Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Нью-Йорк Ревью оф Букс”: миф о демократической элите Газета «Нью-Йорк Ревью оф Букс»




Скачать 221.26 Kb.
Дата06.07.2018
Размер221.26 Kb.
“Нью-Йорк Ревью оф Букс”: миф о демократической элите Газета «Нью-Йорк Ревью оф Букс» («Книжное обозрение Нью-Йорка») примечательна уже хотя бы тем, что с момента ее основания в 1963 году и по сей день состав ее редколлегии фактически остался неизменным. «Обозрение» было создано группой американских литературных критиков, писателей, социологов и журналистов, ранее связанных с журналом «Партизан Ревью». Ядро этой группы составляли супруги Джейсон и Барбара Эпштайн, Роберт Б. Сильверс, Элизабет Хардвик, Лайонел Триллинг, Лесли Фидлер - критики, к началу шестидесятых годов успешно освоившие издательское дело, а также историк и социолог Ирвин Хоу, и художник Дэвид Левин. В 2002 году Роберт Сильверс и Барбара Эпштайн – главные редакторы, Элизабет Хардвик – старший редактор, Дэвид Левин – художник-оформитель все того же издания. Хардвик и Джейсон Эпштайн по-прежнему пишут для него рецензии. За некоторыми литературными и культурными критиками, в свое время сотрудничавшими в журнале «Партизан Ревью», закрепилось (само)название «Нью-йоркские интеллектуалы» (“New York Intellectuals”). Сами они с гордостью осознавали и охотно подчеркивали свою принадлежность к гуманитарной элите, причем не только американской, но и мировой. В конце 1950х годов многие из них с горечью отмечали, что жанр литературно-критического обозрения в Соединенных Штатах переживает период упадка. Американские литературные журналы в то время делились на два резко противопоставленных лагеря. К первому относились так называемые маленькие авангардные журналы, публиковавшие главным образом модернистскую поэзию и экспериментальную прозу (Black Mountain Review; Evergreen Review), и университетские критические обозрения (Sewanee Review; Kenyon Review). Это были «высоколобые» элитарные издания с небольшим тиражом, рассчитанные на относительно узкий круг читателей, связанных профессиональными интересами или общим эстетическим кредо. Второй лагерь составляли популярные журналы и газеты различного качества (New Yorker; New York Times Review of Books), предназначенные для массового читателя. Элитарные обозрения, конечно же, не предполагали коммерческого успеха, в отличие от многотиражной печатной продукции. Издатели и редакторы «Нью-Йорк Ревью оф Букс» предприняли попытку соединить две, казалось бы, взаимоисключающих стратегии и создать «высоколобое» издание с большим тиражом, адресованное широкой аудитории. Попытка, как показало время, оказалась весьма успешной. Как пишет Джо Моран в книге Литературная знаменитость в Америке, «с появлением «Нью-Йорк Ревью» родился новый вид «высоколобого» журнала, который значительно легче прижился в условиях все более тесной связи между культурой и рынком»1. На первом же развороте любого номера «Нью-Йорк Ревью», сразу после оглавления, читателю предлагаются краткие сведения об авторах статей - нечто вроде словаря-справочника «Кто есть кто». Предлагаемая информация включает в себя должность и степень (если автор статьи – преподаватель в университете), перечень наиболее известных книг (если автор – признанный писатель), и список периодических изданий, в которых он публиковался (если автор – журналист или профессиональный критик). Многие авторы «совмещают» эти позиции. Отсюда – взаимная обратимость ролей, в которых они выступают на страницах обозрения: писатель, чья книга обсуждалась в одном выпуске газеты, в следующем выпуске сам может стать критиком-рецензентом, и наоборот. Университетский преподаватель, специалист по литературе, искусству или социологии, вызывает читательское доверие в силу своей признанной компетентности. На его суждение можно положиться, его авторитет подтвержден степенью, должностью в престижном учебном заведении, полученными премиями, изданными научными трудами. Он, безусловно, «лучше нас знает», как судить о вышедшей книге, и плохого не посоветует. Но если рецензент сам – писатель или художник, ценность его мнения еще возрастает. Интерес к тому, как один художник трактует работу другого, возникает, вероятно, потому, что в этом случае читателю предлагается взгляд человека «посвященного», причастного к тайне творчества. Ему-то, скорее всего, точно известно, как оценить сделанное собратом-художником. Он, по всей вероятности, способен разглядеть в чужом произведении нечто такое, что недоступно простому потребителю и постороннему ценителю этого