Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ницше Борец против своего времени ga 5 Перевод с немецкого И. Маханькова




страница1/12
Дата28.06.2017
Размер2.19 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


Рудольф Штейнер


Фридрих Ницше
Борец против своего времени

GA 5


Перевод с немецкого И. Маханькова

СОДЕРЖАНИЕ.


Предисловие к 1-му изданию

Сочинения Ницше

I. Характер

II. Сверхчеловек

III.Ход развития Ницше
ДОПОЛНЕНИЯ.

Философия Фридриха Ницше как психопатологическая проблема

Личность Фридриха Ницше и психопатология

Личность Фридриха Ницше. Мемориальная речь

Из книги «Мой жизненный путь» XVIII
ПРИЛОЖЕНИЕ.

«Так называемое» возвращение одного и того же у Ницше

Геккель, Толстой и Ницше

К новому изданию 1963 г.



Примечания переводчика
ПРЕДИСЛОВИЕ К 1 - МУ ИЗДАНИЮ
К тому времени, когда шесть лет назад я познакомился с творчеством Фридриха Ницше, во мне уже сформировались идеи, аналогичные характерным для него. Независимо от него и иными путями, я пришел к воззрениям, созвучным тем, которые мы находим в его «Заратустре», «По ту сторону добра и зла», «Генеалогии морали» и «Сумерках богов». Уже в моей небольшой книжке «Очерк теории познания гётевского мировоззрения», увидевшей свет в 1886 г., нашел отражение тот же самый строй мыслей, что и в названных сочинениях Ницше.
Вот причина, по которой я ощутил в себе призвание набросать живую картину мира представлений и восприятий Ницше. Полагаю, такой образ будет наиболее схож с оригиналом в том случае, если создавать его на основании упомянутых последних его трудов. Именно так я и поступил. Более ранние сочинения Ницше характеризуют его как искателя. В них он предстает перед нами как человек, неустанно стремящийся вверх. В последних работах мы видим его достигшим вершины, соответствующей той высоте, что отвечает изначально ему присущей духовной конституции. В большинстве работ о Ницше, опубликованных до сих пор, это развитие представлено так, словно на разных этапах писательской карьеры он имел воззрения, которые в большей или меньшей степени разнились между собой. Я же попытался показать, что и речи не может быть о смене воззрений в случае Ницше, но исключительно лишь о восходящем движении, о естественном развитии личности, которая в период написания первых сочинений еще не отыскала соответствующей ее позициям формы выражения.
Конечной целью деятельности Ницше оказывается изображение типа «сверхчеловека». Охарактеризовать этот тип — вот в чем виделась мне одна из основных задач моего собственного сочинения. Мой образ сверхчеловека оказывается полной противоположностью того искаженного представления, что создан книгой г-жи Лу Андреас-Саломе, в настоящий момент наиболее популярной среди всех, посвященных Ницше. Невозможно было запустить в обращение ничего менее отвечающего духу Ницше, нежели то мистическое чудовище, в которое превратила сверхчеловека г-жа Саломе. Моя книга с полной ясностью показывает, что в идеях Ницше нет ни следа мистики. Я вовсе не стал тратить силы на опровержение утверждения г-жи Саломе, что на идеи, высказанные Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое», оказали влияние высказывания Пауля Ре, автора «Психологических наблюдений», «Происхождения этических восприятий» и др. Столь посредственный мыслитель, как Пауль Ре, вообще не мог оказать на Ницше сколько-нибудь существенного влияния. Да и теперь я не стал бы касаться этих моментов, когда бы книга г-жи Саломе не внесла столь значительный вклад именно в распространение прямо-таки гнусных воззрений на Ницше. Фриц Кёгель, замечательный издатель сочинений Ницше, не оставил камня на камне от этой, с позволения сказать работы, в журнале «Магазин фюр литератур».
В завершение этого краткого предисловия не могу не высказать сердечнейшей благодарности г-же Фёрстер-Ницше, сестре Ницше, за множество дружественных знаков внимания, оказанных ею на протяжении работы над моим опусом. Незабываемым часам, проведенным в «Архиве Ницше» в Наумбурге, я обязан настроением, вдохновившим нижеизложенные идеи.
Веймар, апрель 1895 года

Р. Штейнер


СОЧИНЕНИЯ НИЦШЕ
Для удобства читателя здесь приведены вышедшие до сих пор и попадающие в поле зрения моих рассуждений работы Ницше, с прибавлением года их выхода в свет.

