прикасаясь, и тут же перешел на довольно сносный русский, - вы не представляете себе, как я счастлив вас видеть!

На гладком, упитанном лице француза действительно появилось нечто напомнившее мне маску удовольствия, но только не в его устремленных на меня оценивающих глазах. Впрочем, чем вызван этот неожиданный прилив счастья виконт пояснять не стал, а о пьесе и моем впечатлении, вопреки ожиданиям, даже не заикнулся. Поправил легким движением и без того пышные, тщательно расчесанные бакенбарды и заговорил о капризах погоды и о том, как искренне он любит Россию и все русское. Не прерывая этой благостной до полной бессмысленности беседы, мы и переместились за обеденный стол, где остались с ним с глазу на глаз. Если не считать суетившихся вокруг официантов. А их принимать во внимание приходилось, поскольку, как известно, в присутствии обслуживающего персонала серьезные разговоры не ведутся. Следуя этой мудрой традиции, мы исчерпали тему исторической близости наших стран и плавно перешли к обсуждению национальной кухни Франции, а от нее уже рукой было подать до привычек и обычаев всех без исключения народов мира. Эти упражнения в пустословии сильно напоминали старт трековых гонок, когда спортсмены, балансируя на велосипедах, выясняют у кого крепче нервы. Искусство выжидать всегда считалось одним из самых сложных и оба мы были в нем далеко не новички, но однажды я все же перехватил на себе нетерпеливый взгляд моего визави. В ту долю секунды, когда глаза наши встретились, мне страшно захотелось ему подмигнуть, но я ограничился сдержанной улыбкой.

К сути дела де Барбаро перешел лишь за десертом. Отослав официантов, он собственноручно разлил по пузатым рюмкам коньяк и придвинулся ближе к столу. Я же, как если бы пытался сохранить разделявшую нас дистанцию, откинулся на спинку стула и позволил себе ослабить узел модного галстука.

- Дорогой Глеб Аверьянович, - произнес виконт на чистейшем русском языке, постепенно улучшавшемся по мере увеличения количества выпитого, - право не знаю с чего и начать! Вы не новичок в бизнесе и поймете меня правильно, если я скажу, что, готовясь к этой встрече, мы познакомились с состоянием дел в вашей компании…

Значит, все – таки, бизнес, отметил я с удовлетворением, чувствуя себя отчасти провидцем. Говоря «мы», он наверняка имел в виду моих партнеров по сделке, так что сейчас я услышу, как эти проходимцы собираются надуть собственное правительство. К такому продолжению беседы я был более, чем готов. Продавая в Брест-Литовске родину, дедушка Ленин учил нас искусству компромисса и, как наследник великих традиций, я не мог позволить французу обманывать только свое государство. Если же виконт независим и имеет место элементарное совпадение по времени, то аристократ наверняка будет склонять меня помочь ему выйти со своими безделушками на наш безразмерный рынок. Этот вариант меня так же устраивал и сулил барыши. В конце концов археологи тоже люди и ничто человеческое им не чуждо, решил я и приготовился слушать.

Де Барбаро продолжал:

- Надо отдать вам должное, вы прочно стоите на ногах, но дополнительные финансовые вливания вам отнюдь не помешали бы…

- А вы знаете случай, когда деньги пошли бизнесу во вред? – усмехнулся я, ставя демагога на место.

Однако эта реплика отскочила от него, как теннисный мячик от стенки. По сути же француз был совершенно прав. Деньги делают деньги, этот всемирный закон тяготения капитала еще никто не отменял, тем более, что момент для инвестирования выдался удачный. Будь у меня на руках хорошие бабки, я мог бы значительно раздвинуть рамки поля, на котором играла в борьбе с конкурентами созданная мною команда. Мысль просквозила молнией, в то время, как выражение моего лица, если о чем-то и свидетельствовало, то лишь о полнейшем равнодушии. По написанному на нем спокойствию – я многократно это проверял – оно уступало разве что египетскому сфинксу, да и то вряд ли. Могу сказать без ложной скромности, что в ведении переговоров я большой дока. Главное здесь не дать слабину и не показать партнеру, что в тебе есть хоть что-то человеческое. Полезно также с самого начала заставить его оправдываться, пусть по мелочам, что подсознательно подтачивает уверенность в собственных силах. Не давая де Барбаро открыть рта, я сразу же перешел в наступление. Спросил, поигрывая серебряным ножом для фруктов и не скрывая язвительной улыбки:

- Можно ли понять ваши слова в том смысле, что вы предлагаете мне долгосрочный кредит под нулевые проценты?..