произведения. Современные объёмы печатной продукции, даже той, что принадлежит к области «высокой», элитарной, или академической культуры, исключают возможность прочтения всех изданий и порождают потребность в качественно и профессионально сделанном дайджесте. Одна из главных задач книжного обозрения в условиях перенасыщенного рынка – сориентировать читателя, дать ему возможность «быть в курсе» появившихся новинок. Если не хватает времени прочесть книгу целиком, можно прочесть про неё (или про её автора). Рецензии, публикуемые в «Нью-Йорк Ревью», не только представляют краткий и ёмкий очерк основных идей книги, но и обсуждают их появление в определенном культурном, историческом, социальном контексте (и тем самым формируют для них особый контекст восприятия). Большинство статей содержит также биографические сведения об авторе книги и информацию о его предыдущих работах. Таким образом, читатель обозрения может ощутить себя обладателем особого знания, позволяющего ему с уверенностью причислить себя к интеллектуальной «верхушке». Интеллектуальная элита в данном случае далеко не равняется элите академической, так же, как «особое знание» не означает знание специальное, научное. В обращении к потенциальной аудитории редколлегия «Нью-Йорк Ревью» провозглашает другие ценности. Вместо академического, глубокого, специализированного знания на первый план выдвигаются эрудиция, умение ориентироваться в пространстве культуры и хороший вкус. Предполагаемый адресат издания определяется не как исследователь, член замкнутого научного сообщества, а как тонкий ценитель элитарной культурной продукции. Купоны подписки, прилагаемые к каждому выпуску, вкладываются в конверт с коротким рекламным текстом. Он существует в нескольких вариантах, в каждом из которых даются различные характеристики читателя «Нью-Йорк Ревью». «Подписавшись на наше обозрение, обещают издатели, «Вы примкнете к относительно небольшой, но влиятельной группе людей, которые знают, что найдут в «Нью-Йорк Ревью» познавательные, прекрасно написанные, нередко полемичные статьи самых ярких мыслителей нашего времени». Еще один аргумент в пользу подписки на обозрение: через него «Двадцать раз в году ведущие писатели и ученые мира обращаются к взыскательным читателям, которые представляют нечто важное всему миру (“who represent something important worldwide”)». В обоих случаях акцентируется элитарность издания – оно адресовано «немногочисленной, но влиятельной группе» избранных. Принадлежать к этому сообществу почетно и лестно: его члены характеризуются как разборчивые, взыскательные, понимающие читатели (“discerning incisive readers”). Чтение «Нью-Йорк Ревью» становится опознавательным знаком тех, кто причисляет себя к интеллектуальной элите. Причем «элита» понимается здесь как космополитическое, транснациональное общество, не разделенное географическими или политическими границами (“worldwide”). Авторы статей, - писатели, ученые, журналисты, - выступают как правомочные носители культурных ценностей, их создатели и хранители (“the best writers and scholars”; “the best in criticism and commentary”). «Нью-Йорк Ревью» обыгрывает одновременно образ рецензента – надежного проводника в мире престижной «высокой» культуры, и образ компетентного читателя-интеллектуала, который приятно «примерить на себя». Подписавшийся на обозрение совершает своего рода акт самоидентификации, обозначает свое место в «высшем» слое читательской аудитории. Периодичность издания позволяет всякий раз заново ощущать собственную причастность к интеллектуальным кругам, словно бы подтверждать свою принадлежность к ним каждые две недели. Еще один рекламный текст определяет «Нью-Йорк Ревью» как «хорошее чтение» (“good reading”). Основным достоинством объявляется умело дозированное сочетание информативности с развлекательностью. Те же качества рецензенты хотели бы видеть в обсуждаемых книгах. В этом отношении особенно красноречивы краткие, маргинальные анонсы поступивших в продажу книжных новинок: в благоприятных отзывах работа может быть названа, например, «научной, но доступной» (“scholarly yet accessible”), - интересной для «широкого круга читателей» (“general readership”). В первую очередь это означает, что «ученая» книга написана языком, внятным непосвященным и не требующим специальной подготовки, особых усилий для понимания. Похожие положительные характеристики повторяются и в «больших» рецензиях «Нью-Йорк Ревью оф Букс». Одобрительные отклики критиков нередко перекликаются друг с другом, что позволяет предположить наличие