Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


На французском языке нет обзорной работы о военно-монашеских орденах




страница7/26
Дата10.02.2018
Размер3.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26

Хоан Фугет Санс предложил для Каталонии другую типологию устройства военных орденов: монастырь-замок, центр командорства и сети домов, или подкомандорств (Миравет, Гардени, Барбера); сельский монастырь, центр земледелия (Палау-Солита, Мас-Деу); городской монастырь (Барселона, Тортоса) и монастырь-приход, размещенный в центре заселения и колонизации, где орден Храма был покровителем церквей [357]. Использование слова «монастырь» можно оспаривать, но эта типология, при сходных наименованиях, годится для всех орденов и любого места. Только нужно добавить госпитали: даже такой орден, не связанный с милосердием, как Храм, принимал их в дар [358]. В Испании насчитывался также с десяток командорств-госпиталей ордена Сантьяго [359].

Сельских обителей на Западе было намного больше. Дома тамплиеров и госпитальеров в Нормандии, обнаруженные с помощью аэрофотосъемки, — это зажиточные дома, крупные фермы с жилищем командора, залом капитула, сельскохозяйственными строениями и часовней. Место сельских домов Храма и Госпиталя теперь иногда занимают современные фермы, а часовню, превращенную в каретный сарай или ригу, и поныне легко можно заметить в Жалесе (деп. Ардеш) или Марсуафе (деп. Йонна). Разумеется, часовня была не во всех домах: устав Тевтонского ордена обязывает подавать милостыню бедным только те дома, которые имеют церковь и часовню [360].

Во время еженедельного капитула братья командорства собирались в зале капитула. Там улаживали проблемы управления командорством, разбирали прегрешения, простительные или нет, совершенные братьями, и выносили наказания [361].

В принципе для создания командорства достаточно было минимального числа братьев. «Во всех домах, где есть монастырь, сиречь двенадцать братьев и тринадцатый, каковой является командором…» — гласит устав тевтонцев [362]. В реальности командорства были очень неравноценными, как показывают результаты расследования 1373 г. для ордена Госпиталя: 37 из 80 документально зафиксированных командорств, или баллеев, Франции имели всего по одному брату, а в одном командорстве был 31 брат [363].

Командора назначали магистр ордена и капитул или монастырь (командор госпитальеров в Арнеме был тоже назначен 4 июля 1421 г.) [364]. Совместителей была тьма. Но хорошее управление командорствами в Западной Европе требовало децентрализации, тем более что командор не всегда оставался на своем посту надолго: Гильем де Монгри, арагонский тамплиер, сменил одиннадцать постов с 1243 г., когда его назначили в Корбинс, по 1277 г., когда он возглавил командорство в Уэске; в Тортосе он оставался девять лет, а в Кастельоте — всего несколько месяцев [365]. В этой сфере исключение было правилом!

Между центром и периферией

Присутствие магистра Для орденов Святой земли связь с Западом была жизненно важной. Поэтому магистры, имевшие резиденцию в Иерусалиме или Акре, очень скоро стали делегировать своих представителей на Запад. С 1171 г. великий командор госпитальеров обосновался на Родосе; в XIII в. его коллеги появились в Германии, в Италии-Австрии-Венгрии и в Испании [366]. Тамплиеры сначала отсылали с временной миссией «магистра по сю сторону моря», потом, к 1259 г., учредили две должности визитеров — один для Франции и Англии, второй для Испании. Госпитальеры, завоевав Родос, последовали их примеру — отправили на Запад визитера ( visitatorпо-латыни, что было бы ошибочно переводить как «визитатор»!) [367]. Госпитальеры делали различие между своими «заморскими» провинциями (имелся в виду Запад) и провинциями «по сю сторону моря» (восточными территориями), границей между которыми служил Крит [368]. Но жизненная важность связей Родоса с Западом побудила госпитальеров учредить в то время должности постоянных представителей — наместника ( lieutenant general), сборщика responsionesи генерального прокурора при папской курии в Риме (или в Авиньоне!).

Этот контроль представлялся тем более важным, что магистры орденов, а также магистры или приоры провинций получали доходы с определенного количества командорств и даже провинций, принадлежащих к «палате» ( camera) магистра или приора. Так, магистр тевтонцев пользовался доходами с четырех немецких баллеев: Боцена (Больцано), Австрии, Эльзаса-Бургундии и Кобленца (в дополнение к Пруссии) [369]. Мало отличалась система «палат» и в ордене Госпиталя: в каждом приорате Западной Европы определенное количество командорств числилось за магистром ордена, а остальные — за приором [370]. Например, 5 ноября 1408 г. Филибер де Найяк и монастырь Родоса назначили приором Германии Германа цу Рейна с правом пользоваться доходами с четырех командорств: Рейнфельдена, Клингнау, Кельна и Утрехта [371]. Возможно, орден Храма в конце своего существования использовал такую же систему, но это не бесспорно [372]. В Испании система mesa maestral[магистерский стол ( исп.)], созданная для содержания магистра и его дома, тоже была сопоставимой: в Сантьяго магистр получал доходы с командорств Бенамехи (Португалия), Мерида (Эстремадура), Монтанчес (Леон), Уклее (Кастилия) и Мурсия [373]. Существовала и mesaдля великих командоров regni[королевств ( лат.)]; имущества и доходы, распределенные таким образом, составляли encomienda mayor. В Кастилии великий командор имел три encomiendas mayores, называемые кастильскими [374].

