Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Неизвестный Чубайс




страница1/2
Дата28.03.2017
Размер0.57 Mb.
  1   2
Персональный сайт
Анатолия Борисовича Чубайса

http://www.chubais.ru/show.cgi?/current/kolesnikov_book/kolesnikov_book_04.htm




Неизвестный Чубайс.


Страницы из биографии

Андрей Колесников

Оглавление

Буря и натиск

Правительство Гайдара приняло страну в нерабочем состоянии. В экономике останавливались материально-вещественные потоки. Все, что можно было разворовать, — разворовывалось и потом было деликатно названо "стихийной" (она же "директорская") приватизацией. Государственных институтов и, соответственно, государственного управления не существовало.

Команде реформаторов в принципе было понятно, что нужно делать. Тем не менее сами по себе масштаб задач и объем работы оказались беспрецедентными. Точнее, прецеденты можно было искать только в революциях. В том числе и в тонких нюансах: например, либерализация цен, по первоначальному плану, была назначена на 1 декабря, затем на 15-е, и лишь потом — на 2 январ 1992-го. Молодые либеральные экономисты делали самую настоящую буржуазную революцию. Год с небольшим, проведенный командой Гайдара в "нерасчлененном" виде, то есть до его первой отставки, прошел как во сне. А если формулировать корректно — без сна. Все, что помнят коллеги, — это бесконечная работа на фоне голодной страны, в которой постепенно появлялись товары, экономика начинала подавать первые признаки жизни, а государственный аппарат — реанимироваться. "Мне как-то позвонила жена Гайдара Маша и спросила, что "дают" у нас в правительственном буфете на Старой площади в бывшем здании ЦК, — вспоминает Ирина Евсеева. — "Давали" кости и торты. Она попросила купить то, что есть: "Егор Россию спасает, а нам тут есть нечего".

У молодых реформаторов было ощущение временно, очень ненадолго, открытого окна возможностей, которое нужно максимально использовать до того, как все окажутся в отставке. "Не было впечатления, что нам дадут делать реформы долго. Каждый месяц воспринимался как отсрочка. Хотелось сделать много и быстро при том, что не было никаких иллюзий по поводу работоспособности государственного аппарата", — констатирует Максим Бойко, в конце 1991 года ставший участником приватизационной команды Чубайса.

В этом смысле представителей гайдаровского правительства, которых метафорически называли "чикагскими мальчиками", трудно было сравнивать с настоящими чилийскими Chicago Boys. У тех 30 представителей чилийской экономической элиты, получивших в конце 1950-х — начале 1960-х образование в США, причем не только в Чикаго у Милтона Фридмана и Арнольда Харбергера, но и, например, как отец блистательной чилийской пенсионной реформы Хосе Пиньера, в Гарварде, окно возможностей было куда шире. К тому же кажда циклическая неудача реформ, как это было в 1975 и 1982 годах, не останавливала их, а наоборот, придавала новый импульс. И несмотря на это, реформы в Чили оказались не менее долгими, чем в России, и двигались в соответствии с законами стандартного реформационного периода в переходных экономиках.

Тем не менее "чикагская" метафора казалась более или менее точной. Реформаторы были молоды. И, по причине тяжелой ситуации с экономической мыслью в СССР, обладали наилучшим в стране экономическим образованием. Хотя бы потому, что оно не было похоже на советское экономическое образование. Когда я впервые, в 1994 году, встретился с только-только назначенным после Сергея Васильева директором Рабочего центра экономических реформ Сергеем Павленко, представителем новосибирской экономической школы, он недоверчиво посмотрел на меня и задал серию провокационных вопросов: "Надеюсь, вы не кандидат экономических наук? И не заканчивали аспирантуру? И образования экономического у вас нет?" Отрицательные ответы на эти вопросы позволили завоевать полное доверие — как раз в то время шла борьба с "программой академиков": бывшие учителя реформаторов восстали против реформ и толкали свои идеи через вице-премьера Олега Сосковца.

В принципе все шло по плану, хотя было и множество неожиданных проблем. Сергей Васильев: "С самого начала нам было понятно, с чем нам не придется столкнуться, — сильными профсоюзами и безработицей. Опасались мы военно-промышленного и сельскохозяйственного лобби, но в итоге недооценили лобби нефтяное и сырьевое. Тогда эта проблема не была видна. Собственно, мало кто обращал внимание на цену на нефть, которая в то время составляла всего 9 долларов за баррель. А потом, когда начался накат на министра топлива и энергетики Володю Лопухина, мы в полной мере оценили силу этого лобби".

Не обходилось и без споров внутри команды. Яков Уринсон вспоминает жесткую дискуссию образца лета 1992 года с Чубайсом в Волынском, когда тот подверг критике написанный Яковом Моисеевичем раздел "Программы углубления реформ" по структурной политике. Глава ГКИ доказывал, что никакой селективной поддержки отраслей в обстоятельствах реформы быть не может. "Сейчас я понимаю, что Чубайс был абсолютно прав, — всякая политика такого рода заканчиваетс тратой денег, воровством и блатными делами, — говорит Уринсон. — Но уже тогда меня поразил уровень подготовленности и анализа Чубайса, который дотошно и аналитически обсуждал важные детали любой проблемы".

ЗДАНИЕ ГКИ В НИКОЛЬСКОМ ПЕРЕУЛКЕ СТАЛО ШТАБОМ ПРИВАТИЗАЦИИ — невиданного по масштабам разгосударствления собственности в стране, где не было никаких собственников и, что не менее важно, отсутствовали деньги и покупатели этой самой собственности. Ментальная ситуаци предполагала только три типа понимания текущего момента: приватизировать в пользу менеджеров советской экономики, которые управлявшиеся ими предприятия и так считали своей собственностью; отдать предприятия народу, то есть трудовым коллективам ("фабрики — рабочим!"); все взять — и поделить между жителями страны. (Напомню, что в результате появились три варианта приватизации, создававшие баланс компромиссов, которые легитимизировали права на собственность всех заинтересованных слоев: первый был в принципе более или менее разумный, второй отдавал предпочтение трудовым коллективам и отчасти — директорам, третий, самый жуткий, был целиком директорский, но оказался обложен такими ограничениями, что директора практически им не воспользовались.)

Как бы ни хотели реформаторы идти по нормальному общецивилизационному пути продаж предприятий эффективным собственникам за деньги, такой путь в чистом виде, и особенно в начале реформ, был решительно невозможен. Ни практически, ни технически, ни экономически, ни тем более политически. Ни денег, ни собственников в переходных экономиках не было. Именно процесс перехода и должен был их создать. На что и указывал неудачный опыт чуть раньше начавших приватизацию соседей, в частности, поляков и венгров.

Приватизация провоцировала споры внутри команды и во внешней среде, ее организационна реализация казалась практически немыслимой. Именно поэтому в начале 1992-го на прием к Гайдару пришел один крупный предприниматель и стал убеждать его в том, что приватизация в России в принципе невозможна — хотя бы по административным причинам, в силу отсутствия у власти каких-либо управленческих рычагов. Именно поэтому Евгений Ясин с Леонидом Григорьевым перед самым началом чековой приватизации выступили со статьей в "Известиях" против нее, используя только один аргумент — это невозможно организовать. Именно поэтому возникло несколько компромиссных вариантов приватизации, каждый из которых политически утихомиривал потенциально взрывной социально-политический слой — от директоров до трудовых коллективов. И — главный компромисс со всем населением страны — ваучерна приватизация. Массовая и быстрая, сужающая поле для стихийной воровской приватизации. В духе идей Найшуля и некоторых других экономистов, обсуждавших идеи именных приватизационных счетов (этот институт был предусмотрен Законом о приватизации, который написали Петр Филиппов, Дмитрий Бедняков и Петр Мостовой), чеков и тому подобных инструментов, измерявших долю каждого гражданина в общем богатстве небогатой страны.