Рождение трагедии. Или: Греческий дух и пессимизм. 1-е изд. вышло в 1872. Новое издание с предпосланным эссе «Проба самокритики» появилось в 1886.

Несвоевременные размышления. Часть первая: Давид Штраус, исповедник и автор. 1-е изд. 1873. Часть вторая: О пользе и вреде истории для жизни. 1-е изд. 1874. Часть третья: Шопенгауэр как воспитатель. 1-е изд. 1874. Часть четвертая: Рихард Вагнер в Байрейте. 1-е изд. 1876.

Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободомыслящих, том 1.1-е изд. 1878. Новое издание с предпосланным ему предисловием появилось в 1886.

Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободомыслящих, том 2. Две части этой книги: «Воззрения и высказывания разного рода» и «Странник и его тень» были опубликованы вначале как отдельные книги. Первая появилась в 1879 под заглавием: «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободомыслящих. Приложение: Воззрения и высказывания разного рода», вторая — в 1880. В 1886 обе части были объединены в одном томе, снабженном вступлением, под заглавием: «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободомыслящих. Том 2. Новое издание с вступлением».

Утренняя заря. Рассуждения об этических предрассудках. 1-е изд. 1881. Новое издание с предисловием 1887.

Веселая наука. («La gaya scienza»). 1-е изд. 1882. Новое издание с предисловием 1887.

Так говорил Заратустра. Вначале части появлялись по одной: 1-я часть — 1883. 2-я часть — 1883. 3-я часть — 1884. Первое полное издание, включившее все три части, вышло в 1886.4-я часть появилась в 1885 к количестве 40 экз. исключительно для друзей и лишь в 1891 вышла в свет в качестве 1 -го издания.

По ту сторону добра и зла. Прелюдия философии будущего. 1-е изд. 1886.

О происхождении морали. Памфлет. 1-е изд. 1887. Случай Вагнера. Проблема музыканта. 1-е изд. 1888.

Сумерки богов или Как философствовать при помощи молота. 1-е изд. 1889.

Ницше против Вагнера. Из досье психолога. Сочинение впервые вышло в свет в собрании сочинений в 1895. Напечатано в 1888, однако в продажу так и не поступило.

Антихрист. Очерк критики христианства. Первая книга незавершенного сочинения Ницше «Воля к власти». Впервые напечатано в собрании сочинений (1895)1.

Стихотворения. В собрании сочинений (1895).

Собрание сочинений Ницше в 8 томах вышло в свет в издательстве Науманна в Лейпциге в 1895. В него вошли: «Рождение трагедии», 4-е изд.; «Несвоевременные размышления», 3-е изд.; «Человеческое, слишком человеческое», 1-й и 2-й том, 4-е изд.; «Утренняя заря», 2-е изд.; «Веселая наука»,

2-е изд.; «Заратустра», 4-е изд.; «По ту сторону добра и зла», 5-е изд.; «Происхождение морали», 4-е изд.; «Случай Вагнера», 3-е изд.; «Сумерки богов», 3-е изд.; «Ницше против Вагнера», «Антихрист», «Стихотворения».