Информация и коммуникация Для связи между центром и периферией была нужна сеть информации и информаторов.

С Востока на Запад прежде всего сообщали о положении латинских государств и просили помощи. Письма выполняли функцию excitatoria[ободрительных посланий ( лат.)] — они должны были растрогать западноевропейцев несчастьями христиан на Востоке, чтобы те оказали помощь. Из пятидесяти одного письма, направленного в XIII в. английским адресатам, девятнадцать написаны тамплиерами, семнадцать — госпитальерами, одно — членом английского ордена святого Фомы. Представители орденов обращались прежде всего к своим братьям в Англии, но впоследствии эти письма распространялись, как и письма от других отправителей (патриарха, епископов Святой земли). Так, хронист Мэтью Пэрис, бенедиктинец монастыря Сент-Олбенс в Англии, располагал целой сетью информаторов, от которых получал копии этих писем. Он воспроизводил эти письма в своих исторических трудах. Многие из писем поступали также в службы папской курии и распространялись их стараниями. О поражении при Ла-Форби 17 октября 1244 г. Западу стало известно благодаря восьми письмам: три были отправлены членами орденов Храма и Госпиталя, одно — магистрами этих орденов при участии других сановников Святой земли, два — патриархом и два последних — императором Фридрихом II, которого информировали тевтонцы [375]. Естественно, передача вестей зависела от превратностей мореплавания. Новость о катастрофе при Ла-Форби дошла до Рима только в январе 1245 г.; значит, Людовик IX, давая в декабре 1244 г. обет отправиться в крестовый поход, не знал о ней [376].

На суше сообщение между центром и периферией было более быстрым благодаря использованию почтовых голубей (на Востоке, в Испании) и оптических сигналов, подаваемых с башен замков. Госпитальеры создали такую систему на Родосе и на островах Додеканес [377]. Почтовая служба, учрежденная тевтонцами в Пруссии и Ливонии, функционировала как днем, так и ночью. Назначения глав командорств, становившихся вакантными, иногда обсуждались путем обмена курьерами [378].

Люди и ресурсы. Система «responsiones» Возник вопрос переправки человеческих, материальных и денежных ресурсов между Западной Европой и Восточным Средиземноморьем и, в меньшей степени, между Германией и Пруссией — Ливонией. В Испании после 1250 г. ордены, так или иначе входящие в боевые подразделения королевской армии, могли не искать слишком далеко в тылу то, в чем они нуждались для войны на границах эмирата Гранада.

Западные владения предоставляли орденам Храма и Госпиталя основные материальные и денежные средства, необходимые для выполнения их задач на фронте — содержания крепостей, оплату наемников и на прочие расходы. Треть (как правило) доходов, получаемых от эксплуатации патримония орденов, выделялась в форме responsio( responsiones) на нужды Святой земли. От них немного отличался Wartegeld[пенсия ( нем.)], который взимал Тевтонский орден на содержание сторожевых постов на границах Польши и Литвы, потому что платить его были обязаны все командорства, как фронтовые, так и тыловые [379].

Responsiones, чаще всего в денежной форме, переправлялись разными способами. Статуты 1181 г. предписывали каждому госпитальерскому приорату на Западе посылать простыни для больных в заведения Иерусалима: сто простынь из окрашенной хлопчатобумажной ткани с приората Франции, две тысячи бумазейных — с приората Италии, столько же с приората Пизы или Венеции и т. д. [380]Но перевозили также лошадей, зерно, оружие и, разумеется, деньги.

Тамплиеры и госпитальеры построили для своего использования несколько кораблей. Суда Храма и Госпиталя обеспечивали связь между Англией и Ла-Рошелью, между каталонским побережьем, Марселем, портами Южной Италии и восточным побережьем Средиземного моря, о чем свидетельствуют нотариальные акты Марселя или реестры Сицилийского королевства; известны «Анжелика» — корабль Храма (1270 г.), «Боннавентура» — корабль Госпиталя (1278 г.), а также знаменитый «Сокол» брата-тамплиера Роже де Флора, который, послужив у короля Арагона, отвез наемников «Каталонской компании» в Византию для борьбы с турками [381]. Но не стоит преувеличивать мореходные возможности орденов: им приходилось пользоваться судами Генуи, Венеции или Анконы.