"Поначалу Чубайс внутренне сопротивлялс этой идее", — констатирует Максим Бойко. "Мы хотели проводить приватизацию за деньги — по-венгерски", — вспоминает Егор Гайдар. "Вся нормативная база, подготовленная в ноябре—декабре 1991 года, в том числе при участии Маневича и Коха, была сформирована под денежную приватизацию", — рассказывает Дмитрий Васильев, в то время заместитель Чубайса и его правая рука в ГКИ. (Перед самыми ноябрьскими праздниками Анатолий Борисович позвонил Васильеву в Питер и, как одного из немногих теоретиков и практиков приватизации, попросил написать маленькую программу действий. 9 ноябр Дмитрий Валерьевич уже оказался в Москве и поселился в гостинице "Россия". Эта командировка в столицу длится уже 12 лет.) Но ситуация складывалась таким образом, что лидерам команды реформаторов пришлось согласиться с доводами коллег, которые убеждали их в безальтернативности ваучерной приватизации. Сейчас уже никто не может вспомнить, кто первый подал компромиссную и на самом деле спасительную идею, — столько было коллективных обсуждений. Едва ли кто-то напрямую вспомнил книгу Найшул или обратился к нему за помощью — просто иде витала в воздухе и прописывалась в аналитических бумагах, которые ложились на стол председател Госкомимущества.

"Было два пути — следовать складывавшейс логике приватизации или с ней бороться. Вместе с Толей мы приняли решение: логика нам не нравится, но мы ей следуем. Мы или должны были идти на компромиссы, или остановить процесс", — рассказывает Гайдар. Решение было принято, и Чубайс только в одном ему характерном стиле и духе, с нечеловеческой горячностью и пробивной энергией начал продвигать ваучеры в народное сознание и широкие массы.

Приватизация двигалась фантастически быстро. 11 июня 1992-го Верховный совет принял программу приватизации, правда, после этого не поддержал ни одного начинания правительства реформаторов, и ваучерная приватизация началась уже в соответствии с указом президента от 19 августа того же года. Это ключевое для авторов реформ решение было приурочено к годовщине путча — удачно был выбран момент для того, чтобы президент сказал: "нам нужны миллионы собственников, а не горстка миллионеров" и "приватизационный ваучер — это билет в свободную экономику для каждого из нас".

Команда Чубайса работала в нечеловеческом режиме. Зампред ГКИ Петр Мостовой, один из создателей нормативной базы, называл свою ночную работу по просматриванию папок с планами приватизации, которые лежали в его кабинете вкруговую на столе для заседаний, "безумным чаепитием". Закончилось это тем, что в один "прекрасный" день Мостовой упал в обморок от переутомления. За эту деятельность, сопровождавшуюся битвами с нефтяным и газовым лобби, обобщенно говоря, требовавшим больше свободы для себя, любимых, в приватизации, Петр Петрович получал только выговоры от начальства за "медленную работу".

"Ничего, кроме сумасшедшей работы, я не помню, — говорит Максим Бойко. — Нам казалось, что все может кончиться в любую минуту, а история нам не простит промедлений. Однажды в воскресенье пришел с работы домой необычно рано — в семь часов вечера и подумал: ну вот, наконец отдохну".

Перспектива отставки Гайдара, как, впрочем, и правительства в целом, очень хорошо просматривалась осенью 1992-го. У Егора Тимуровича и его коллег было две реальных альтернативы: или добровольно подать в отставку, или дождатьс того, что это сделает за них кто-нибудь другой. "Поздней осенью мы сидели в Волынском с Гайдаром, Чубайсом и нашими польскими коллегами Мареком Домбровским и Яцеком Ростовским и обсуждали возможность ухода Егора с поста премьера, — вспоминает Григорий Глазков. — Поляки уговаривали Гайдара уйти. Он доказывал необходимость оставаться в правительстве до последнего момента, пока еще что-то можно сделать. Я был на стороне польских коллег".

В ноябре—декабре 1992-го уже пошли чековые аукционы, система заработала. И в этот момент как раз и состоялась отставка Гайдара. Это было врем колоссального напряжения: Максим Бойко, например, попал с язвой в больницу, потеряв сознание прямо на работе. "Нам было дико обидно, — рассказывает Максим Владимирович. — Только все начало работать, столько сил было вложено, и если теперь это все остановится... Чубайс остался на своем посту, но все равно нам не было ясно, какой будет программа приватизации и будет ли она реализовываться".

Аркадий Евстафьев, ныне гендиректор "Мосэнерго", а тогда пресс-секретарь Чубайса, вспоминает, как они вдвоем пытались организовать пресс-конференцию в связи с отставкой Гайдара в Кремле, где в то врем находился Верховный совет. Естественно, никто министру и его советнику и не думал помогать, хотя в предоставлении помещения не было отказано. "Вдвоем с Чубайсом мы начали таскать столы, соорудили импровизированную трибуну, подвели микрофоны". У Чубайса была задача — провести пресс-конференцию. И если не было других методов ее реализовать, министр действовал самостоятельно, пусть и таким экзотическим способом.

"Решение остаться в правительстве было общим, хотя оно скорее отражало позицию Гайдара. Впрочем, я внутренне в принципе считал это правильным, прежде всего потому, что надо было закончить начатое", — поясняет свою позицию Чубайс. Только-только началась "большая" приватизация, анонсированная октябрьским 721-м указом президента, а малая приватизация еще не стала необратимым процессом. Глава ГКИ продолжал работать — именно в гайдаровской логике использования любых кадровых и временных возможностей для продолжения реформ — и стал знаковой фигурой на российском политическом Олимпе. Главное — он принял от Гайдара миссию защитника реформ.

Первое, чем Чубайсу пришлось заняться, — отыгрывать назад ситуацию с самым знаменитым первым постановлением Виктора Черномырдина. "Помню, как я разозлился, когда Черномырдин 31 декабря 1992 года подписал постановление о замораживании цен, которое ему подсунула председатель Государственного комитета по ценам Лира Розенова, — вспоминает Яков Уринсон. — Я, Чубайс, Ясин, помощники премьера Сергей Колесников и Никита Масленников собрались поздно вечером в Волынском. Я забил тревогу. Чубайс неожиданно сказал: "А ты ему объясни".

Чубайс лично писал постановление об отмене решения ЧВСа. К давлению на президента подключился отставленный Гайдар. "Я использовал все возможные аппаратные ресурсы, правил протокол совещания по ценам перед подписью и так далее и так далее, хотя это не входило в мои полномочия. В результате Степаныч хлопнул кулаком по столу: "Пусть, наконец, специалисты объяснят, надо или не надо замораживать цены!" — рассказывает Чубайс.

"Спустя некоторое время мы с Ясиным, Васильевым, Колесниковым и Масленниковым сидели в кабинете у Степаныча на Старой площади и, кажется, обсуждали содержание какого-то его доклада, — говорит Яков Уринсон. — Я работал тогда в Центре экономической конъюнктуры, считал себя ответственным за ценовые дела и потому действительно, в соответствии с советом Чубайса, стал последовательно объяснять Черномырдину ситуацию с ценами и... объяснил. Вердикт премьера: "Будем отменять". Так ошибочное постановление благодаря позиции Толи было отменено".