Публикация доныне неопубликованных сочинений Ницше, как и черновиков его трудов, фрагментов и т. д. все еще ждет своего часа.
I. ХАРАКТЕР
Сам Фридрих Ницше описывает себя как одинокого мечтателя и любителя ломать голову над загадками, как несовременную личность. Тому, кто шествует такими независимыми путями, как он, «никто не повстречается по пути: как раз с «независимыми путями» это и связано. Никто не появляется, чтобы ему пособить; со всем, что приключается, будь то опасность, случайность, озлобление или скверная погода, он вынужден справляться в одиночку», говорит он в предисловии ко 2-му изданию своей «Утренней зари». И все же нас так и подмывает последовать за этим одиночкой. Мне хочется повторить слова, сказаннные им самим насчет его отношения к Шопенгауэру, уже применительно к моему собственному отношению к Ницше: «Я вхожу в число тех читателей Ницше, которые с первой же прочитанной его страницы со всей определенностью знают, что они прочитают каждую страницу, вышедшую из-под его пера, прислушаются ко всякому его слову. Мое доверие к нему возникло сразу же... Я понимал его, словно он писал именно для меня: выражусь так, понятно, пускай даже мои слова прозвучат нескромно и глупо»2. Можно говорить так и ни в малой мере не ощущать себя «исповедником» мировоззрения Ницше. Да ведь и Ницше был несказанно далек от того, чтобы желать себе таких «исповедников». Вкладывает же он в уста своего Заратустры слова:
«Вы говорите, что веруете в Заратустру? Но побоку Заратустру! Вы — мои исповедники; но побоку всяческих исповедников!
Вы еще не отыскали самих себя; и тут вам попался я. Так-то и поступают все верующие: оттого и грош цена всякой вере.
Так вот, я призываю вас: бросьте меня и отыщите самих себя; и лишь когда вы все от меня отречетесь, я вновь вернусь к вам.»3
Ницше — нисколько не мессия и не основоположник религии; поэтому он вполне может желать обзавестись друзьями своих идей; и он не может желать себе истовых исповедников его учения, которые отказываются от своего «Я», чтобы отыскать — его.
В личности Ницше кроются инстинкты, которым ненавистен весь вообще круг представлений его современников. С инстинктивным отвращением бежит он наиболее важных культурных идей того круга, среди которого рос и развивался; причем происходит это не так, как мы отвергаем утверждение, подметив в нем логическое противоречие, но как избегали бы цвета, доставляющего глазу боль. Отвращение коренится в непосредственном чувстве; при этом осознанные соображения вообще не принимаются в расчет. Ницше не по нраву все, что ощущают прочие люди, прокручивая в голове такие идеи, как «вина», «угрызения совести», «грех», «загробная жизнь», «идеал», «блаженство», «отечество». Инстинктивность неприятия перечисленных идей ставит Ницше в оппозицию и так называемым «свободомыслящим умам» современности. Всем им ведомы рассудочные возражения против «заблуждений старины»; но как редки среди них такие, что могли бы сказать про себя, что это их инстинкты больше с ними не согласуются! Как раз инстинкты-то и играют с современными вольнодумцами коварные шутки. Мышление обретает независимость от традиционных представлений, а вот инстинкты все не могут перестроиться на соответствие этому новому характеру рассудка. Эти «свободомыслящие умы» помещают какое-либо понятие современной науки на место старого представления; но говорят они про него так, что становится понятно: рассудок здесь движется какими-то своими, несовпадающими с инстинктами путями. Рассудок отыскивает праоснову всех явлении в материи, в энергии, в природной закономерности; инстинкты же между тем побуждают к тому, чтобы ощущать в отношении данных сущностей то же самое, что испытывают все прочие люди перед лицом личного Бога. Умы такого рода всячески избегают упрека в отрицании Бога; но делают они это не потому, что их представление о мире приводит их к чему-то такому, что совпадает с каким бы то ни было представлением о божестве, а поскольку они унаследовали от предков качество, заставляющее их испытывать при слове «атеист» инстинктивный ужас. Великие естествоиспытатели подчеркивают, что они не отрицают таких представлений, как Бог и бессмертие, но желали бы их только реформировать в духе современной науки. Их инстинкты также плетутся позади их разума.