Отправка из командорств Южной Италии, Сицилии или Каталонии продуктов в Акру, а потом на Кипр не могла производиться без получения от монархов разрешения на вывоз [382]. Карл II Анжуйский в Южной Италии, Федерико III Арагонский на Сицилии, Хайме II в Арагоне желали контролировать экспорт, ссылаясь на свои суверенные права. И неважно, в Святую землю или нет! В 1363 г. папа Урбан V был вынужден призвать суверенов Запада не чинить препятствий таким перевозкам между их государствами и Родосом [383].

В связи с вопросом переправки денег было пролито немало чернил. Обильная историография сделала тамплиеров — и только их — «банкирами Запада»; под пером некоторых авторов орден Храма, после того как его изгнали из Святой земли, превратился в банк! Это утверждение явно ложное, даже если тамплиеры действительно практиковали трансферт, или перевозку, монет между западным и восточным побережьями Средиземного моря как за свой счет, так и за счет частных лиц, вклады которых они принимали. Они давали ссуды. Они использовали финансовые приемы своего времени, контракт и переводные векселя, практику текущих счетов, бухгалтерию, отчасти двойную. Все это так. Но их операции никогда не имели ни масштаба, ни новаторского характера операций итальянских банков; они не делали капиталовложений и даже порой при потребности в крупных денежных суммах были вынуждены брать займы у итальянских банкиров. К ним обращались, потому что они были людьми надежными, серьезными и знающими дело. Именно по этой причине короли Франции начиная с Людовика VII доверяли управление королевской казной казначею парижского Храма. Управление, которое строго отделялось от управления собственным фондом Храма. Так что не надо смешивать обе кассы! [384]Добавим, что госпитальеры вели такие же финансовые операции, как и Храм, и по тем же причинам. Но они не заведовали королевской казной и потому меньше были на виду. Это не причина не видеть — либо не желать видеть — их операций: 1 ноября 1344 г. папа Климент VI «перевел» на Восток через Гарена де Шатонёфа, приора Наварры и прокурора Госпиталя при римской курии, сумму в 13 600 флоринов. Папа также отдал Гарену 335 флоринов из расчета 2, 5 флорина за 100 пересылаемых флоринов в качестве вознаграждения [385]. То есть госпитальеры взимали плату за свои услуги! Впрочем, выдачей ссуд занимались все монашеские ордены. Специфика военных орденов состояла в том, что они должны были тем или иным образом отсылать часть доходов, которые получали от эксплуатации своих владений.

Глава 8

Военно-монашеские ордены и война



В XII и XIII вв. рыцарь, хотя по преимуществу и был бойцом, профессиональным военным еще не был: его военная активность была. периодической и не занимала всю его жизнь. В основе западной военной системы лежали феодально-вассальные отношения и фьеф. Ее приспособили к условиям крестового похода, Реконкисты или сражений на Балтике: например, на латинском Востоке, как в Иерусалиме, так и в Морее, служба вассала была более долгой и предъявляла больше требований, чем на Западе. Выражение «профессиональный военный» больше подходит «коттеро» или «брабансонам», этим презираемым, но необходимым в средневековых армиях наемникам, к которым, как мы видели, обратился основатель арагонского ордена Монжуа [386].

Таким образом, феодальные армии не были армиями профессиональными, постоянными. Эту роль в условиях и контексте, достаточно разных в зависимости от конкретного места, сыграли военно-монашеские ордены. Поэтому к военной деятельности орденов — на Святой земле, в Испании, в Пруссии — необходим аналитический подход.

На Святой земле

Иерархические статуты ордена Храма, первая часть retrais, приложенных к уставу (статьи 77–197), образуют военный устав, не имеющий аналогий в других орденах и единственный в средние века [387]. Он дает точные сведения об опыте войны на Святой земле и послужит мне справочником.

«Монастырь» как боевое формирование Все боевые братья, рыцари или сержанты, в совокупности составляли «монастырь» ( couvent). Они жили в «estage» (казарме) или же «в военное время, когда братья при оружии и в полях», — в « herberge», то есть в лагере [388]. При выполнении операций тамплиеры формировали «походный порядок» ( route), вид которого различался в зависимости от того, мирным или военным было время.

В мирное время братья ехали на мулах или походных конях, оруженосцы вели перед ними в поводу sommiers, или вьючных животных, которые везли снаряжение и материалы для лагеря. Ехали по «пастбищу» (равнине), как днем, так и ночью, чтобы защищать и контролировать людей и имущество [389]Устав различает переход по «мирной земле» (замиренной и спокойной территории) и по «земле, требующей бдительности» ( terre de regart— плохо подчиненной территории, возможно, пограничной); братья,

минуя водный поток на мирной земле, могут напоить своих животных, если хотят, но пусть не задерживают отряда. Если они минуют воду на земле, требующей бдительности, и стяг ( gonfanon— тот, кто несет знамя и ведет отряд) минует ее без водопоя, они не должны поить животных без разрешения [390].