Анатолий Чубайс становился все более влиятельным политиком. Однако благодар бесконечным аппаратно-политическим битвам, двум "Волгам" за ваучер и общему неблагоприятному социальному фону он почти растратил свою публичную политическую харизму и начал превращаться в живой символ российского либерализма, совершенно не бессмысленного, но при этом "беспощадного". И потому приватизация едва не была остановлена уже весной 1993 года, в декорациях очередного обострени противостояния президента и парламента. Буржуазная революция входила в свою новую стадию, столкнувшись с контрреволюцией. Революция должна была защищаться.

ИМЕННО ТОГДА СОСТОЯЛИСЬ ЖЕСТОЧАЙШИЕ ЛОБОВЫЕ СТОЛКНОВЕНИЯ, которые приостановила поддержка населением на референдуме Ельцина и курса на реформы. История закончилась возвращением Гайдара в правительство и попыткой придать преобразованиям второе дыхание. А конфликт с парламентом завершился трагическими октябрьскими событиями 1993 года.

Тактика, использовавшаяся реформаторами весной 93-го, не всегда сводилась к прямому противостоянию. О чем свидетельствует один из характерных эпизодов продвижения тогдашней программы приватизации. Автором тонкой комбинации, точнее, субкомбинации в ряду многих других в период, когда Чубайс был готов идти ва-банк и предлагать постановление об отмене приватизации, стал Михаил Дмитриев, работавший зампредом комитета по региональной политике. "Приватизацию в то время можно было на деле проводить и без программы, — вспоминает Михаил Эгонович. — Поэтому я предложил предпринять шаги для того, чтобы просто снять программу с рассмотрения Верховным советом и отправить ее на доработку. Поскольку программа носила региональный характер, наш комитет имел к ней прямое отношение. Я вел заседание комитета, раздал его членам, среди которых преобладали коммунисты, программу, предложил высказываться". Естественно, члены комитета критиковали документ, в том числе и за то, что в нем не были учтены региональные особенности. К удивлению присутствовавших, Дмитриев предложил на том основании, что столь значительное число замечаний не учесть невозможно, рекомендовать отправить программу на доработку. Комитет проголосовал единогласно "за". Потом к нему присоединились и другие подразделени Верховного совета, решение было утверждено парламентом.

Впрочем, ситуация осложнялась тем, что Верховный совет имел право отменять указы президента, причем в одном чтении. И началась война указов и постановлений. "Можно было на час потерять контроль за парламентом — и привет! Многие наши указы по три-четыре раза отменялись, а мы делали их заново в немного другой редакции", — рассказывает Чубайс. Незадолго до референдума наступил драматический момент, когда ресурсов у реформаторов почти не осталось, а Верховный совет подготовил постановление о полной отмене приватизации. Чубайс поручил Дмитрию Васильеву и Петру Мостовому подготовить приказ председателя ГКИ об остановке приватизации, причем в наиболее травматическом виде, например, те, кто вот-вот должен был получить акции, этой возможности лишались ввиду отмены самого процесса. Это была и своего рода "шахидская" технология политического самоубийства, и воспитательная процедура, которая показывала, как далеко зашел процесс приватизации и сколько интересов разных слоев населения уже завязано на него. Фактически Верховный совет лишал граждан права получить собственность — и остановка приватизации более чем наглядно это демонстрировала.

Примерно к этому же времени относится эпизод, многое проясняющий в политической ситуации, которая весной 1993-го уже была критической и оставалась таковой вплоть до событий октябр того же года. "В марте 1993 года по просьбе Чубайса я приехал из Америки в Россию, — вспоминает Леонид Гозман. — Нужно было помочь оценить ситуацию перед съездом народных депутатов. Ощущение было такое, что страна находится на пороге гражданской войны. На каком-то заседании председатель Совета безопасности Юрий Скоков, строго обводя глазами присутствовавших, говорил: "Думаете, кому-то из нас удастся уйти живыми? Нет, расстреляют всех". Панические разговоры вертелись вокруг того, что даже охрана президента не будет сопротивляться мятежникам. Только тогда я понял, насколько серьезными вещами мы занимаемся".

Ситуацию спас референдум. "Депутаты увидели более крупную дичь — Ельцина вместо Чубайса, — иронизирует Анатолий Борисович, — а после референдума атаковать нас было уже сложнее".

В 1993 ГОДУ БУРЖУАЗНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ СТОЛКНУЛАСЬ С КОММУНИСТИЧЕСКОЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ. 25 апреля на референдуме народ поддержал Ельцина и реформы, но уже 1 мая демонстрации "трудящихся" закончились кровью и показали, насколько тяжелой оказалась экономическая, политическая, социальная, психологическая ломка дл значительной части населения. Президент лавировал, шел на уступки, совершал реформаторские рывки, назначал министром экономики советизированного чиновника Олега Лобова, потом менял его на Гайдара... Катарсис наступил 3—4 октября у Белого дома. Чубайс был в толпе у Моссовета, где выступал на митинге, — и не боялся находиться среди людей. Свобода, она, конечно, приходит нагая среди баррикад, но с его узнаваемостью среди широких трудящихся масс едва ли в критической ситуации могли помочь пресс-секретарь Аркадий Евстафьев и вице-премьерская охрана...

"Нам с Егором было ясно, что средних вариантов не осталось, — либо нас не будет в живых, либо наша возьмет. И тот, и другой вариант не обойдутся без крови и трупов", — вспоминает Чубайс. Председатель ГКИ собрал свою команду, включая только-только появившегося в Москве и попавшего сразу с корабля на бал Альфреда Коха, и началась работа над приказом, содержащим обращение к региональным подразделениям приватизационного ведомства, оценку происходящего ("военно-фашистский переворот"), подробную инструкцию по действиям, которая должна была сработать, даже если бы к утру вожди буржуазной революции были уничтожены. Среди прочего местным комитетам по имуществу вменялось в обязанность организовывать массовые демонстрации против Руцкого и Хасбулатова. Инструкция оказалась столь эффективной, что демонстрации продолжались 4 октября — уже после того, как все было кончено.

Буржуазная революция победила. Ее результаты были закреплены в новой российской Конституции, принятой 12 декабря 1993 года.

НА ЭТОМ СПЕЦИФИЧЕСКОМ ФОНЕ ПРОДОЛЖАЛАСЬ ЧЕКОВАЯ ПРИВАТИЗАЦИЯ. "Ваучеры создали искусственный спрос, — говорит Евгений Ясин. — Их можно было покупать и продавать, а это заложило основу для дальнейшего перераспределения собственности рыночными методами. Главное, Чубайс решил две задачи — сделал процесс необратимым, забрал собственность из рук бюрократии и провел приватизацию, сохранив гражданский мир, для чего пошел на компромиссы со всеми заинтересованными сторонами. В результате уже к концу 1993 — середине 1994 года состоялось организационное чудо — чековая приватизация была закончена, и две трети собственности оказались в частных руках. Наступило время денежного этапа".

В тот период начались не слишком приятные истории с чековыми инвестиционными фондами. Поскольку механизмов контроля за их деятельностью практически не было, а правоохранительные органы ЧИФами вообще не занимались, многие фонды просто начали исчезать — вместе с ваучерами. Однажды группа обманутых вкладчиков ваучеров, преодолев сопротивление охраны, взяла штурмом здание Госкомимущества в Никольском переулке. Поскольку на дворе стоял социально беспокойный 1993 год, всем было понятно, что последствия могут оказатьс непредсказуемыми, и разъяренная группа граждан рано или поздно доберется и до приемной председателя. По свидетельству Аркади Евстафьева, Чубайс запретил выставлять охрану у своего кабинета. Ворвавшихся людей разместили в актовом зале ГКИ. К ним вышли сотрудники госкомитета, и в том числе председатель. Обманутым людям разъяснили ситуацию, что было тем более непросто, если учитывать принципиальную невозможность вообще чем-либо помочь. И они, выслушав разъяснения, ушли из здания Госкомимущества. ("К чести Чубайса надо сказать, что он потратил колоссальное количество времени и сил, чтобы находить жуликов из ЧИФов, и в ряде случаев это удавалось сделать", — говорит Аркадий Евстафьев.)