устойчивого представления об «идеальной книге», бытующего среди авторов «Нью-Йорк Ревью». Выражая одобрение, многие рецензенты отмечают в прочитанной книге те же качества, которые восхитили критика Джон Бейли в работе английской славистки Айлин Келли «К другому берегу: Русские мыслители между необходимостью и случаем»: «Эта книга – своего рода шедевр: она настолько увлекательна, что ее хочется читать не отрываясь, несмотря на объем и разносторонность. Она удивительно легко читается и не навязывает никаких суждений. В то же время в книге чувствуется оригинальная авторская позиция, изложенная на редкость четко, внятно и доступно»2. Очевидно, книга признается успешной и ценной в том случае, если она читается «на одном дыхании» и не вынуждает читателя с усилиями продираться сквозь эзотерический язык, понятный лишь узкому кругу посвященных. Иногда искомый идеал «угадывается» в негативной форме упреков авторам за чересчур темный, специфически наукообразный язык, за узкий подход к теме исследования. Создатели «Нью-Йорк Ревью» косвенно обещают читателю, что их издание будет не только служить проводником в массе книжной продукции, но и доставлять интеллектуальное удовольствие. Для получения такого удовольствия обеспечены все условия: нередкие каламбуры в заглавиях статей, шаржированные портреты писателей, художников или ученых в исполнении Дэвида Левина (штатного художника на протяжении всех сорока лет существования газеты), общая яркость оформления. Авторы, принадлежащие к академической среде, подают себя в красивой, приятной «упаковке». Радость, которую может доставлять интеллектуальная деятельность, – повторяющийся мотив; он возникает во многих рецензиях. Удовольствие от потребления высокой культуры не считается предосудительным, напротив, оно предпочтительно в сравнении с «сухим» академическим способом получения, обработки и передачи знания. Общая цель издания формулируется так: поставлять «пищу для ума» (“intellectual stimulation”). Соответственно, создается образ читателя – интеллектуального гурмана, которому дана возможность смаковать культурную продукцию высшего качества, а заодно, через процесс потребления, собственную принадлежность к культурной элите. Он - интеллектуал не по профессии, а по стилю жизни, по самоопределению. Интеллектуальная деятельность переживается как интересное приключение, которое можно получить с доставкой на дом и испытывать регулярно, с комфортом, подписавшись на «Нью-Йорк Ревью». Увлекательность выступает в «Нью-Йорк Ревью» не просто как коммерческая ценность. Это основа эксплицитного разграничения и противопоставления двух видов знания о культуре и, соответственно, двух типов интеллектуальной жизни. Их оппозиция достаточно последовательно возникает в публикуемых рецензиях. Так, почти во всех положительно оцениваемых работах подчеркивается их несводимость к строгим научным канонам. «Не академичность» мысли расценивается как залог ее длительной актуальности и вневременной ценности. К примеру, А. Элон в статье «Дело Ханны Арендт» дает высокую оценку междисциплинарности, нетрадиционной стилистической пестроте работ Арендт. Именно благодаря тому, что в свое время ее работы не укладывались в рамки строгих требований «научного» письма, их можно с интересом читать спустя десятилетия после того, как они были написаны: «Присутствие Арендт в современной интеллектуальной жизни остается ощутимым отчасти благодаря ее непочтительному отношению к нормам и конвенциям традиционной научной мысли. Тридцать или сорок лет назад критиков раздражала и ставила в тупик та смесь социологического анализа, журналистики, философских рассуждений, психологии, литературных аллюзий и исторических анекдотов, которой отличаются лучшие работы Арендт. Сегодня такое разнообразие выглядит бесспорным достоинством»3. «Неакадемичность» – одна из высших похвал, качество, неоднократно и недвусмысленно заявленное как ценность в статьях «Нью-Йорк Ревью». Для университетского исследователя, чьи труды рецензируются в обозрении, такая похвала означает выгодное отличие от его более «ортодоксально» ориентированных коллег. В этом отношении знаковым для газеты является имя оксфордского мыслителя Исайи Берлина. По словам его университетского коллеги Стюарта Хэмпшира, величайшая заслуга Берлина в том, что он показывал ученикам, «какой может быть интеллектуальная жизнь: радостной, свободной от заблуждений и животрепещущей» (“what intellectual life can be: joyful, free of illusion and vitally alive”). Учеников Берлина, продолжает Хэмпшир, неизменно поражала его