В военное время тамплиеры организовали особое командование, отличное от обычной организации ордена. Магистр сохранял свое главенство, но военачальником становился маршал [391]. Под его началом подмаршал отвечал за оружие, туркопольер — за туркополов и сержантов, знаменосец — за оруженосцев. При этом братья строились в порядок eshiele( echelle[лестница], или эскадрон); они все так же ехали на походных конях, но уже были одеты в доспехи; оруженосцы, ехавшие перед рыцарями, несли мечи и копья, а другие, позади, вели в поводу «декстрариев» ( destriers), или боевых коней. Эскадронная форма «походного порядка» характерна для военного времени; эскадрон строился в колонну для переходов или цепью, когда армия на поле боя готовилась к атаке.

Различие между переходом в мирное и военное время — принципиальное: «Когда монастырь следует походным порядком, знаменосец должен двигаться впереди стяга, а стяг поручает нести оруженосцу. <…>. В военное же время и когда братья следуют эскадроном, нести стяг должен туркопол…» [392]

Лагерная жизнь Жизнь тамплиеров делилась на монастырскую и лагерную, на жизнь в «доме» (каком угодно постоянном поселении) и в « herberge», лагере.

Когда братья ездили верхом, они брали коней из «каравана», а вьючных животных из « sommaige» (так назывался обоз) [393]. Гардеробмейстер раздавал одежды и материал для постели — « carpitte», или толстое покрывало, «дабы покрывать их ложе или их кольчуги, когда они едут», а также сумки, одна из которых была из кольчужной ткани (« treslis») для перевозки одежды и кольчуг [394]. Снаряжение и материал для устройства лагеря грузили на вьючных животных, тогда как братья ехали на конях или на мулах. Во время перехода один брат мог приблизиться к другому и заговорить с ним, но только с разрешения маршала и стараясь «подъезжать и отъезжать с подветренной стороны», так как иначе «пыль нанесла бы колонне вред и неприятность» [395].

Маршал давал команду остановиться, провозглашая: «Становитесь лагерем ( herbergies vos), господа братья, во имя Bora» [396]. Различали ночевку в общей спальне ( herberge en dortoir) и ночевку в шатрах ( herberge sous tente). Во время войны отличали также «привал на постоялом дворе» ( herberge en ostel) или «установленный привал» ( herberge arrestee) от простых остановок, например для охраны фуражиров, а также от более или менее длительного стояния в засаде: тогда не следовало «снимать ни узды, ни седла» [397]. Материал для устройства лагеря состоял из палаток; магистр имел право на палатки круглые, «островерхие» ( aguillier) или (и) «гребелеры» ( grebeleur), из которых последняя была меньше «островерхой» [398]. Братья старались содержать в хорошем состоянии стойки и колышки ( laborer pels et chevilles), как и свои доспехи [399]. Начинали с установки походной часовни — где братья собирались, чтобы читать по часам, — рядом с которой ставили палатку магистра, палатку командора Земли и палатку для мяса, а потом остальные [400]. Действительно, в походе назначали «командора по мясу», чтобы он раздавал пищу [401].

Сколько эскадронов было? Когда война шла в Триполи и Антиохии, формировали два эскадрона рыцарей: один под командованием маршала монастыря, который прибывал в Триполи или Антиохию, другой под командованием маршала Земли (Триполи или Антиохии) [402]. Не имелись ли в виду скорее «баталии», каждая из которых состояла из определенного количества эскадронов? Ведь, согласно тексту, эскадрон отдавался под начало эскадронного командора, имевшего стяг и десять рыцарей для охраны последнего: «И все, что сказано о Маршале, верно для всех командоров, начальствующих над эскадронами» [403]. К рыцарским эскадронам добавлялись эскадроны боевых сержантов и один эскадрон оруженосцев.

В бою Наставал момент идти в бой.

Рыцари брали копье и щит и садились на декстрариев; те оруженосцы, которые прежде несли оружие, становились на охрану мулов и походных коней, а те, которые вели декстрариев, строились в эскадронный порядок — они последуют сразу за господами, готовые помочь им или заменить раненого либо убитого коня:

И если Маршал и братья атакуют, оруженосцы, каковые ведут коней одесную (то есть декстрариев, боевых коней), должны пойти в бой следом за их сеньорами, другие же должны взять мулов, на коих ехали их сеньоры, и вернуться на прежнее место или (остаться со) Знаменосцем [404].