Эта способность председателя ГКИ, а затем вице-премьера и главы РАО не уходить от проблем и пытаться разбираться с ними лично, с одной стороны, свидетельствует о реальном желании эти проблемы решить, а с другой, демонстрирует его способность тем самым находить общий язык с враждебно настроенной "аудиторией". Можно назвать Чубайса выдающимся манипулятором, но нельзя не признать высокую степень физической опасности, с которой сталкивался реформатор, общаясь с массовым оппонентом. Впрочем, даже сама по себе готовность идти на прямой разговор с раскаленной аудиторией действительно производит на нее сильное впечатление. Так в свое время Чубайс завоевал симпатии шахтеров. Его коллеги Яков Уринсон и Аркадий Евстафьев вспоминают характерный эпизод, когда вице-премьера испытали на прочность бастующие шахтеры: Чубайс спустился в лаву на глубину 970 метров, и за ним в касках и с фонарями полезла на четвереньках вся свита, включая не очень молодого Евгения Григорьевича Ясина. На поверхность вылезла группа чумазых товарищей, которая даже не была узнана встречавшим их Андреем Трапезниковым, принявшим первого вице-премьера, Ясина, Уринсона и Евстафьева за шахтеров. С этого момента начинается истори непростых отношений Чубайса с шахтерами, история, которая совсем недавно закончилась благостно, как в сказке: приватизацией шахт, регулярными выплатами зарплат и превращением угольной отрасли в рентабельную.

Не менее эффектным оказалось и появление главы РАО "ЕЭС" на собрании весьма враждебно настроенных по отношению к нему и менеджменту корпорации миноритарных акционеров, в основном американцев. "Никто не мог и предположить, что он готов к прямому разговору, — вспоминает Дмитрий Васильев. — И на многих это произвело впечатление. Он хорошо чувствует кризисные ситуации, понимает психологию и экономическую логику и способен в такие моменты разговаривать и идти на компромиссы".

В январе 1994 года ваучерная приватизаци переживала кризис. Проваливался показатель под названием
"сбор ваучеров" — нужно было продавать больше объектов, чтобы, соответственно, под продажи собирать приватизационные чеки. В противном случае чековую приватизацию нельз было бы признать состоявшейся. "Чубайс откуда-то прилетел, позвонил нам из аэропорта, и пока он ехал на работу, мы подготовили план-график продаж, — рассказывает Дмитрий Васильев. — Нужно было писать указ о продлении сроков ваучерной приватизации". Председатель ГКИ настаивал на том, чтобы приватизация была продлена на год — до самого конца 1994-го. Васильеву казалось, что это не решит, а только усугубит проблему — психологически расслабит всех участников процесса, и потому растягивать сомнительное удовольствие, с его точки зрения, не было смысла. Он фактически саботировал решение шефа. "В то время указы писались глубокой ночью, а в пять или в шесть утра — в зависимости от настроения президента — оказывались на его рабочем столе. Так и был написан и подписан указ о продлении чековой приватизации до 1 июля 1994 года — то есть всего на полгода. Чубайс потом долго ругал меня за своеволие, но весной прошли все основные продажи, и летом чековый этап действительно был закончен".

С политической точки зрения в этот период тоже легче не стало. Началось постепенное укрепление "тройки нападения" Коржаков—Барсуков—Сосковец, да и Черномырдин был в то время не слишком позитивно настроен по отношению к Чубайсу. В том самом январе 1994 года, когда чековая приватизация оказалась в кризисном положении, главный приватизатор действительно готовился к сдаче дел — его должны были назначить на декоративную должность представителя правительства в парламенте. Но как ответственный хозяин он нашел себе преемника. Им должен был стать Петр Филиппов, которого в период формирования первой команды реформ не удалось назначить председателем Антимонопольного комитета, и потому он поддерживал Чубайса, работая в парламенте. Его кандидатура очень понравилась Ельцину. Зато она сильно напугала Виктора Степановича, которому совсем не улыбалось работать с агрессивным бородатым "демократом", борцом с "Газпромом" и Виктором Геращенко, который шел на смену деловитому и договороспособному председателю Госкомимущества. "Именно тогда какая-то загадочная сила остановила интригу по моей отставке", — улыбается Чубайс...

В конце 1994-го Чубайс в ранге первого вице-премьера стал курировать экономику и финансы, а на должность председателя ГКИ и одновременно вице-премьера был назначен Амурский губернатор Владимир Полеванов. Во многом это ошибочное кадровое решение, состоявшееся 15 ноября 1994 года, предопределил сам Анатолий Борисович — он считал Полеванова весьма эффективным руководителем области и полагал, что тот справится с задачами нового этапа. Денежная стадия приватизации должна была одновременно решить вопросы инвестиций в экономику и фискальные проблемы. Вероятно, Чубайсу нравились внешне проявляемая делова хватка и энергичность бывшего золотодобытчика. А экс-губернатор начал с того, что решил пересмотреть все, что было сделано его предшественником. О комичном уровне представлений Полеванова об экономике свидетельствует история, рассказанная Максимом Бойко: "Поскольку я сохранял статус советника председателя ГКИ, то, естественно, должен был познакомиться с новым шефом. При первой же встрече он немедленно предложил мне найти инвестиции под идею строительства самого крупного в России автозавода на... Дальнем Востоке". Встречный вопрос, не слишком ли дорого будет возить произведенные автомобили через всю страну, не был понят. Впрочем, чубайсовским людям было не до смеха. Борис Минц: "Мы перегоняли по ночам Чубайсу документы, которые готовились Полевановым. В результате Анатолий Борисович нас успокоил: "Мы его снимем".

Скандальный председатель ГКИ проработал в этой должности два месяца и неделю. После него осталось богатое наследство — около 200 распоряжений борца с приватизацией в ранге министра приватизации было отменено.

ВЫДАЮЩУЮСЯ РОЛЬ В ТОРМОЖЕНИИ ПРИВАТИЗАЦИИ СЫГРАЛ ОЛЕГ СОСКОВЕЦ, вице-премьер, а затем, как и Анатолий Чубайс, первый вице-премьер. В течение трех лет своей работы в правительстве он последовательно забирался на самую вершину политической иерархии при поддержке Коржакова и Барсукова — до той поры, пока партия не была выиграна Чубайсом в июне 1996-го и самый влиятельный в России "союз трех" не прекратил своего политического существования, причем навсегда.

А в то время Олег Николаевич только набирал номенклатурный вес. Опытнейший аппаратчик, инженер-металлург, "прошедший путь" от рабочего-вальцовщика до директора крупного металлургического завода, министр металлургии СССР, вице-премьер в казахском правительстве, российский вице-премьер с мая 1993 года, глава Комиссии по оперативным вопросам, мастер художественного распития крепких спиртных напитков — этот набор качеств превращал его в весьма конкурентоспособную фигуру. Политико-аппаратное направление, которое он представлял, описывалось в то время фамилией, придуманной Михаилом Леонтьевым, — "Скоковец" (гибрид ортодоксального оборонщика Юрия Скокова и промышленного лоббиста Сосковца). Олег Николаевич был опытен и коварен, знал все подводные токи и течени номенклатуры, которые позволяли ему завоевывать все новые и новые зоны влияния. Этому способствовала не только близость его устройства к ментальности бывшего партийного начальника Ельцина, но и свободная ориентация в неписаных аппаратных правилах, исполнение или неисполнение которых могло стоить многим влиятельным людям должностей. "Например, прилетает Ельцин, мы встречаем его во Внуково, он прямиком направляется в буфет, и вот здесь-то наступает самое трудное, — поясняет Чубайс. — Кому идти, кому не идти, кому за кем? Существовали железные правила, нарушать которые было нельзя. Причем нельзя идти туда, куда не следует. И, наоборот, нельзя не пойти, когда тебя ждут, — оскорбишь всех. Ошибка могла дорого стоить. В этом смысле мне Олег даже помогал, однажды при "построении" в аэропорту довольно грубо отодвинув меня и буквально переставив на другое место — мы не так встали. Он невольно обучил мен многим бюрократическим ритуалам".