Бред сивой кобылы в знойный полдень показался бы куда более разумным, чем это мое предположение. Фактически оно означало, что старина де Барбаро приехал в Москву, чтобы быть ограбленным, но, к моему удивлению, это ни в малой мере его не смутило и не вызвало протеста. Более того, француз даже потер руки, как если бы предвкушал чрезвычайно выгодную для себя сделку:

- Именно, мон ами, именно! Вы, господин Дорофеефф, на редкость проницательный человек, с вами одно удовольствие иметь дело… - зажав в кулаке хрустальную рюмку, он полез со мной чокаться. – Только заем… - виконт сделал кислую физиономию, - заем рано или поздно придется возвращать, а это неприятно. Как говорит русская пословица: берешь чужие деньги и не надолго, а отдаешь свои и навсегда! – хохотнул радостно, но тут же смешок оборвал. Поднял на меня холодные, жестокие глаза: - Я хочу перекупить у вас наследство вашего дяди. Целиком!

Даже при моей тренированности и отменной выдержке я чуть не свалился со стула. Не знаю, что могло бы изумить меня больше, чем эти слова. Час от часу не легче, пронеслось галопом у меня в голове, кто бы мог предположить, что этот респектабельный с виду джентльмен окажется на поверку психом! Однако закавыка состояла в том, что на душевнобольного де Барбаро совершенно не походил. Если бы постороннему наблюдателю пришлось выбирать, кого из нас двоих отправить в психушку, первым кандидатом на место в палате номер шесть наверняка оказался бы я. Но предложение, если этим деловым термином можно в данном случае воспользоваться, было сделано и на него следовало как-то отвечать.

Я достал из кармана сигареты и протянул открытую пачку виконту, но тот предпочел свои черного табака сигариллы. Видя, что я откровенно тяну время, спросил:

- Вы ведь получили наследство, не правда ли?

Тон вопроса был настолько утвердительным, что отрицать очевидный факт не имело смысла, но и подтверждать его мне не хотелось, поэтому я ограничился неопределенным жестом руки. Источником осведомленности де Барбаро, скорее всего, был вертлявый господин Кузякин, которого, как теперь стало ясно, я недооценил. Не мог заезжий француз без посторонней помощи раскопать такие подробности моей скромной биографии. Оставалось только услышать, что от меня ушла жена и номера моих зарубежных счетов, и можно было сдаваться на милость победителя. Но до этого дело не дошло. Виконт напряженно молчал, буравя меня взглядом маленьких, упорных глаз, я же лихорадочно соображал, что именно в наследстве старика могло его привлечь. Оно и состояло-то из одной двухкомнатной квартиры, правда в центре Москвы. На кой черт она понадобилась виконту? Это же в чистом виде бред! Зачем такая мелочь человеку, способному снять целый особняк?..

Превратно оценив причину моего молчания, де Барбаро понизил голос:

- Все останется антре ну! Вы не можете не понимать, что это в наших интересах не меньше, чем в ваших…

Естественно, не понимать я не мог, хотя не понимал ни хрена. Неплохо было бы знать о чем это мы тут разговоры разговариваем, думал я, делая морду кирпичом. В такие вот моменты полнейшей неопределенности очень полезно придать себе значимости. Я лично знаком с несколькими парнями, кто, пользуясь одним этим приемом, сделал в государственных структурах очень неплохую карьеру. Впрочем, тут и говорить не о чем, достаточно взглянуть на наших славных парламентариев, как на ум приходит потертый временем трюизм: цирк уехал, клоуны остались. Но что меня действительно беспокоило, так это прозвучавшая в словах виконта плохо скрываемая угроза. А она таки прозвучала!

По-видимому, француз был любитель огорошить человека, потому что без всякой подготовки довольно гнусным голосом поинтересовался:

- Вам спектакль понравился?.. – и как-то очень по-свойски мне подмигнул.

Если раньше я не понимал ни хрена, то теперь не мог понять и того, к пониманию чего надо стремиться. Спектакль?.. Причем здесь спектакль? Мы, кажется, говорили о наследстве – по крайней мере де Барбаро – а вовсе не об искусстве.