Сражение, атака тяжелой конницы — это только один аспект боев. Вспомним принципиальное различие, предложенное Жоржем Дюби, между войной, состоящей из набегов и грабежей, и сражением (Бувин в 1214 г.), настоящим судом Божьим [405]. Сражения на Западе были редкими и на Востоке немногим чаще. Реймонд Г. Смейл насчитал их 27 с 1097 по 1192 г., из которых 17 состоялось до 1127 г. [406]В них вступали с величайшей отвагой, уповая на Господа и не страшась смерти, распахивающей врата рая. Хронисты часто ссылались на библейский пример Маккавеев и цитировали знаменитую фразу: «Не от множества войска бывает победа на войне, но с неба приходит сила» (1 Мак., 3:18–19). Не ее ли вспомнил магистр Храма Жерар де Ридфор, безрассудно бросаясь в безнадежную схватку с тысячами воинов Саладина у источника Крессон в мае 1187 г.? [407]

О тренировке этих людей, которые, в принципе, прибывали на Восток взрослыми и посвященными в рыцари, то есть уже сформировавшимися, ничего не известно. Устав Храма не разрешал тамплиерам участвовать в турнирных поединках без разрешения [408]; значит, они в таковых участвовали! Возможно, на том поле, которое Цецилия, вдова графа Понса Триполитанского, отдала своему казначею и «где воины упражнялись в копейной потехе» [409]. Михаил Сирийский, который привел некоторые подробности о происхождении ордена тамплиеров, пишет: «Хотя их заведение первоначально было рассчитано на паломников, прибывающих молиться, дабы сопровождать их, однако впоследствии они ходили с королями на войну против турок» [410].

В самом деле, тамплиеры и госпитальеры очень скоро вошли в состав королевских армий — с тамплиерами это случилось в Дамаске в 1129 г. Но всегда надо помнить, что первой миссией ордена Храма, как и Госпиталя, была защита паломников. В самом Иерусалиме группе из десяти тамплиеров было специально поручено «сопровождать и охранять паломников, идущих к реке Иордан» [411]. Теодорих, совершавший паломничество, сообщает, что тамплиеры и госпитальеры стерегли сон паломников, делавших привал на ночь в садах Авраама, у подножья горы Искушения [412]. Эта защитная функция оставалась характерной для военной практики орденов в течение всей их истории: в 1147 г. в горах Малой Азии тамплиеры спасли от катастрофы армию французского короля Людовика VII, прикрыв ее фланги [413]. Очевидцы Третьего крестового похода рассказали, как госпитальеры и тамплиеры охраняли авангард и арьергард армии Ричарда Львиное Сердце во время боев на марше: отягощенная обозом, везущая паломников и больных, она с трудом продвигалась по дороге из Акры в Яффы. Надо было не давать ей растянуться, сохранять ее цельность и в то же время отражать нападения на нее [414]. Рассказывая о Пятом крестовом походе, все хронисты подчеркивали самоотверженность братьев при защите армии и лагеря под Дамьеттой [415].

Братья этих орденов, более опытные и дисциплинированные, чаще всего старались умерять энтузиазм крестоносцев и даже удерживать их от необдуманных действий. А те не всегда к ним прислушивались [416].

Оборона латинских государств. Замки и военные марки Задача обороны латинских государств и контроля над их территорией делала необходимым создание сети укреплений. Замок, оборонительная позиция и место концентрации войск, был в то же время центром политического и экономического господства над покоренным мусульманским населением, которое платило оброк или дань [417].

Специфика миссии ордена Храма — обеспечение защиты паломников — побудила поручить им оборону башен и маленьких крепостей, расставленных вдоль маршрутов паломников, на дорогах между Акрой и Яффами, Яффами и Иерусалимом, Иерусалимом и Иорданом. Это относится к Детруа, построенному в 1103 г. к югу от Хайфы, к Дору (или Мерлю), переданному им неизвестно в каком году, но раньше 1187 г. По дороге из Яфф в Иерусалим паломники последовательно миновали квадратную башню Казаль-де-Плен (Ясур), Торон-де-Шевалье (Латрун), построенный одним кастильским рыцарем в 1137–1141 гг. и впоследствии отданный тамплиерам, и Шатель-Арнуль (Ялу), возведенный населением Иерусалима в 1133 г. и вверенный тамплиерам до 1179 г. [418]А по дороге из Иерусалима к Иордану или в Иерихон — Ситерн-Руж (Адумин, или Мальдуан), замок Сорока Дней, стоящий на горе Искушения выше садов Авраама и так называемой башни Крещения, на Иордане, недалеко от греческого монастыря Святого Иоанна Крестителя [419].

Но, кроме этих специфических построек, тамплиеры и госпитальеры в XII в. почти не имели замков. Иерусалимское королевство доверило орденам лишь очень немногое — Бетгибелин и Газу близ Аскалона, до 1153 г. остававшиеся в руках Фатимидов. Агамаут (Амман) за Иорданом передал тамплиерам Филипп де Милли, когда вступил в орден и стал его магистром в 1166 г.