В правительстве Сосковец курировал весь "реальный сектор", отраслевых министров советского типа и директоров, яростно боровшихс с переменами в целом и приватизацией в частности. В результате сопротивления оборонщиков, силовиков, министров транспорта и путей сообщения и многих других приватизация могла быть в очередной раз остановлена, о чем недвусмысленно свидетельствовал упавший до критических величин курс приватизационного чека.

Положение спас Борис Ельцин, чья способность мобилизовываться именно в критические моменты не раз разворачивала ход истории. Какой еще политик мог, выслушав аргументы, подписать 20 (!!!) проектов поручений президента каждому министру и лично Сосковцу, которые принес ему на подпись Чубайс. За каждым из министров, а заодно и оппонентом Анатолия Борисовича, была закреплена персональная ответственность за реализацию важной политической задачи — приватизации. Вице-премьер с интересом наблюдал за эффектом, который он сам назвал "правительство с изменившимся лицом": "Начались даже разговоры типа: "Анатолий Борисович, да что ж вы раньше не сказали, да мы бы все сделали"...

ДЕНЕЖНЫЙ ЭТАП ПРИВАТИЗАЦИИ, старт которого формально относился к концу 1994-го — началу 1995 года, на первых порах был, вопреки своему названию, фактически безденежным. С одной стороны, и собственность не вполне была готова к реальной продаже, и собственники. Проводившиес тогда инвестиционные конкурсы проблемы не решали, а далеким эхом аукнулись сегодня — арестом Платона Лебедева. Продажа акций нефтяных компаний была запрещена парламентом. Во многом благодаря Сосковцу находились поводы, связанные с "национальной безопасностью", чтобы не приватизировать важные объекты. Результат — государственный бюджет, эмиссионное финансирование которого тогда было прекращено, трещал по швам, план по доходам от приватизации к середине 1995 года был полностью провален.

Анатолий Чубайс: "Олег зажал меня еще сильнее, он заблокировал абсолютно все. Типична ситуация того времени: я прихожу на заседание правительства, смотрю повестку дня — шесть вопросов, и в каждом заложена атака на приватизацию. Поскольку отбить все шесть позиций невозможно, выбираю одну или две. Потом, по причине хронического недосыпа, мирно засыпаю и где-то на периферии сознания слышу крики о каком-нибудь "разграблении водного хозяйства", продолжаю дремать и собирать силы. К пятому вопросу, когда все уже потеряли бдительность, просыпаюсь, скромно прошу слова, выступаю с разгромной речью, выстраиваю логические цепочки, увязываю их с интересами Черномырдина, с указами Ельцина, разворачиваю ситуацию в противоположном направлении. На шестом вопросе засыпаю снова". Тем не менее эти маленькие победы не решали главной проблемы. "И тогда стало понятно, — заканчивает свою мысль Анатолий Борисович, — что либо мы проводим залоговые аукционы, либо не получаем вообще ничего".

В марте 1995 года Владимир Потанин предложил реализовать схему залоговых аукционов, разработанную, по свидетельству Дмитри Васильева, Борисом Йорданом, которая в той ситуации показалась единственно возможным способом пополнить бюджет, дать реальный старт денежной приватизации и продолжить политику финансовой стабилизации, за которую отвечал Анатолий Чубайс. После аукциона победивший банк должен был предоставить правительству кредит под залог принадлежащих ему акций того или иного предприятия. Потом, в соответствии со схемой, эти заложенные акции должны были либо быть проданными на конкурсе, либо перейти в собственность кредиторов, либо правительство вынуждено было вернуть кредит.

В результате реализации залоговых аукционов задание по приватизации было выполнено, и бюджет получил миллиард долларов, что в немалой степени способствовало фактическому завершению финансовой стабилизации. Аукционы стали стартовой площадкой для формирования российской олигархии — класса очень крупных собственников. Они сильно зависели от власти, но и власть сильно зависела от них. Тот же Дмитрий Васильев считал залоговую схему потенциально коррупционной и скандальной. "Я доказывал Чубайсу, что фигуранты этой истории потом долго будут ходить в прокуратуру", — говорит бывший первый зампред ГКИ и экс-глава ФКЦБ. "Мы с Уринсоном ходили к Чубайсу и убеждали его в том, что залоговые аукционы — это очень плохо. Но наша роль, как я теперь понимаю, была чисто морализаторской, а ему нужно было добитьс успеха", — оценивает ситуацию Евгений Ясин.

И в самом деле, скорее всего, другого выхода в то время просто не было. Залоговые аукционы разогрели рынок, началась эпоха профессиональных продаж собственности за деньги. Кроме того, именно благодаря залоговым аукционам у крупных предприятий появились собственники. Причем, как показывает опыт прошедших с тех пор восьми лет, — собственники эффективные.

"Когда нам говорят, что мы взяли "жемчужины", лучшую часть, бриллианты в короне российской империи и их как бы раздали, с этим никак нельзя согласиться, — разъясняет Чубайс. — Эти так называемые "жемчужины" были в полном провале, были в буквальном смысле ничем. И именно приватизация позволила превратить эти разваленные предприятия в жемчужины новой частной российской экономики. Слава богу, что мы своевременно отняли их у директоров — причем каждую с боями, с противостоянием. Мы помогли частным акционерам стать собственниками через законные механизмы. А в результате они взялись за эти бизнесы и отстроили их, превратив в реально работающие предприятия".

Как это обычно бывает, за успех, в нашем случае за успех приватизации и финансовой стабилизации, надо платить. И за свою политику 1995 года Чубайс в январе 1996-го заплатил отставкой с исторической формулировкой Ельцина "Во всем виноват Чубайс". Но об этом — чуть позже: пока, чтобы не прерываться, продолжим в нашем повествовании линию приватизации.

КОНКУРС ПО "СВЯЗЬИНВЕСТУ" ЛЕТА 1997 ГОДА — следующий знаковый эпизод в истории приватизации. Это была попытка организовать прямую честную продажу пакета акций за рекордную сумму денег по принципу "кто дал больше, тот и победил". Опыт удался, в результате чего против Чубайса Гусинским и Березовским была развязана информационная война и состоялись отставки ведущих членов его команды.

Олигархам проще было договариваться с властью. Тактический союз с ними, на который пошел Чубайс во время президентских выборов 1996 года, был направлен на то, чтобы не допустить прихода к власти коммунистов. Год спустя экс-руководитель предвыборного штаба президента, а ныне первый вице-премьер, не был готов к тому, чтобы политический альянс трансформировался в полное и безвозвратное слияние власти и капитала, где все решается на основе кулуарных договоренностей. "После драки с коммунизмом началась драка с бандитским капитализмом", — констатирует Чубайс. Жизнь по правилам решительно не устраивала союзников по выборам—96, они давили на первого вице-премьера, в том числе и через Гайдара, с которым даже специально встретились. Егор Тимурович пыталс помочь Анатолию Борисовичу избежать лобовой стычки с олигархами, прибегнув к экономической аргументации, доказывая, что этот кусок собственности начнет работать только в руках тех, кому он действительно нужен. С экономической аргументацией согласились. Тем не менее Гайдар получил принципиальный ответ: "Честь дороже!"