внутренняя свобода от опасливой консервативности, свойственной традиционной «учености»: «Исайя Берлин представлял собой необычный вид университетского гения. Собственно научная деятельность таит в себе стремление и даже потребность возглавить и монополизировать сферу исследований: деспотическое желание быть единственным и вездесущим властителем в своей области … Берлин никогда в жизни не считал себя ученым и не стремился к господству и единовластию»4. В оценке Хэмпшира академическая среда уподобляется тоталитарному государству в миниатюре, а университетский ученый выступает как авторитарный правитель. Альтернативу академической тирании могут представить только «свободные интеллектуалы», подобные Берлину. Э. Дельбанко в статье «Ночное видение» (Night Vision) – рецензии на сборник эссе Лайонела Триллинга – сравнивает Триллинга и Берлина на том же основании: оба исследователя понимали призвание гуманитария гораздо шире, чем большинство их коллег. И Берлин, и Триллинг для рецензентов «Нью-Йорк Ревью» скорее мыслители, чем ученые-гуманитарии, и (как учителя и как писатели) востребованы в первую очередь не в рамках университетских дисциплин, а в повседневном, «житейском» опыте: «Профессиональная деятельность большинства академических критиков сводится к затяжным дрязгам с коллегами вокруг проблем местного значения (matters of parochial interest). Для Триллинга работа означала бесконечно длящуюся встречу с Книгой: то старой, то новой, то классической, то малоизвестной, - любой книгой, какая могла бы помочь в тяжком деле бытия»5. Прямые или косвенные выпады в адрес традиционной академической среды часто встречаются в статьях «Нью-Йорк Ревью». Противостояние между замкнутым, труднодоступным пространством научного мира и открытой областью свободной гуманитарной мысли оформляется как целая система оппозиций. По мнению авторов обозрения, приверженность к стандартным «школьным» способам мышления и самовыражения чревата «консервацией» во времени, омертвением, быстрым устареванием идей. Напротив, ориентация на относительно большую аудиторию и выход за рамки академических условностей обеспечивают научному труду долгую жизнь и постоянно возобновляющуюся актуальность. Таким образом, в оценке «Нью-Йорк Ревью» по одну сторону черты оказывается традиционная, ортодоксальная университетская среда (“true conventional scholarship”), которая ассоциируется с замкнутостью, жесткой нормативностью (“restraints and cautions of academic thinking”), весьма относительной свободой мысли, узостью интересов и деспотическим стремлением к господству в любой сфере исследования. Другая сторона определена довольно расплывчато, по большей части методом «от противного»: это то, что не является строго научной деятельностью. Для этого «полюса» характерны открытость, восприимчивость к новым идеям и методам, широкая доступность (по сравнению с эзотерическим научным знанием, передающимся в узком кругу посвященных). Тесный университетский мирок объявляется провинциальным, изолированным от подлинной интеллектуальной жизни, которая, со своей стороны, предполагает космополитическую широту воззрений. Локальное, местечковое (“parochial”) мышление противопоставлено мышлению глобальному; провинция – метрополии; тоталитаризм и тирания авторитетов – демократии. Именно в этой области позиционирует себя и своего читателя «Нью-Йорк Ревью оф Букс». Транснациональное интеллектуальное сообщество, к которому предложено присоединиться подписчику газеты, изображается как демократическая (хотя и элитарная) группа, потенциально доступная всем желающим. В этом создатели и сотрудники «Нью-Йорк Ревью» видят свое принципиальное отличие от другой, академической, элиты. Эта культурная «верхушка» наделяется подозрительностью по отношению к «профанам», аристократической надменностью, авторитарностью, жесткой внутренней иерархией. В 2000 году издательство Гарвардского университета выпустило двухтомное собрание работ Вальтера Беньямина в переводе на английский язык. Рецензию на этот сборник для «Нью-Йорк Ревью» представил южноафриканский англоязычный писатель и критик Дж. М. Кутзее. В его статье перечислены и кратко изложены основные работы Беньямина, а также те концепты, что прочнее всего связаны с его именем: «аура произведения искусства» (и утрата «ауры»), «миметическая природа языка», «перевод как прорыв к праязыку», «слово как наименование Идеи». Все эти понятия снабжены сжатыми, четкими пояснениями, благодаря которым в статье не «потеряется» даже читатель, никогда не державший в руках книг Беньямина. Впрочем, аналитическая