Многие из этих «вольнодумцев» отстаивают ту точку зрения, что человеческая воля несвободна. Они утверждают: в определенном случае человек должен действовать так, как того требует его характер и условия, оказывающие на него действие. Но понаблюдав за этими противниками «свободы воли», мы замечаем, что инстинкты этих «вольнодумцев» заставляют их с ужасом отворачиваться от тех, кто совершает «дурные» дела, точно также, как и инстинкты прочих, придерживающихся той точки зрения, что «свободная воля» способна произвольно становиться на сторону добра или зла.
Противоречие между рассудком и инстинктом представляет собой характерную особенность наших «современных умов». Даже в наиболее свободомыслящих умах современности все еще продолжают существовать инстинкты, заложенные в них христианской догматикой. Полную противоположность этого являет здесь натура Ницше. Ему вообще нет нужды размышлять относительно того, имеются ли основания, побуждающие отвергать гипотезу личного мироустроителя. Его инстинктивная гордость слишком велика, чтобы склониться перед чем-то подобным; и поэтому он отвергает любое представление в таком роде. Вместе с Заратустрой он провозглашает: «Выскажу-ка я вам теперь то, что у меня на сердце, други мои: когда бы боги существовали, как мог бы я вынести то, что сам — совсем даже не бог! Так что нет никаких богов»4. В нем нет и следа того, что побуждало бы его говорить о «вине» самого себя или кого-нибудь другого — в связи с каким-либо совершенным деянием. Чтобы установить неприемлемость такой «виновности», ему вовсе нет нужды в теории «свободной» или же «несвободной» воли.
Вот и патриотические чувства немецких соотечественников противны инстинктам Ницше. Он не в состоянии поставить свое восприятие и мышление в зависимость от круга идей народа, внутри которого он родился и был воспитан; точно также — и от времени, в котором живет. В работе «Шопенгауэр» как воспитатель» Ницше пишет: «Сущий провинциализм — разделять убеждения, о которых и слыхом не слышали в каких-нибудь двухстах милях отсюда. Запад и Восток — всего-навсего проведенные мелом линии, которые прочерчивает некто у нас на глазах, дабы насмеяться над нашими страхами и опасениями. «Попробую-ка я добиться свободы», — говорит юноша сам себе; и тут перед ним вырастает то препятствие, что в силу какой-то случайности два народа ненавидят друг друга, или же что море пролегло между двумя какими-то частями суши, или что вокруг этого юноши проповедуется религия, которой и в помине не было пару тысяч лет назад». Чувства, владевшие немцами во время войны в 1870 г., находили так мало отклика в душе Ницше, что «между тем, как над Европой раздавались отголоски канонады сражения при Верте (Worth)», он забился в укромный уголок в Альпах, «весь в размышлениях и парадоксах, а значит, в одно и то же время чрезвычайно обеспокоенный и беззаботный», и записывал свои идеи по поводу греков. А когда несколькими неделями спустя «под стенами Меца» оказался уже он сам, «он все еще не освободился от вопрошаний», которыми задался в отношении жизни и «греческого искусства». (См. «Опыт критики» во втором издании его «Рождения трагедии».) По завершении войны он настолько мало разделял энтузиазм своих немецких современников по поводу одержанной победы, что уже в 1873 г. говорил о «скверных и опасных последствиях» победоносной борьбы (в сочинении, посвященном Давиду Штраусу). Признаком полного помрачения было в его глазах то утверждение, что победу в этой борьбе одержала также и немецкая культура, и он указывал на опасность такого помрачения, поскольку в том случае, если оно возобладает в немецком народе, существует опасность того, что победа «обратится полным поражением: в поражение, и даже в полное изничтожение немецкого духа в пользу «Германского рейха»». Вот каков ход мыслей Ницше в то самое время, когда Европа была полна национального воодушевления. Это мировоззрение несовременной личности, борца против своего собственного времени5. Можно назвать еще и много иных вещей, помимо приведенных, которые указывают на принципиальное несходство восприятий и представлений Ницше — с восприятиями и представлениями его современников.