"В истории со "Связьинвестом" власть и бизнес вступили в прямое противостояние, — говорит Чубайс. — Крупный бизнес открыто требовал приватизации власти. Аукцион по "Связьинвесту" действительно был самым честным в истории, о чем свидетельствуют, во-первых, разница между стартовой и конечной ценой пакета и, во-вторых, сама по себе беспрецедентная цена, которую не перекрыла даже недавняя продажа акций "Славнефти". Я считал, что в этой ситуации возможны любые жертвы, вплоть до моей отставки, но только не отмена результатов конкурса. Если бы мы отступили, то тем самым признали бы: государства — нет, власти — нет.

Я многократно выступал за отделение бизнеса от власти. Это и было одним из главных идеологических расхождений нашей команды с Березовским и с Гусинским. Если Березовский прямо заявлял, что бизнес это и есть власть, то считал, что это совершенно неправильно, власть должна избираться народом, а не бизнесом, и заработанный миллиард долларов вовсе не обеспечивает какое-то право руководить чем бы то ни было, кроме собственного бизнеса. Это было абсолютно фундаментальное идеологическое разногласие, борьба двух принципиально разных вЕдений России, сопоставимая с дракой 1996 года с коммунизмом.

В истории со "Связьинвестом" был и личностный мотив. Собственно говоря, это в мой адрес может быть высказана претензия, что именно я обеспечивал условия для создания российского олигархата через те же самые залоговые аукционы. Но я по-прежнему считаю, что эта акция была единственно возможной в ситуации, когда стране угрожал приход коммунистов. Это значит, что правление коммунистов еще хуже, чем олигархический капитализм. Но, помимо этого, утверждаю, что вся моя борьба за честный аукцион по "Связьинвесту", собственно, и была следующим шагом, реализующим мое неприятие идеи олигархата. Возможно, мое особое ожесточение в этой борьбе было связано именно с тем, что участвовал в создании слоя олигархов в 1995 году. "Связьинвест" стал для меня, если угодно, личным искуплением, преодолением политических последствий залоговых аукционов. В 1997-м я четко понимал, что нельзя отдавать власть в руки двум людям, даже самым богатым и талантливым".

Глава "Приватизация" была, безусловно, одной из самых важных и ярких в биографии Анатолия Чубайса. И как бы мы ни относились к результату, именно благодаря разгосударствлению собственности, проведенному в отсутствие гражданской войны, страна изменилась радикальным образом, а экономика заработала. Кстати говоря, по этой причине приватизацию можно признать народной: в конце концов работающая экономика — это главное, ради чего затевалось коренное изменение отношений собственности. И издержки, и выгоды от приватизации испытывает на себе все население страны. Чем более эффективным становитс собственник, чем более честно он ведет себя по отношению к работникам, рынку, государству, обществу, наконец, тем очевиднее становится, что от приватизации, огрубленно говоря, больше пользы, чем вреда. Валовый внутренний продукт и добавленная стоимость создаются не государством, а частным сектором. И едва ли Чубайсу этого стоит стесняться.

ВТОРОЙ ПОДВИГ РАСЧИЩАВШЕГО АВГИЕВЫ КОНЮШНИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ РЕФОРМАТОРА — финансова стабилизация. Начало этого этапа деятельности Чубайса относится как раз к тому времени, когда Сергей Васильев констатировал в тогдашнем интервью автору этих строк: "Период бури и натиска закончен". Констатация делалась на основе оценки логики реформ. В то время казалось, что точка возврата успешно пройдена и дальше пойдет нормальное развитие, уже не требующее собственно реформаторских усилий. Спуст несколько лет Васильев признает, что поторопилс в оценках, — буря и натиск, буржуазная революци еще не закончились. И продолжались приблизительно в логике карьерных перемещений главного приватизатора. Следующая остановка — финансовая стабилизация.

Складывавшаяся в конце 1994 года ситуация хорошо описана в лекции Чубайса в Санкт-Петербургском государственном инженерно-экономическом университете, родном вузе реформатора: "Дело было сразу же после "черного вторника", в ноябре—декабре 94-го года. Ситуация в экономике складывалась хуже некуда. Шаг за шагом мы теряли наши валютные резервы, валютный рынок был полностью разбалансирован. Вот сейчас валютные запасы Центробанка составляют 63 миллиарда долларов, а тогда, как сейчас помню эту цифру, 1 миллиард 350 миллионов долларов. Из-за непроходящей паники на бирже ежедневно мы вынуждены были продавать 200—250 миллионов долларов. Иными словами, страна находится в трех-четырех шагах от полного, тотального дефолта. С девальвацией, которая была бы несопоставима с девальвацией 98-го года. Катастрофическое положение дел с бюджетом. Да и бюджета фактически не было, так как бюджет 94-го был принят в декабре 94-го. Но я говорю не о документе, а о реальных бюджетных потоках, финансовых. В моем понимании — буквально сутки, трое, пятеро до полного коллапса. Я в это врем был назначен первым вице-премьером по экономике и отвечал за все это как "молодой реформатор".

Задача была поставлена мной перед нашей командой так: мне нужен полный пакет мер любого характера, в том числе чрезвычайных, технологи их реализации. Меня вообще не интересует масштаб сопротивления, состав противостоящих политических групп. Меня интересует одно — отодвинуть страну от края пропасти любым способом. Время — трое суток. Поскольку к этому моменту задел был достаточно серьезный, содержательный и интеллектуальный, то в эти трое суток я получил полный комплект предложений, которые включали в себя: резкое ужесточение бюджетной политики при существенном сокращении объемов расходов аграрного сектора. Против — аграрное лобби. Сокращение расходов оборонного сектора. Против — оборонное лобби. Немедленные меры по существенному повышению налогов. Все недовольны. Одновременно с этим удвоение фонда обязательных резервов банков, то есть удвоение налогообложения для банков страны. А что такое тогда были крупнейшие банки? Это, собственно, наши родные олигархи, тогда зарождавшиеся. Одновременно полный запрет на кредитование ЦБ экономики, то есть на печатание пустых денег.

Мы подготовили пакет мер и полетели к Черномырдину в Сочи. Я хорошо помню, как мы летим туда с этим комплектом, и со мной мой товарищ — Яков Уринсон. Он мне говорит: "Толь, ты понимаешь, нулевые шансы. Невозможно будет убедить Черномырдина в таком сверхжестком комплекте, абсолютно монетаристском, абсолютно либеральном, в наглой концентрации выраженных шагов, в ходе которых мы наступаем на мозоли всем, кому можно и нельзя. Ну, ты же знаешь Черномырдина, это же не чикагский монетарист. Это крепкий хозяйственник, бывший советский министр, бывший работник ЦК". Честно говоря, я и сам понимал, что шансы добиться результата очень небольшие, но другого варианта не было и быть не могло. Так я поставил перед собой задачу. Был долгий разговор, часов пять сидели, жесткий разговор. Закончилось тем, что Черномырдин принял все от начала до конца.

Все эти меры были мгновенно реализованы, несмотря на дикое сопротивление всех банков и противостояние в Госдуме. Начиная с середины января 1995 года это позволило отвести от кра пропасти валютный рынок — резервы ЦБ начали расти. Произошел перелом в динамике инфляции — с январских 18 процентов она снижалась ежемесячно и к декабрю упала до 4 процентов. Так была проведена финансовая стабилизация в России.