часть – не основная в статье Кутзее: она «сопровождает» историю жизни Беньямина: его детство в Берлине, образование, дружбу с Теодором Адорно и знакомство с Бертольтом Брехтом, роман с латвийской коммунисткой Асей Лацис, поездку в Москву, увлечение марксизмом. Герой статьи – не столько Беньямин-философ, сколько немецкий интеллектуал, который выражал прокоммунистические симпатии, неуютно чувствовал себя в Веймарской Германии, с приходом нацистов к власти переехал в Париж, затем попытался бежать в Испанию и покончил с собой на границе, решив, что попытка не удалась. Если философские идеи Беньямина покажутся читателю чересчур сложными и отвлеченными, что ж, - «даже друзья Беньямина смутно представляли себе, что такое «аура»6, - утешает рецензент. Друзья, о которых идет речь – это Адорно и Брехт, так что читатель может не стыдиться своей непонятливости: он оказался в достойной компании. Если попытаться сформулировать тему рецензии на собрание трудов Вальтера Беньямина, получится приблизительно следующее: интеллектуал перед выбором. Интеллектуал, решающий, к какой партии примкнуть (или ни к какой не примыкать), какие отношения поддерживать с властью (и поддерживать ли их вообще), где и с кем быть, а в конечном счете – быть или не быть вовсе. В таком качестве Беньямин интересен, понятен и близок любому читателю, который причисляет себя к мировому сообществу интеллектуалов (то есть, несомненно, любому подписчику «Нью-Йорк Ревью»). В обозрении часто, охотно, даже настойчиво цитируются мысли и высказывания интеллектуалов и художников по поводу их места в обществе, роли в истории, понимания ими гражданского долга, ощущения собственной значимости (или, напротив, полной незначительности) в жизни государства, ангажированности искусства и т.д. К примеру, Гордон Крейг в статье под названием «Другой Манн», обозревая собрание писем Генриха и Томаса Маннов, подчеркивает, что «большую часть жизни братья спорили по поводу литературной эстетики, природы и цели творчества, социальной ответственности интеллектуалов и роли Германии в современной истории», и что «наибольшие разногласия вызывал у них вопрос о роли интеллектуалов в общественной жизни»7. Обозреватель излагает мнение Томаса Манна: художника должна занимать эстетика, а не политика, а за свободу (которую каждый понимает по-своему) было пролито столько крови, что для него, Томаса, слово «свобода» стало означать полную «несвободу». Здесь же приводится отповедь Генриха Манна: интеллектуалы и художники Германии в значительной степени виновны в преступлениях немецких политиков именно в силу своего невмешательства, а значит, молчаливого содействия «смертельному врагу интеллектуалов – власти». Многие статьи «Нью-Йорк Ревью» обыгрывают сходную тему и сходный образ: интеллектуала или художника, поставленного перед необходимостью социального, политического, гражданского выбора. В такой ситуации может быть представлен кто угодно – например, Джон Китс, патриот и радикал (статья Джеймса Фентона «Китс-радикал» в выпуске от 14 мая 1998 г.), или Пабло Пикассо, член Французской Коммунистической партии (статья Джона Расселла «Товарищ Пикассо», «Нью-Йорк Ревью» за 12 августа 2001 г.), или Жан де Лафонтен (о нем ниже). Каждый из них, сообщает «Нью-Йорк Ревью», пережил одну из характерных для жизни любого интеллектуала коллизий, а потому читатель с достаточной легкостью может ассоциировать себя с любым из «героев» обозрения. Словосочетание «интеллектуальный герой» (“intellectual hero”) «кочует» в обозрении из номера в номер, из статьи в статью. Уже упоминавшийся нами Исайя Берлин может в этом смысле считаться образцом и ориентиром. Алан Райан в статье под названием «Мудрец», говорит, что «интеллектуальными героями» Берлина были Джамбаттиста Вико и Александр Герцен. Это означает, во-первых, что Берлин восхищался обоими мыслителями, а во-вторых, что он написал историю их идей и их жизни. Такой тип повествования практикуется в миниатюре в «Нью-Йорк Ревью», где он называется «интеллектуальной историей» (“intellectual history”). Сюжетные ходы ее, при всем разнообразии индивидуальных вариантов, отличаются высокой предсказуемостью. «Интеллектуальная история» фактически неотличима от «истории интеллектуала», герой которой выступает одновременно как «персонаж», и как «ценностный ориентир», персонифицированная норма. В статье Чарльза Розена «Баснословный Лафонтен» (обзор книги Марка Фюмароли «Поэт и король: Жан де Лафонтен и его век») основное внимание уделено отношению Лафонтена к политике Людовика XIV. В начале