2
Ницше — вовсе даже не «мыслитель» в обычном значении этого слова. Для ответа на глубокие, наводящие на размышление вопросы, поставленные им в отношении мироздания и жизни, обычного мышления недостаточно. Для них необходимо высвободить все потенции человеческой природы; одному только мыслительному созерцанию они не по зубам. Он не испытывает никакого доверия к исключительно измышленным основаниям для того или иного мнения. «Живет во мне недоверие к диалектике, да что там — даже к самим постулатам», — пишет он Георгу Брандесу в письме от 2 декабря 1887 г. (См. «Люди и сочинения» [Menschen und Werke] последнего, с. 212.) Для тех, кто вопрошает его об основаниях его воззрений, у него наготове ответ «Заратустры»: «Ты спрашиваешь почему? Я не из тех, кого спрашивают про его «почему»»6. Определяющим для него является здесь не то, возможно ли логически доказать его точку зрения, но оказывает ли она на все силы человеческой личности такое действие, что обладает ценностью для жизни. Мысль обретает значимость в его глазах лишь в том случае, если он удостоверяется в ее пригодности для развития жизни. Он желал бы видеть человека как можно более здоровым, как можно более могущественным, как можно более творческим. Истина, красота, все вообще идеалы имеют отношение к человеку лишь постольку, поскольку они способствуют жизни.
Во многих сочинениях Ницше задается вопросом относительно ценности истины. В самой бесстрашной форме поставлен он в его книге «По ту сторону добра и зла». «Воля к истине, которая еще соблазнит нас на множество рискованных поступков, эта знаменитая «правдивость», о которой почтительно рассуждали до сих пор все философы — что за вопросы поставила перед нами эта воля к истине! Что за диковинные скверные сомнительные вопросы! Это продолжается с давних времен, и все же сдается, что все это началось лишь теперь. Что удивительного в том, что под конец мы делаемся недоверчивыми, теряем терпение, нетерпливо поглядываем вокруг? Что в свою очередь выучиваемся у этого сфинкса постановке вопросов? Кто, собственно, ставит здесь перед нами вопросы? Что, собственно, в нас устремляется «к истине»? В самом деле, мы надолго задержались перед вопросом о причине этой воли, пока, наконец, мы не замерли совершенно перед еще более капитальным вопросом. Мы спросили о ценности этой воли. Предположим, мы желаем правды; но почему же нам не предпочтительнее неправда?»7
Это мысль, которую вряд ли можно превзойти в отваге. Только сравнив с ней то, что говорит о стремлении к истине другой «мечтатель и любитель загадок» Иоганн Готлиб Фихте, мы видим, из каких подспудных глубин человеческой природы извлекает Ницше свои представления. «Я призван, — говорит Фихте, — поручиться за истину; моя жизнь, моя судьба не значат ничего; от следствий же моей жизни зависит бесконечно много. Я — жрец истины; я состою у нее на службе; я принял на себя обязательство сделать для нее все, ни перед чем не остановиться ради нее и все для нее претерпеть» (Фихте, лекции «О предназначении ученого», лекция 4-я). В этих словах выразилось все отношение к истине, характерное для благороднейших умов западной культуры Нового времени. Рядом с приведенным высказыванием Ницше они представляются поверхностными. На них можно возразить: а не может ли случиться так, что неправда обладает более ценными для жизни последствиями, нежели правда? Вовсе ли исключено, что истина наносит жизни вред? Задавался ли этим вопросом Фихте? Задавались ли им прочие, давшие «свидетельство об истине»?
А вот Ницше такие вопросы ставил. И он полагает, что ясность с ними может быть достигнута лишь тогда, когда мы станем рассматривать стремление к истине не как некий рассудочный конструкт, а будем отыскивать инстинкты, порождающие такое стремление. Ибо вполне возможно, что инстинкты эти пользуются истиной лишь как средством для достижения чего-то такого, что стоит выше истины. Так вот, Ницше, после того, как он «достаточно долго заглядывал между строк в трактаты философов, внимательно следил за их руками», приходит к такому мнению: «По большей части сознательное мышление философа исподволь определяется его инстинктами и оказывается