Для меня поразительно было то, почему Черномырдин на все это согласился. Жесточайшее сопротивление всех банкиров, в том числе временно пребывающих за рубежом, жесточайшее сопротивление аграрного сектора в полном объеме. А оборонка в то время была... Просто бойцы невидимого фронта!

Почему Черномырдин согласился идти на этот риск? Ответ в одном слове, к которому все сводится. Одно слово, которое объясняет, почему чисто либеральные монетаристские правые действия были приняты человеком, который был никак не расположен к этому. Все сводится к одному ключевому слову. Слово это — ответственность. Когда человек понимает, что будет отвечать за результат, то очень быстро приходит к простому выводу: есть только этот вариант, и ничто другое просто не работает.

После этого я был свидетелем десятков подобных случаев. После Черномырдина почти каждый новый премьер начинал с критики своего предшественника и, тем не менее, шаг за шагом делал то же самое. То же самое вслед за этим делал Сергей Кириенко, то же самое делал Сергей Степашин, то же самое делал Владимир Путин в качестве премьер-министра. То же самое делает сегодня наше родное правительство.

Двенадцать лет в стране ведется права политика. В стране, которая не предрасположена к этому. Мало того, совершенно очевиден вывод о том, что эта правая политика, эта правая идеологи вытащила страну из тяжелейшей катастрофы в переходный период. Россия приняла эту идеологию и приняла ее необратимо".

"Задел", о котором говорит Чубайс, действительно готовился еще до 11 октября 1994-го, "черного вторника". В авторах значились в том числе и уволенные после этих событий Сергей Дубинин и Александр Шохин. Меры по неинфляционному финансированию бюджетного дефицита, его покрытию за счет внутреннего долга — государственных казначейских обязательств (ГКО) готовились большой командой, в которую входили Евгений Ясин, Сергей Алексашенко, Сергей Васильев и многие другие. Яков Уринсон, тогдашний первый замминистра экономики, а впоследствии министр и вице-премьер в правительстве "младореформаторов", делал расчеты по поведению инфляции, денежной массы и прочих параметров, которые потом были утверждены на заседании правительства. Уринсон действительно продискутировал, по его же свидетельству, весь полет до Сочи с Анатолием Борисовичем по поводу вероятной реакции Черномырдина. "Никто не верил в то, что Степаныч подпишет этот пакет, — рассказывал мне Яков Моисеевич. — И только Тол доказывал, что, поскольку он говорил с Черномырдиным и тот все понял, нужные решени будут приняты".

Команда, которая закладывала основы финансовой стабилизации — подавляла инфляцию и обеспечивала неэмиссионное финансирование дефицита бюджета, — оказалась хотя и несколько разношерстной, но весьма профессиональной. Куратором финансово-экономической сферы в ранге вице-премьера был назначен Чубайс, министром экономики — Евгений Ясин, и.о. председателя ЦБ — Татьяна Парамонова, министром финансов — Владимир Пансков, чиновник скорее советского типа, но в самом лучшем значении этого слова и к тому же глубокий профессионал. Параллельно был создан аппаратный штаб преобразований — правительственная Комиссия по экономической реформе, этакое министерство Чубайса. Ответственным секретарем этого органа стал Максим Бойко. Стабилизацией Анатолий Борисович занимался, находясь одновременно в должностях председателя Комиссии по ценным бумагам при президенте, Комиссий правительства по кредитной политике и по неплатежам.

Политика стабилизации наступила на невероятное количество разнообразных мозолей, заработанных еще на экономике госплановского устройства. И на эти мозоли наступали руководители принципиально нового типа, молодые, образованные представители чубайсовской генерации, где сам Чубайс был едва ли не самым старшим. "Вы ведь, как я, не проработали 30 лет в газовой отрасли. Почему вы вообще об этом рассуждаете?" — говорили Максиму Бойко коллеги из "Газпрома". "Меня на эту должность назначало Политбюро!" — кричал на Бориса Минца директор крупного питерского оборонного завода. Минц, названный "мальчишкой" и "писателем" (по той причине, что сам набивал на компьютере текст какого-то постановления), рекомендовал ветерану ВПК обращаться с жалобой в то самое Политбюро.

Впрочем, правительство того времени, мягко говоря, не было чубайсовским. Напомним, что равное положение с первым вице-премьером Чубайсом занимал первый зампред правительства Олег Сосковец, по протоколу замещавший премьера в период его отсутствия. Внешне ровные контакты, подогревавшиеся любовью Сосковца к крепким спиртным напиткам, были на самом деле отношениями соперников, если не врагов, реализовывавших разную политику. Положение осложнялось тем, что Чубайс занималс "монетаризмом" в обстоятельствах развернувшейся чеченской кампании. Балансировать бюджет в такой ситуации было не просто трудно, а очень трудно.

Чечня стала серьезным испытанием не только дл Чубайса-экономиста, но и для Чубайса-политика. Снова, как и в 1992 году перед Гайдаром, два года спустя перед последним удержавшимся у рул реформатором, имевшим реальное влияние на экономико-финансовые процессы и доделывавшим реформы, встал вопрос — уходить или не уходить из правительства. Уйти в отставку означало продемонстрировать свою гражданскую позицию, несогласие с проводимым политическим курсом, приверженность демократическим ценностям и убеждениям. И — исчезнуть с политического и, главное, экономического поля, которое было перепахано меньше чем наполовину. Второй вариант — остаться, наступить на горло собственной политической песне, но продолжать делать ту работу, которую никто другой не сделает. Именно второе обстоятельство удерживало Чубайса в кабинете министров: он действовал в теперь уже известной нам логике Гайдара образца 1992 года, в соответствии с которой игра стоила того, чтобы оставаться на корабле до последней минуты, чтобы в минимум оставшегося времени сделать максимум возможного.

Время действия — ноябрь 1994 года. Место действи — Волынское, рядом с "ближней" дачей Сталина, небольшой анклав рабочих госдач в черте Москвы, с номерами, приспособленными дл авральной работы над документами и проживани бездомных иногородних реформаторов (там, например, постоянно жил Сергей Васильев). Здесь состоялся довольно резкий разговор, чтобы не сказать ссора, Чубайса и Глазкова. Вернувшийся из Америки старый друг Анатолия Борисовича отказывался работать в правительстве, развязавшем войну в Чечне, и требовал того же от вице-премьера и куратора финансово-экономического блока. Чубайс считал, что не может покидать правительство, — на нем висела тяжким бременем финансовая стабилизация, для осуществления которой нужны были реальные полномочия и, что немаловажно, довольно много времени.

Строго говоря, без Чубайса макроэкономическа стабилизация вряд ли состоялась бы. Потому что для реализации задачи необходимы были его пробивная сила и эксклюзивное влияние. "Я пришел к Анатолию Борисовичу и сказал, что нам надо сформулировать стратегию стабилизации, — вспоминает Евгений Ясин. — На что Чубайс возразил: "Евгений Григорьевич, это не мо задача, а ваша: вы должны мне сказать, какую стенку я должен пробить, и тогда я буду ее пробивать". Вице-премьер в принципе осуществлял прежде всего политическое прикрытие реформ — так было и с приватизацией. "Чубайса вообще отличает большая склонность к политическим решениям", — говорит Дмитрий Васильев. Но при этом он глубоко разбирается в проблемах, которые приходится разрешать, выслушивает все стороны, а затем жестко реализует принятое им самим решение.

РОССИЙСКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА ВСЕГДА БЫЛА СИЛЬНО ПЕРСОНИФИЦИРОВАНА. Чубайс стал символом реформ, ему доверяли на Западе, он уже заработал славу "железного наркома". Но не менее важным фактором успеха во "враждебном окружении" были и особые отношения первого вице-премьера с президентом.