- Вещичка забавная!.. Нечто вроде современной трактовки темы графа Монте Кристо. Этот, как его…

- Блюмкин! - подсказал де Барбаро с готовностью. Похоже было, виконт лучше меня знал, что я имею в виду.

- Именно! Судя по всему, он передал в руки паренька какие-то сокровища. Интересно было бы знать, как будут дальше развиваться события…

На мясистое лицо француза выплыла весьма двусмысленная улыбочка:

- Бьен сюр, месье Дорофеефф, бьен сюр, чрезвычайно интересно! Только будет вам, Глеб Аверьянович, разводить турусы на колесах! Вам ли не знать чем закончилась встреча Блюмкина с вашим дядей…

Так прямо, без обиняков, и врезал! Открытым текстом! И это, как оказалось, было далеко еще не все, а только самое начало. Лицо де Барбаро налилось кровью, взгляд стал тяжелым, как смертный грех. Он продолжал:

- Разыскать эти, с позволения сказать, сокровища вы нам и поможете! Если сами их еще не нашли, в чем я очень сомневаюсь…

Мысль моя билась о черепную коробку с такой силой, что над притихшей Москвой должно быть плыл малиновый звон. Значит, я и помогу?.. – повторял я про себя, как сомнамбула. – Кому помогу?.. Нам... то есть им!.. Тем, о ком я ничегошеньки не знаю и век бы их не видал. В таком случае может быть я поторопился похерить идею о доме скорби?.. Может быть где-то под Парижем случился недосмотр и псих из богатеньких рванул к нам в Россию на отдых? И ведь правильно сделал, потому как узнать его в местной тусовке не представляется возможным. Неужели осведомленным французским ребятам не известно, что жизнь свою старик прожил очень скромно и ни о каких сокровищах не может быть и речи?..

Разговор наш, и без того не слишком осмысленный, медленно, но верно сползал к полному абсурду. Самое время было выходить из игры, а пока стоило, как в шахматах, сделать промежуточный ход и посмотреть, чем на него ответит противник. Будь у меня привычка носить в жилетном кармане монокль, вставил бы его сейчас в глаз и, глядя на виконта свысока, поинтересовался, кого он, собственно, представляет. Но стеклышка под рукой не оказалось, поэтому, спрашивая, я лишь поднял недоуменно брови.

И вопрос мой попал в десятку. Де Барбаро заерзал на стуле и как-то даже стушевался. Откашлялся в кулак:

- Ну, скажем, группу заинтересованных и весьма влиятельных лиц!

И испытующе на меня посмотрел. Я поспешно отвел глаза. Первое правило в наше беспокойное время - не встречаться с сумасшедшими взглядом, мол вы, ребята, живете в своем мире, а я в своем и у нас нет и не может быть точек соприкосновения. И все было бы хорошо, и даже объяснимо, только версия дня открытых дверей в Парижском доме скорби не выдерживала проверки. К моему большому сожалению в нее не вписывался гнида Кузякин. По всем человеческим меркам, сколь бы ни были они гнусны, переводчик мог служить эталоном адекватности.

- Между прочим, найти актера на роль вашего родственника оказалось очень непросто, - воспрял тем временем духом де Барбаро и продолжал уже с ноткой игривости в голосе: - Как вы должно быть поняли, мы все знаем! Может быть хватит ломать комедию, назовите вашу цену и ударим по рукам…

Цену?.. Это можно! Это с нашим превеликим удовольствием, тут мы большие мастера! Хотелось бы только знать что именно я этому проходимцу продаю:

- Видите ли, виконт… - нахмурился я и где-то даже посуровел лицом, - вы не ребенок, поэтому игры тут, действительно, неуместны. Речь может идти об очень существенной сумме и у меня нет уверенности…

Тут я со значением умолк и посмотрел на де Барбаро едва ли не сочувственно, как на человека, который не может себе позволить желанную, но очень дорогую игрушку. Уловка старая, как мир, но работает безотказно. Намекая на несостоятельность своего визави, ты, в то же время, выказываешь ему свою симпатию, что не дает бедолаге возможности на тебя обидеться.

Француз, как и следовало ожидать, завелся с пол-оборота. Выпятил грудь, которая и без того напоминала затянутую в смокинг бочку, и высоко поднял тяжелый подбородок, отчего стал похож на отрастившего бакенбарды бульдога:

- Считайте, что в средствах мы не ограничены!