рецензии Розен излагает исторические факты, приведенные в работе Фюмароли, и предложенную исследователем трактовку этих фактов. В сжатом виде содержание книги, вернее, ее пересказ в рецензии, сводится к нижеследующему. Лафонтен сочувствовал протестантам и пользовался протекцией министра финансов Фуке, а потому оказался в довольно щекотливом положении после ареста своего покровителя и отмены Нантского эдикта, дававшего гугенотам равные права с католиками. Поддерживая связь со многими оппозиционными и маргинальными группами, например, с янсенистами, баснописец все же не решался открыто, «вслух» конфликтовать с властью и оставил несколько формальных свидетельств своей лояльности Людовику. Когда Нантский эдикт был объявлен недействительным, поэт публично одобрил решение монарха: он сочинил стихотворный панегирик, где говорилось, что Король-Солнце искупил былую вину Франции перед католической церковью. В то же самое время по рукам читателей ходило другое, неопубликованное, стихотворение Лафонтена – похвала Пьеру Байлю, памфлетисту-гугеноту. Многие басни Лафонтена несут в себе завуалированную сатиру на придворных и министров Людовика. Кроме того, уже в самом выборе побочного, «непарадного» жанра басни поэт словно бы встал в молчаливую оппозицию официальной культурной политике, поощрявшей высокий стиль и благородные формы – трагедию, героическую оду. Дальше этого конфронтация Лафонтена с административными и культурными институтами не пошла. На публике баснописец не чуждался уступок и компромиссов – вспомним хвалебное стихотворение по поводу отмены Нантского эдикта. Держась в стороне от центральных направлений в театре и поэзии, Лафонтен в конце концов постепенно «вписался» в систему официально признанных культурных ценностей. Он не сделался придворным поэтом, но в мае 1684 года, достигнув шестидесяти двух лет, был избран во Французскую Академию Изящных Искусств. Его кандидатура вызвала у некоторых членов Академии сомнения и даже открытое недовольство, но голосование все же решило вопрос в его пользу. До этого момента Чарльз Розен просто пересказывает биографический материал, собранный Марком Фюмароли и оценивает работу исследователя как «самую глубокую изо всех бесчисленных работ о Лафонтене». На этом собственные комментарии критика фактически заканчиваются; сама их малочисленность косвенно указывает на согласие рецензента с позицией обсуждаемого автора. Однако же давняя история о Лафонтене-конформисте, осуждавшем политику монарха кулуарно и восхвалявшем ее публично, получает неожиданный выход в гораздо более близкое нам время. В конце статьи возникает сопоставление, в котором явственно слышен голос Чарльза Розена – уже не только читателя книги Фюмароли, но и обозревателя «Нью-Йорк Ревью оф Букс»: «Нам нелегко принять подобное расхождение между публично заявленной и частной позицией; может показаться, что здесь мы и не вправе выносить какое-либо суждение. Тем не менее, трудно вовсе воздержаться от оценки, точно также, как сложно остаться беспристрастным, осмысливая отношение немецких художников к Третьему Рейху (курсив наш. – М.С.)»8. По словам Розена, «нам» – интеллектуалам-космополитам конца ХХ века – не дано судить столь давнюю эпоху. Она ушла от нас, она иная, нам в нее не вжиться. Вскоре, однако, выясняется, что судить мы все-таки можем, потому что место и время – не более чем декорация, которая не должна помешать нам заметить сходство одного исторического эпизода с другим, сравнительно недавним. Как раз нам-то, с нашей колокольни, и виднее, поскольку наше знание о прошлом включает события трех веков, прошедших после Лафонтена. Вооружившись этим знанием, мы можем «привести к общему знаменателю», казалось бы, несопоставимые ситуации. При таком масштабе видения история Лафонтена – не просто жизненная коллизия, оставшаяся где-то далеко, во Франции семнадцатого столетия, почти за пределами нашего понимания. Это частный случай, очередной разворот одной и той же неизменно актуальной темы, которую условно можно обозначить - «Художник и Власть». Лафонтен и немецкие художники времен Третьего Рейха здесь словно бы объявляются персонажами общего универсального сюжета, в рамках которого взаимодействуют (вне истории) Интеллектуал и Власть. В целом содержание «Нью-Йорк Ревью» можно представить как единое и относительно однородное метаповествование о состоянии элитарной культуры, о ее производителях, хранителях, проводниках и потребителях. Оно включает в себя более мелкие повествования, в которых «проглядывает» набор повторяющихся сюжетных моделей. Так, один из наиболее расхожих сюжетов «Нью-Йорк Ревью» – это рассказ о становлении, самоосознании и самообретении творческой личности. Это может быть история о том, как некий художник стал художником (мыслитель стал мыслителем, критик стал критиком … и т.