Егор Гайдар: "Поначалу у Ельцина и Чубайса были весьма дистанцированные отношения. У Бориса Николаевича к Толе не было глубокой внутренней симпатии, для него это был человек, которого привел, который часто появлялся у него в кабинете, участвовал в совещаниях и так далее. С другой стороны, Ельцин очень ценил эффективность и жесткость. Чубайс перед ним не лебезил. Сначала это его раздражало, а потом, напротив, вызвало уважение. "Ты хочешь пойти с этим к Ельцину, да ты с ума сошел!" — говорили Чубайсу, когда, например, он боролся с налоговыми льготами организациям типа Национального фонда спорта. И действительно, поначалу это вызывало у Ельцина крайне негативную реакцию. Но Толя выходил от него с подписанной бумагой. Чубайс был последователен, у него была внутренн убежденность в собственной правоте, ему нужно было делать дело. И Ельцина он не боялся, в разговоре с ним всегда оставался спокойным. А надо сказать, что мало людей могли говорить с Борисом Николаевичем спокойно, аргументированно, не впадая в истерику и состояние парализующего ужаса. И потому Чубайс был одним из немногих людей, кто мог сказать Ельцину "нет" и быть услышанным. Когда они много раз говорили подобным образом по конкретным конфликтным сюжетам, у Бориса Николаевича возникло глубокое уважение к Толе. Но даже еще в январе 1994 года, когда я уходил во второй раз из правительства, но еще сохранял влияние на Ельцина, он чуть не снял его с должности. Тогда мне пришлось уговаривать президента этого не делать".

Отношения Ельцина и Чубайса оставались особыми на протяжении всего политического века первого российского президента. "С середины 1992 года у меня появился прямой телефон, по которому я мог дозвониться до Ельцина, — говорит Чубайс, — и с тех пор, какую бы должность я ни занимал, он у мен оставался всегда. Тот факт, что у нас — абсолютно разных людей — были хорошие отношения, можно отнести только на счет масштаба личности президента. По ментальности и внутреннему устройству ему гораздо ближе должен был быть Сосковец. Способность принять человека таким, как он есть, совсем другого, не похожего на тебя — это действительно большой масштаб. Ельцин принимал решения не по критерию личной близости, а в соответствии со значимостью задач".

Отношения двух политиков достигли своих пиковых отметок в 1996 году, когда сначала глава государства снял первого вице-премьера с должности с жесткой формулировкой, а спустя пару месяцев вернул, назначив главой своего предвыборного штаба. Летом того же года Ельцин совершил беспрецедентный поступок — убрал Барсукова, Коржакова и Сосковца после разговора с Чубайсом.

Чубайс был "виноват" действительно во всем — и в финансовой стабилизации, и в недовольстве им практически всех элитных группировок, и в неудачном выступлении НДР на выборах 1995 года, и в низком рейтинге президента. В начале январ Ельцин при личной встрече с Черномырдиным сказал ему, что крайне недоволен Чубайсом. Премьер, история отношений с которым у Анатоли Борисовича не менее интересная, чем с Борисом Николаевичем, немедленно рассказал об этом своему заму: "Толя, тебя снесли!" Потом Ельцин напишет в своих воспоминаниях об этом эпизоде истории его отношений с Чубайсом: "...в очередной раз группа Коржакова—Сосковца сумела меня с ним поссорить".

15 января Чубайс назначил совещание с членами команды — Бойко, Мостовым, Дмитрием и Сергеем Васильевыми, Ясиным, Трапезниковым. Но не в Белом доме, а в кабинете Дмитрия Васильева в ФКЦБ. "Встреча была назначена на восемь часов вечера. Анатолий Борисович не появлялся очень долго, — вспоминает Андрей Трапезников. — Мы уже начали травить анекдоты, открыли бутылку. И тут появился Чубайс, который абсолютно невозмутимо сообщил, что он принял решение подать в отставку: Ельцин им недоволен, и он не хочет ждать, пока его снимут. "Кто же нас будет защищать? Что нам делать?" — спросил Ясин. "Работать — столько, сколько сможете". Письмо об отставке Анатолий Борисович отправил в администрацию президента. Оттуда поступил точно такой же вопрос: "Что делать?" То есть Чубайс должен был за них решить, как им отправить его в отставку".

Анатолий Чубайс: "Я позвонил Ельцину по прямому телефону, сказал, что знаю о его решении и понимаю его. "Не ожидал от вас такой реакции", — сказал Борис Николаевич. Я ему пояснил, что у меня отец военный и я так воспитан: указ о моем назначении подписал президент Ельцин, это для меня значит, что у Ельцина есть абсолютное право в любой момент принять решение о моей отставке, и оно будет выполнено немедленно. Президент попросил меня зайти к первому помощнику Виктору Илюшину и обсудить два варианта текста указа о моей отставке".

Илюшин показал Чубайсу два проекта одного документа. Первый вариант предполагал отставку с очень резкими формулировками, чуть ли не за развал страны, второй был гораздо мягче — что-то такое "за слабую организацию работы в министерствах и ведомствах". "В чем вопрос ко мне?" — поинтересовался Анатолий Борисович у первого помощника. Илюшину нужна была помощь в выборе варианта — Чубайс сам себе должен был выбрать формулировку приговора. "Уж в этом вам не советчик, — пояснил свою позицию пока не отставленный вице-премьер. — Ухожу в любом случае, но оставляю за собой право личного отношения к тексту указа".

Документ вышел в свет в мягкой форме, но с известным комментарием Ельцина. И к Чубайсу, этому самому непопулярному в стране политику, повалил народ — прощаться и выразить свое теплое отношение. "Трое суток сплошным потоком шли сотрудники министерств, аппарата правительства, администрации, депутаты, губернаторы — в том числе и специально для этого приехавшие, водители, охранники, повара, уборщицы, секретари. Всего человек 300, и каждый сказал слова поддержки, — рассказывает Чубайс. — Чего, кстати, не было во второе мое увольнение. И я понял почему — тогда все очень ясно почувствовали несправедливость отставки. Ведь они видели меня в работе: не брал взяток и пахал с утра до ночи".

Впрочем, всем более или менее осведомленным людям, в том числе и Анатолию Чубайсу, была понятна логика отставки: наступал предвыборный год, срабатывал инстинкт самосохранения власти, президенту нужно было набирать рейтинг. На пресс-конференции перед отставкой, котора постоянно отодвигалась из-за того, что указ никак не мог выйти из недр администрации, бывший первый вице-премьер, ставший символом реформ, приватизации, финансовой стабилизации, сказал, что внутренне не согласен с решением Ельцина, но принимает его и считает президента наиболее масштабным политическим деятелем со времен Петра Первого...

Потом был Давос, где олигархи призвали отставленного кризисного менеджера "на царство" и началась борьба одновременно за переизбрание Ельцина, против коммунизма и группы Коржакова—Сосковца. Известно, что рейтинг Бориса Николаевича составлял примерно 3 процента. И потому на Давосском форуме и российская, и западная элиты присматривались к Геннадию Зюганову как к будущему президенту. Посол РФ в Швейцарии прислал за ним в аэропорт посольский автомобиль, в то время как, например, министра экономики и члена официальной делегации Евгения Ясина посадили в автобус. Гусинский, как мне рассказывал Ясин, устраивал в честь лидера коммунистов ужин. Тем не менее именно в Давосе было принято решение выводить Россию из электорального кризиса с помощью Чубайса.

Следующая кризисная веха, если не считать марта того же года, когда Ельцин едва не подписал указ о запрете КПРФ и отмене выборов (см. главу "


Каталог: 01 Books -> 01 Books
  1   2

  • Страницы из биографии Андрей Колесников Оглавление Буря и натиск