Во второй половине XII в. оборона границы была организована в Самарии и Галилее, вдоль Иордана. Тамплиеры построили Ла-Фев ив 1168 г. от короля Амори I получили Сафед; построенный в 1177 г. Шателле был почти сразу, в 1179 г., разрушен Саладином. Дополнял ансамбль замок госпитальеров Бельвуар, прекрасный образец постройки типа castrumс двойным кольцом стен.

Зато в Триполи и Антиохии графы и князья поручали военным орденам заботу об организации обороны своих территорий. Там были созданы настоящие военные марки.

На границах княжества Антиохии и Киликийской Армении тамплиеры между 1131 и 1137 гг. получили Баграс (у латинян — Гастон), а потом замки Дарбсак (или Трапезак), Рош-Гильом и Рош-де-Руассель. Столь раннее формирование этой марки несомненно объясняется острым соперничеством между латинянами и армянами — которое проявлялось и в Антиохии — и неспособностью князя Антиохии утвердить свою власть. Надо было также застраховаться от попыток византийцев отвоевать эти земли. Тевтонцы и госпитальеры тоже присутствовали в Антиохии, но прежде всего, в XIII в., они появились в царстве Киликийская Армения [420].

Лучше известна марка, образованная военными орденами на севере графства Триполитанского с целью сдерживать секту ассассинов, прочно укрепившуюся на Джебель-Ансария. Мощный ансамбль, созданный тамплиерами из прибрежных крепостей Тортоса и Арима и замка Шатель-Блан (Сафита), ни в чем не уступал очень известному Крак-де-Шевалье, который один сеньор передал Госпиталю в 1142–1144 гг. Впоследствии его оборонительные сооружения непрестанно усиливали. Он служил центром для целой сети башен и второстепенных замков на восточной границе графства. Купив в 1168 г. Маргат, орден Госпиталя стал контролировать и северные границы того же графства, отделенного в XIII в. от княжества Антиохии в результате внедрения мусульман в область Латакии [421].

Поражение при Хаттине в 1187 г. повлекло за собой почти полное исчезновение Иерусалимского королевства и потерю почти всех замков. Частично восстановленное в первой половине XIII в., королевство отныне состояло из узкой прибрежной полосы, к которой дипломатическая ловкость Фридриха II на время, с 1229 по 1244 г., добавила Иерусалим. Латиняне, отныне вынужденные только обороняться, строили — или отстраивали — мощные крепости. Их все чаще передавали военным орденам, которые одни, благодаря своим патримониям на Западе, имели необходимые ресурсы, чтобы вооружать и содержать их [422]. Так, Юлиан Сидонский продал тамплиерам крепость своего города и замок Бофор. Замки строились благодаря дарам, а также труду паломников: крестоносцы Пятого похода в 1217 г. приступили к строительству Атлита и в 1220 г. передали его тамплиерам; он получил название Шато-Пелерен [Замок Паломника]. Сафед, взятый и разрушенный Саладином, с 1240 г. отстроили для тамплиеров благодаря деньгам, собранным паломниками, которые пришли с епископом Марсельским Бенедиктом Алиньянским [423]. Тамплиеры сохранили его до 1266 г. Тевтонцы в 1230 г. возвели замок Монфор, ставший резиденцией их ордена [424].

Особо заботились здесь о защите побережья, для чего служили города с крепкими стенами (Тортоса, Тир, Сидон, Акра) и крепости в чистом виде, как Шато-Пелерен. Парадоксальным образом эти приморские крепости служили не затем, чтобы отражать врага с моря, — в этой сфере у франков было большое преимущество, — а против неприятеля, который придет с суши. Кстати, они стали последними очагами латинского сопротивления мамелюкам в 1291 г.

В Испании периода Реконкисты

Военная деятельность орденов на Пиренейском полуострове происходила в очень разных условиях. Граф Барселоны Раймунд Беренгер IV в 1143 г. попросил тамплиеров принять участие в «защите западной церкви, каковая находится в Испании», и взял их на службу, чтобы «сражаться с маврами и славить веру христианскую» [425]. Они это сделали, как и госпитальеры, но отнюдь не забывали о своем приоритетном занятии в Святой земле. А вот кастильские и леонские ордены служили прежде всего Реконкисте. Во всех случаях — это принципиально — контроль над Реконкистой сохраняли королевские власти, и ордены никогда не были в состоянии, как на Востоке, вести независимую политику [426].

Источники редко выделяют специфическую роль орденов в королевской армии: один раз, в 1178 г., соглашение между Храмом и Госпиталем упоминает миссию авангарда и арьергарда, которую выполняли тот и другой [427]. Но их участие в операциях Реконкисты засвидетельствовано, будь то взятие Куэнки (1177 г.), сражение при Лас-Навас-де-Толоса (1212), завоевание Балеарских островов или осада Севильи. Они принимали участие во всех операциях Альфонса XI Кастильского, направленных на захват контроля над Гибралтарским проливом, от сражения на реке Саладо в 1340 г. до осады Альхесираса (безуспешной) в 1350 г. Точно так же они постоянно присутствовали в боях Гранадской войны (1482–1492): магистр Калатравы Родриго Тельес Хирон погиб в засаде, устроенной мусульманами его войскам под Лохой [428], а великий командор Сантьяго, Гарсия де Кастрильо, водрузил знамя святого Иакова на гранадской Альгамбре 2 января 1492 г.