вынужденным следовать вполне определенными маршрутами». Философы полагают, что подлинным побудительным мотивом их деятельности является стремление к истине. Они думают так, поскольку не в состоянии добраться до глубинной основы человеческой натуры. На самом же деле стремление к истине направляется волей к власти. С помощью истины возрастают мощь и жизненная наполненность личности. Сознательное мышление философа придерживается мнения: его конечной целью является познание истины; бессознательный же инстинкт, который и движет мышлением, устремляется споспешествовать жизни. Для этого инстинкта «ложность суждения ни в коей мере не есть возражение против суждения»; значимым для него оказывается лишь один вопрос: «Насколько он помогает жизни и способствует ее поддержанию, насколько он сохраняет вид, а, возможно, даже и порождает его» («По ту сторону добра и зла», § 3 и 4).
«Воля к истине» — вот как зовется для вас, о мудрейшие, то, что гонит вас вперед и вас воспламеняет?
Воля к мыслимости всего сущего — вот как именую вашу волю я!
Все сущее вы желаете перво-наперво сделать мыслимым, ибо вы с основательным недоверием ставите под сомнение его мыслимость уже теперь.
Однако оно должно к вам подстроиться и перед вами склониться! Того желает ваша Воля. Она должна сделаться без задоринки — и подчиненной духу, в качестве его зеркала и точной копии. Вот она, о мудрейшие, вся ваша воля в качестве воли к власти...» («Заратустра», 2-я часть, «О самопреодолении »).
Истина призвана покорить мир духу и тем самым послужить жизни. О ценности истины можно говорить исключительно как об условии жизни. Однако нельзя ли пойти дальше и спросить: в чем ценность самой жизни? По мнению Ницше такой вопрос невозможен. То, что все живущее намерено жить столь могучей, столь наполненной жизнью, как это вообще возможно, воспринимается им как факт, насчет которого он уже не размышляет. Жизненные инстинкты не задаются вопросом о ценности жизни. Они спрашивают лишь о том, какие имеются средства для того, чтобы повысить мощь их носителя. «В конечном счете высказывания, ценностные высказывания в отношении жизни, будь то за нее или же против, ни в коем случае не могут быть истинными. Они чего-то стоят исключительно в качестве симптомов, и учитывать их следует лишь как симптомы, сами же по себе такие суждения — полная глупость. А всего-то лишь и нужно попытаться постигнуть ту поразительную «тонкость», что ценность жизни не может быть измерена. Живущий неспособен на это потому, что он — сторона в споре, более того — предмет спора, а не судья; мертвый же неспособен уже в силу иных причин. Когда философ склонен усматривать проблему в ценности жизни, это уже можно поставить ему в упрек, как повод усомниться в его мудрости, знак недалекости.» («Сумерки богов», «Проблема Сократа».) Вопрос о ценности жизни существует лишь для имеющего прорехи в образовании, больного индивидуума. Тот, кто развит всесторонне, живет ни о чем не спрашивая — настолько, насколько того стоит его жизнь.
Придерживаясь вышеописанных воззрений, Ницше придает мало значения логическим доказательствам того или иного суждения. Для него важно не то, можно ли логически обосновать высказывание, но насколько хорошо живется под его влиянием. Удовлетворение должен получить не только рассудок, но и вся личность человека. Наилучшие идеи — те, что приводят в приличествующее им движение все энергии человеческой натуры.
Лишь идеи такого рода и представляют для Ницше интерес. Никакой он не философ, но «сборщик духовного меда», который разыскивает «ульи» познания и пытается поживиться тем, что полезно для жизни.8
3
В личности Ницше преобладают те инстинкты, что превращают человека в повелевающее, властное существо. Ему импонирует все, что свидетельствует о могуществе; ему ненавистно все, что обнаруживает слабость. Он сознает себя счастливым до тех пор, пока условия его жизни умножают его силу. Он любит помехи и препятствия собственной деятельности, поскольку при их преодолении его собственная мощь делается явной. Он избирает для прохождения наиболее затруднительные пути. Характерная для Ницше черта нашла выражение в высказывании, помещенном на титул второго издания его «Веселой науки»:

Ich wohne in meinem eignen Haus, Я в собственном доме хозяин,

Hab' niemandem nie nichts nachgemacht Я жизнь с образца не ваял,

Und — lachte noch jeden Meister aus, Мне всякий учитель забавен,

Der nicht sich selber ausgelacht. Что сам себя не осмеял.

Любого рода подчинение чужой власти воспринимается Ницше как слабость. А его представления насчет того, что такое «чужая власть», отличаются от представлений прочих людей, оценивающих себя как «независимые, свободные мыслители». Слабостью видится Ницше то, что в своих мыслях и поступках человек покоряется так называемым «вечным, железным» законам разума. То, что совершает всесторонне развитая личность, не может быть предписано ей никакой наукой о нравственности, а диктуется исключительно побуждениями ее собственного «Я». Человек делается слаб в тот самый момент, как начинает отыскивать законы и правила, в соответствии с которыми ему следует мыслить и действовать. Сильный определяет то, каким будет его мышление и поступки, на основании своего собственного существа.


Категоричнее всего Ницше выразил такое воззрение в словах, на основании которых люди, неспособные к широте мышления, усмотрели в нем прямо-таки опаснейший ум: «Когда крестоносцы пришли на Востоке в соприкосновение с тем непобедимым орденом ассасинов, с тем орденом вольнодумцев par excellence, низший разряд которого жил в таком послушании, какого не достиг никакой монашеский орден, тогда они какими-то путями смогли получить некий намек на тот символ и девиз, что предназначался лишь для высшего разряда, как его тайна: «Истины нет, все дозволено»* ... Что ж, это-то и было проявлением свободомыслия, тем самым было отказано в доверии самой истине...» («Генеалогия морали», 3-е рассмотрение, § 24). То, что в этих словах выражены чувства благородной, властной натуры, которая не намерена мириться с умалением, в силу благоговения перед вечными истинами и предписаниями морали, своего права жить свободно, согласно собственным законам, этого не в состоянии ощутить люди, по самой своей сути склонные к подчинению. Такая личность, как Ницше, не терпит также и тех тиранов, что выступают в форме абстрактных повелений нравов и обычаев. Это я определяю, как я должен мыслить, как должен поступать, — говорит себе такая натура.

* Выделено Рудольфом Штейнером

Бывают люди, которые возводят свое право именоваться «вольнодумцами» к тому обстоятельству, что в своем мышлении и поступках они покоряются не таким законам, что исходят от других людей, но исключительно «вечным законам разума», «непреложным понятиям долга» или «Божьей воле». В таких людях Ницше не усматривает по-настоящему сильных личностей. Ибо также и они мыслят и действуют не в соответствии со своей собственной натурой, но по приказанию высшего авторитета. То обстоятельство, что раб следует произволу своего господина, набожный человек — явленным свыше божественным истинам, а философ — речениям разума, ничего не переменяет в том обстоятельстве, что все они являются подчиненными. При этом безразлично, что именно повелевает; важно здесь то, что отдаются приказы, что человек не сам задает направление собственной деятельности, но придерживается того мнения, что существует сила, которая предписывает ему это направление.


Сильный, вправду свободный человек не хочет воспринимать истину — он желает ее творить; он не хочет, чтобы ему что-либо «дозволяли», он не желает повиноваться. «Философы в собственном смысле — повелители и законодатели: они говорят: «пусть будет так»; они-то и определяют «почему?» и «для чего?» прочих людей и при этом располагают подготовительными заготовками всех философских работников, всех преодолителей прошлого; они простирают в будущее свои творческие длани, и при этом все, что есть и было, становится для них средством, орудием, молотом. Их «познание» — это созидание, а их созидание — законодательство, их стремление к истине — воля к власти. Есть ли такие философы теперь? Существовали ли уже такие философы? Разве не такими должны быть философы?» («По ту сторону добра и зла», § 211).
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

  • ПРЕДИСЛОВИЕ К 1 - МУ ИЗДАНИЮ
  • СОЧИНЕНИЯ НИЦШЕ
  • Истины нет, все дозволено