Мячик снова оказался на моей стороне. Если предположить, что речь все таки идет о квартире, - прикидывал я, поскольку ничто иное на ум не приходило, - то ее рыночная стоимость вряд ли превосходит тысяч четыреста, ну пятьсот, долларов, и это в лучшем случае. Однако что-то во мне говорило, что никаких цифр называть не стоит. Исходную оценку предпочтительно получить от партнера по сделке, это открывает дополнительные возможности.

Промокнув салфеточкой губы, я смял ее и положил на стол, что должно было означать: вечер закончен и я собираюсь откланяться:

- Спасибо, виконт, за удовольствие познакомиться с вами! Прошу извинить, но я еще не решил, буду ли вообще что - либо продавать. По крайней мере не сейчас. Вы понимаете, горечь утраты и все такое, должно пройти время…

Кинув в рот дольку апельсина, я начал ее жевать, как вдруг почувствовал, что мою руку сжимает железная клешня де Барбаро. Навалившись грудью на стол, он прохрипел:

- Десять миллионов! Наличными!

Я едва не подавился. Когда-то, учась в институте, я подвязался в студенческом оперотряде, пока эту блажь мне физически не вышибли их головы. Вспомнив уроки милицейского старшины, крутанул кисть в сторону большого пальца грубияна и вырвался на свободу. Дальше по инструкции следовало двинуть обидчика в морду, но я предпочел промочить пересохшее горло. Легким движением поправил галстук. Судя по выражению налившихся кровью глаз, деньги у виконта были, и деньги немалые. Мои губы сами собой сложились в подобие улыбки, если и напоминавшей что-то, то исключительно лезвие бритвы.

Француз все понял без слов и, отринув аристократическую учтивость, резко перешел на «ты»:

- Дурак, тебе же не дадут этим воспользоваться!

- Н-ну, - протянул я, давая понять, что, если чем-то и шит, то отнюдь не лыком, - это мы еще посмотрим!

Впрочем, возможно, погорячился. Конфликт с многочисленной дворней виконта не входил в мои ближайшие планы. Пусть это и проявление эгоизма, но мне очень хотелось покинуть пределы гостеприимного дома живым и, по возможности, здоровым. Приходилось учитывать и то, что я давно уже вышел из хорошей спортивной формы, а бег на длинные дистанции даже в лучшие времена не входил в число моих любимых видов легкой атлетики.

- Двадцать! – выдавил из себя де Барбаро и поднялся на ноги.

Я последовал его примеру. Отодвинул в сторону стул. Всегда приятно иметь достаточно пространства для маневра. Какое-то время мы молча стояли друг против друга. Я был почти на голову выше француза, хотя он килограммов на десять меня тяжелее. Самое время было позаботиться об отходе на заранее подготовленные позиции:

- Пятьдесят! На счет в швейцарском банке. Без права отзыва.

Интересно, что должно храниться в квартире, что стоит таких бешеных денег? Полный набор государственных тайн? Да за одно это предположение старик убил бы меня на месте и в землю закопал, и надпись написал… Золото в слитках? Дом кирпичный, мало ли из чего можно делать эти самые кирпичи… Тогда что?..

- Хорошо, – согласился де Барбаро, - при условии, что вы единственный наследник!

Я вложил в улыбку все отпущенное мне природой ехидство:

- Неужели вы не верите вашему цепному Кузякину? Он же гарантировал это с копией завещания в руках!

По лицу виконта я понял, что угадал все, и в деталях. Виконт даже покраснел, что не случалось с ним с раннего детства, когда его застали подглядывающим за раздевавшейся кузиной. Или не кузиной, что дела не меняет. Вот, оказывается, каков ты, друг мой Кузякин! – усмехнулся я про себя. – Интересно было бы знать на кого ты еще работаешь. Теперь, когда переговоры перешли в область откровенного сюра, я почувствовал себя лучше. Игра напомнила мне русский бизнес начала девяностых, когда важны были даже не «бабки», а будоражащее воображение чувство причастности к новому миру. В то далекое и где-то даже романтическое время деньги еще не успели заслонить собой мир, это случилось с нами позже. Пятьдесят миллионов полновесных американских долларов?.. С таким же успехом я мог бы запросить сто или, что мелочиться, миллиард – этого бобла мне все равно не видать! Речь теперь идет о другом, о том, чтобы вырваться отсюда на свободу. Но игра продолжалась и, как профессиональный игрок, я должен был довести свою роль до конца:

- Если вам окажется мало дядиной квартиры, - посмотрел я в глаза аристократа, - готов по сходной цене уступить свой дом! Думаю, миллионах на шестистах сговоримся…

Уж и не знаю, шутил я или говорил серьезно, но в любом случае чувство юмора виконту изменило и остроумия моего он в полной мере не оценил. Прищурился зло, обиженно выпятив нижнюю губу:

- Бросьте ерничать, Дорофеефф, вы не представляете насколько серьезно обстоит дело! Квартиру можете оставить себе, она никого не интересует. И не пытайтесь водить нас за нос, ваши шутки плохо кончатся…

Этот новый поворот нашего задушевного разговора мне не понравился:

- Возможно я слишком мнительный, но у меня такое чувство, что вы мне угрожаете?..

- Предупреждаю! – в тон вопросу подчеркнуто любезно пояснил виконт и похлопал меня приятельски по плечу. – Нам, мон шер ами, было бы значительно проще вас выкрасть и заставить говорить, но, как истинные джентльмены, мы предлагаем вам честную сделку. Тем более, что воспользоваться завещанием дяди вам действительно не дадут и кроме неприятностей оно ничего не принесет…

- Похоже, уже приносит… - улыбнулся я, стараясь придать разговору шутливо - светский тон. Как бы ни сложились дальше наши отношения, а расставаться надо на дружеской ноте.

- Ну, разве это неприятности?.. – как-то очень по-доброму улыбнулся де Барбаро. - Настоящие проблемы у вас впереди! Как только бумаги окажутся в наших руках, вас тут же оставят в покое…

И было бы славно, если бы покой этот оказался не приемным и еще лучше, если не морга, - добавил я мысленно, искренне желая, чтобы так все и получилось. Видно, в мои расчеты вкралась ошибочка. Слишком хорошо думал я, прекраснодушный, об археологах, а они, оказывается, способны смотреть человеку в глаза и обещать вышибить из него последние мозги. Вспомнились мне и другие слова моего профессионально компетентного приятеля. Риск, конечно, был – черт его знает, что мы тут, скрипя челюстями, обсуждаем - но уж больно хотелось поставить зарвавшегося французика на место.

- Скажите, виконт, - поинтересовался я самым любезным тоном, каким говорят о вещах исключительно приятных, - на Дону-то, кажется, вы ничего так и не нашли?..

Де Барбаро вздрогнул и наградил меня таким ненавидящим взглядом, от которого на рейде запылали бы вражеские корабли. Знать, попал в самую точку! - поздравил я себя непонятно с чем и готов был продолжить мучительство, но вовремя спохватился. Внутренний голос к этому времени уже охрип кричать, что давно пора делать ноги, и я решил к нему прислушаться. Разговор себя исчерпал, передавать приветы общим знакомым надобности не было. Однако мы продолжали стоять, буравя друг друга глазами, причем де Барбаро взирал на меня так, будто стремился разглядеть, что происходит в моей бедной голове. А там, как это ни печально, не происходило ничего. Разве что пришла на ум французская присказка: кто поживет, тот и посмотрит. А посмотреть, чего уж тут скрывать, мне хотелось.

Я протянул виконту руку:

- Рад, что мы договорились! Счет в швейцарском банке откроете на мое имя. Встречаемся здесь же в следующую пятницу, и попрошу без глупостей! Мы честные люди и должны доверять друг другу, поэтому я приму все возможные меры предосторожности…

- В понедельник, – поправил меня француз, - встречаемся в понедельник!

- Отлично, - согласился я, не задумываясь, - в среду вечером на этом же месте! И сделайте одолжение, берегите себя! Не каждый день мне предлагают сто миллионов…

Де Барбаро буквально светился улыбкой:

- Пятьдесят! – толкнул он меня дружески кулаком в грудь и, словно напутствуя блудного сына, пожелал: - Вы тоже, месье Дорофеефф, постарайтесь дожить до среды! И не вздумайте пускаться в бега, в вашей стране да с нашими возможностями дело это бесперспективное…

На этой радостной ноте и расстались.



Появившийся будто из под земли прилизанный Кузякин повел меня по коридору к выходу, но так, чтобы я успел заглянуть в стоявшую открытой дверь зрительного зала. Там, на сцене, привалившись к кирпичной стене задника, лежало в луже крови тело Якова Блюмкина и выглядело оно, надо признаться, чертовски естественно…