Таким образом, орденских братьев мобилизовали в королевскую армию; но иногда ордены действовали и на свой страх и риск — дерзкий набег, благодаря которому в руки братьев Калатравы попала крепость Сальватьерра, расположенная в глубине мусульманской территории, был целиком обязан их инициативе, как и взятие Вильены в 1240 г. [429]Расположение орденов на границе вынуждало суверенов давать им определенную самостоятельность: граница была зоной контактов, насилия, налетов и захватов, где действовать и реагировать следовало быстро.

Королевская власть заставляла ордены предоставлять ей вооруженную силу, различную в зависимости от природы и масштаба намеченной операции. В 1287 г. король Арагона вызвал для защиты границы Валенсии 30 тамплиеров, 30 госпитальеров и 20 братьев Калатравы. Задумав в 1303 г. поход на Гранаду, Хайме II потребовал 100 тамплиеров, 60 госпитальеров, 30 братьев Калатравы и 20 — Сантьяго. В 1493 г. Калатрава должна была поставить в кастильскую армию 293 копья (рыцаря) [430]. Возможно, не все они принадлежали к братьям ордена — были и наемники. Таким образом, утверждение, что магистр Сантьяго во время осады Севильи командовал 280 рыцарями, не означает, что он командовал непременно 280 братьями своего ордена [431].

Впрочем, численность менее важна, чем боевые качества. В Испании, как и на Святой земле, ценили готовность и умение орденов быстро мобилизоваться. В 1233 г. для штурма Буррианы король Арагона вызвал свои войска в Теруэль; в назначенный день на месте были одни лишь контингенты орденов — знать и городские ополчения явились только через два дня! Объединенные орденские отряды всегда составляли, вместе с королевским домом, прочное ядро армии [432].

Столь же ясной была королевская политика в том, что касалось защиты границы: ордены — это орудия для обороны страны. Уступив в 1211 г. Авис тем, кто пока был всего лишь ополчением Эворы, португальский король Афонсу II потребовал строительства крепости. Арагонский король добивался от братьев Сан-Жорди, чтобы они сделали то же на бесплодном плоскогорье Альфама [433]. Пограничные области, отвоеванные у альмохадов благодаря победе при Лас-Навас, были по секторам распределены между орденами Калатравы, Алькантары, Сантьяго и Госпиталя. Когда после взятия Кордовы, Мурсии, Севильи этот фронт исчез, построенные орденами замки стали бесполезными. Они стоили дорого, а ордены их больше не содержали. В XV в. некоторое их количество уже грозило рухнуть [434].

Но защитой границы в той же мере, как и военная деятельность, считалась колонизация. И тут, как мы увидим, интересы короля совпадали с интересами орденов.

Миссионерская война на Балтике

Оправданием действий военных орденов служили крестовые походы на Святой земле, священная война в Испании. На Балтике главной деятельностью тевтонцев и их предшественников, Меченосцев и Добринского ордена, была миссия. На этой территории не было ничего, что оправдывало бы войну, делая ее справедливой: ни могилы Христа, ни христианских земель, которые нужно было вернуть, пусть даже тевтонцы сделали Пруссию землей Девы Марии. Цели боев в Пруссии и Ливонии, как и борьбы с литовцами в XIV в., сводились к завоеванию земель и обращению язычников, при необходимости силой оружия. Существенным элементом этой борьбы была германская колонизация. Поскольку язычники оказывали ожесточенное сопротивление, дело надо было снова и снова начинать с нуля, постоянно устраивая все новые рейды и военные экспедиции. Призывы к крестовому походу были полезными, но очень спорадическими. Тевтонцы умели сохранять полный контроль над этими походами, а папство систематически поощряло эту практику, как показывают буллы Григория IX и Иннокентия IV [435]. Тевтонцы также набирали в Германии добровольцев вне институтов крестовых походов. Итак, за одним исключением (в 1255 г. этими крестоносцами командовал чешский король Пржемысл II Отакар) тевтонцы на свой лад — в XIII в. в Пруссии и Ливонии, в XIV в. против литовцев — вели миссионерскую войну.

Природные условия диктовали особый тип этой войны. Пруссия — это низинная, болотистая территория в прибрежной зоне. На юге и юго-востоке ее отделяет от Литвы широкий пояс лесов и болот («Вильднис», Wildnis). Климатические условия имели решающее значение: вести военные операции можно было только сухим летом либо умеренно холодной и сухой зимой — тогда болота и реки замерзали и не было снежных бурь, что давало возможность перемещаться. Как на дождливое лето, так и на мягкую и сырую зиму ничего планировать было нельзя. Именно в зимнюю кампанию, когда море замерзло, Меченосцы захватили остров Эзель [436].