д.). Или рассказ о том, как художник (мыслитель, критик, ученый, издатель, меценат) обрел известность, создал себе имя и репутацию. Используя термины, предложенные Пьером Бурдье, можно сказать, что в подобных историях речь идет о приобретении и накоплении «символического капитала»: когда, каким образом, почему, с чьей помощью та или иная фигура занимает и удерживает особое положение в поле элитарного культурного производства. Эта сюжетная модель отчетливо видна в статье Томаса Флэнагана «Поэт для пасынков судьбы» (рецензия на книгу Артура и Барбары Гельб «О’Нил: Жизнь с графом Монте-Кристо»). История творческого становления обыкновенно начинается с ранних юношеских впечатлений, влияний, с полученного образования. Флэнаган отмечает, что молодой Юджин О’Нил «как все жаждущие сильных впечатлений юноши его времени, обратился к Ницше и Шопенгауэру, Ибсену и Шоу (курсив наш. – М.С.)»9. Далее возникает уже вполне конкретная аналогия: для О’Нила находится место в ряду американских литераторов-самоучек, по каким-либо причинам не поладивших с официальной образовательной системой. Окончив школу в Стемфорде, О’Нил поступает в Принстон. Однако единственный год учебы в университете заканчивается плачевно: О’Нил одержим чтением и не хочет тратить время на изучение неинтересных ему предметов. Вместо того чтобы окончить университетский курс, пишет Флэнаган, О’Нил «примкнул к важнейшей американской традиции, объединяющей Мелвилла, Уитмена, Твена, Драйзера, - одиноких читателей в ночи. Подобно им, он сделался человеком широких, самостоятельно обретенных познаний (a man of wide, self-guided culture). Подобно им, он создал свой собственный язык»10. На первый взгляд перед нами вроде бы история нерадивого студента, быстро и без малейших сожалений бросившего университет. Но то, что этот студент-недоучка впоследствии стал первым американским драматургом с мировым именем, позволяет возвести его историю к архетипическому представлению о писателе, который «сделал себя сам», гордо отвернувшись от официальных инстанций, производящих культурные ценности. Рассказ о творческом пути художника, как правило, содержит в себе некий кульминационный момент, когда наступает прозрение, осознание собственных сил и возможностей. Часто подобное «озарение» связывается с каким-либо ярким и неизгладимым (хотя необязательно приятным) впечатлением или переживанием. Согласно Томасу Флэнагану, для О’Нила таким «ключом к самому себе» стал поход в море. Карьера О´Нила-моряка продлилась очень недолго. Рассказ о ней Флэнаган резюмирует следующим образом: «Год и два месяца… много меньше, чем Мелвилл провел на борту «Акушнета» или на островах Южных Морей. Меньше, чем Дарвин, который никогда не назвал бы себя моряком, проплавал на борту «Бигля»; хотя значительно дольше той недели, которую Хемингуэй провел под пулеметным огнем на итальянском фронте. Однако календарное время не подходит для исчисления срока, необходимого личности для обретения себя. Для О’Нила, как и для Хемингуэя, за несколько недель определилось все последующее бытие» 11. Так краткий и, казалось бы, малозначительный биографический эпизод обретает повышенную важность и ценность. Незадавшаяся карьера оборачивается великой удачей, поскольку приводит к самопознанию, к внутреннему свершению. Символический статус эпизода резко меняется благодаря проводимому сопоставлению: оказывается, каждой творческой личности необходим подобный «момент истины», который даст толчок дальнейшему развитию. То, что со стороны порой выглядит довольно жалким (морская карьера О´Нила и военная – Хемингуэя), может расцениваться и как высший миг бытия, через который должен пройти всякий художник. Чтобы предложить читателю такое истолкование, нужно задать особую точку зрения, и во многих статьях «Нью-Йорк Ревью» она создается за счет подобных аналогий («О´Нил - Хемингуэй»). У всех «историй становления» обнаруживается еще один неизменный и обязательный общий момент: заключение. В нем определяется, какую позицию «интеллектуальный герой» статьи занимает в современном поле культуры. Обозреватель заранее отвечает на предполагаемые (и закономерные) читательские вопросы: чем сейчас интересен и важен тот или иной производитель культурных ценностей и смыслов В чем теперешняя актуальность его работ Почему в наши дни стоит читать именно этого автора (или читать о нем) Почему он был избран персонажем «Нью-Йорк Ревью», а значит, признан фигурой, достойной представлять мировую элитарную культуру Мотивация отбора бывает крайне разнообразной: интеллектуалы и художники, отделенные от нас несколькими десятилетиями, а то и веками, иногда «приближаются» к нам благодаря нескольким новаторским идеям или темам, которые они разрабатывали, нетрадиционно поставленным вопросам. Залогом актуальности может послужить нестандартный исследовательский подход или способ мышления. Для большинства обозревателей «Нью-Йорк Ревью» основное достоинство художественного или критического произведения заключается в его способности переступить рамки своего локального, исторического, социального контекста и обрести вневременное, «общечеловеческое» значение. Тем не менее, наследие некоторых авторов может быть признано ценным именно в силу полного отсутствия связи с сегодняшним днем. Так, по мнению критика Джона Бейли, Джордж Элиот интересна нынешнему читателю потому, что ее «образ мысли и житейские воззрения» были сформированы «неизмеримо далекой от нас» Викторианской эпохой. За счет этого ее книги обеспечивают нам встречу с принципиально Другим, а значит, полезное упражнение нашей способности к эмпатии12. Даже в таком «негативном» варианте мотивация включения той или иной фигуры в общий нарратив «Нью-Йорк Ревью» остается обязательным элементом любой статьи. «Нью-Йорк Ревью» заявляет себя как свод мировой культуры и охотно акцентирует свою космополитическую установку. Большую часть публикуемого материала составляют рецензии на переводные издания; собственно американская «доля» обозреваемых книг на поверку оказывается относительно скромной. «Персонажами» обозрения зачастую становятся не американские, а иностранные интеллектуалы, преимущественно европейские, но также российские, индийские, китайские, японские, даже африканские. В отборе материала виден интерес американской культурной элиты к Другому, к иностранному, к экзотическому. Эксплицитное утверждение «разности» и многообразия культур далеко не однозначно. Приверженность авторов обозрения к сходным сюжетам «из жизни интеллектуалов» может указывать на глубинное убеждение в том, что культуры и общества в чем-то сходны, несмотря на все свои внешние различия. Как мы видели, истории интеллектуалов повторяемы и сопоставимы, ситуации выбора, в которых они оказываются, примерно одинаковы. Обозреватель зачастую стремится «нащупать» знакомую проблему в незнакомом антураже; за счет этого создается ощущение, что высокая культура универсальна постольку, поскольку ее носители переживают сходные судьбы и играют сходные роли вне зависимости от времени и пространства. «История интеллектуала» превращается в своего рода сюжетную формулу; каждая такая история словно бы перетекает в другую и всякий раз начинается заново в свежем номере «Нью-Йорк Ревью». В конечном счете нарратив обозрения образует одну огромную, бесконечную историю, подобно многим формульным повествованиям. Получая новый выпуск, читатель знает, что найдет в нем примерно то же самое, что было в предыдущих номерах, только в новой вариации, и всякий раз испытывает радость от повторения, от узнавания, от стабильности. Создание «идеального» персонажа, «интеллектуального героя», с которым, несомненно, ассоциирует себя каждый обозреватель, и чей портрет может «примерить на себя» каждый читатель обозрения; более или менее четко прослеживаемый набор воспроизводимых сюжетов; периодичность издания, - все это в какой-то степени приближает «высоколобое» обозрение к эстетике серийных форм. 1 Moran Joe. Star Authors: Literary Celebrity in America. – L. – Sterling, Virginia: Pluto Press, 2000. P. 33. 2 Bayley John. What Follies and Paradoxes! The New York Review. November 19, 1998. p. 37. 3 Elon Amos. The Case of Hannah Arendt. The New York Review. November 6, 1997. P.26. 4 Hampshire Stuart. On Isaiah Berlin. The New York Review. December 18, 1997. p. 10. 5 Delbanco Andrew. Night Vision. The New York Review. January 11, 2001. p. 38. 6 Coetzee J. M. The Marvels of Walter Benjamin. The New York Review. January 11, 2001. p. 33. 7 Craig Gordon A. The Other Mann. The New York Review. April 9, 1998. p.22. 8 Rosen Charles. The Fabulous La Fontaine. The New York Review. December 18, 1997. p. 42. 9 Flanagan Thomas. Master of the Misbegotten. The New York Review. October 5, 2000. p. 16. 10 Ibid. p. 17. 11 Ibid. p. 19. 12 See: Bayley John. Eminent Victorian. The New York Review. October 21, 1999. p. 60.