Эта война набегов, состоящая из наступлений и контрнаступлений, с растянутым фронтом, заставляла предоставлять командованию на местах изрядную самостоятельность. Устав Тевтонского ордена, пересмотренный в 1244 г., предписывает командирам совещаться, чтобы приноравливаться к разным типам боя, которые навязывает мобильный и хорошо знающий местность противник [437].

В Пруссии происходила война с целью завоевания, а также покорения населения. Расставленные по стране замки и укрепленные бурги, опорные пункты систематической немецкой колонизации, в конечном счете сломили его сопротивление [438]. Замки и бурги имели одинаковую форму — квадратную, и центром им служили двор или площадь. По образцу Stockс квадратным донжоном было построено шесть десятков замков, которые насчитывались в Пруссии в 1300 г., не считая бургов и укрепленных городов. Тевтонцы внедрили камень и строительный раствор в эти регионы, где прежде царило дерево. Они привезли сюда каменщиков из Северной Германии. Только в XIV в. они усвоили датскую традицию кирпичного строительства, столь характерную для балтийских регионов [439].

В Ливонии орден располагал собственными замками, но обеспечивал также охрану епископских. В XIV в. там насчитывалось не менее 140 замков, в том числе 24 большие крепости [440]. Их повышенное количество объяснялось необходимостью защищать границы — на востоке с русскими княжествами Новгородским и Псковским, а на юге с Литвой. С обеих сторон Жемайтии, территории Литвы, вклинившейся между Пруссией и Ливонией, тевтонцы построили два заслона из замков — один в XIII в. вдоль обоих берегов реки D"una(Двина), от Дюнабурга [Даугавпилса] до Дюнамюнде [Даугавгривы] (в устье), другой в XIV в. на Немане со стороны Пруссии, при магистре Винрихе фон Книпроде [441].

Расположение и роль этих замков определялись характерными особенностями войны на этой двойной границе. Их функция состояла не в том, чтобы выдерживать осаду многочисленного и сильно вооруженного противника, а в том, чтобы сдерживать набеги мелких, очень подвижных групп, прежде всего настроенных на грабеж и разрушение. Ливонские бурги находились в тылу, и их защищало местное ополчение. После того как противника обнаруживали и население ближайших деревень по возможности отправляли в укрытие, по тревоге поднимали уполномоченных ордена, и те вызывали тевтонскую армию. Группы литовцев, уже с добычей или без нее, перехватывались и уничтожались, прежде чем они могли проникнуть в глубь Ливонии. Замки не нуждались в особо сложной системе укреплений, но они должны были стоять близко друг к другу, чтобы контролировать водный путь, на котором летом использовали эффективные малые суда — Bolskop [442]. Финансировались эти замки отчасти за счет налогов, собираемых с жителей [443]. Тевтонцы приспособились к тактике литовцев и отвечали на их набеги своими, быстро продвигаясь по тропам или по берегам замерзших рек. Крупномасштабные операции против литовских городов и крепостей происходили летом, когда оно было благоприятным. Завоевания сразу же закрепляли, строя новые крепости. Взятие Каунаса в 1362 г. позволило Книпроде продлить линию обороны вдоль Немана.

Все эти операции проводили войска, состоящие из тевтонских рыцарей, их знатных вассалов и вспомогательных отрядов из ополчения бургов, 'equit'es prutheni[прусских всадников ( лат.)], занимавших место — в другом регистре, — которое в Святой земле занимали туркополы [444]. Для более важных операций орден мог рассчитывать также на мелкое немецкое дворянство и в XIV в. — на западноевропейскую знать, которая, как мы увидим, с большим удовольствием принимала участие в «крестовых походах в Пруссию». Иногда поддержку ордену оказывала высшая знать империи: в 1266 г. в Пруссии побывали маркграф Бранденбургский, ландграф Тюрингский и герцог Брауншвейгский.

Войны на побережье Балтики часто были жестокими. Язычников тогда считали дикарями и скотами, в то время как мусульмане и евреи, оставаясь «нечестивыми противниками имени Христова», сохраняли право на некоторое уважение. В глазах завоевателей Пруссии и Ливонии (впрочем, это было общей позицией как христиан, так и мусульман) для язычника не могло быть иного выбора, кроме обращения или смерти. Уточним для читателя, на которого произвели впечатление образы и музыка из фильма Эйзенштейна и Прокофьева «Александр Невский», — фильма, конечно, хорошего, но пропагандистского, — что тевтонцы не имели монополии на насилие: немецкого или польского колониста, попавшего в руки литовцев, тоже не ждало ничего хорошего. Но, в конце концов, агрессорами были тевтонцы и христиане. Войны в Пруссии и Литве — это долгий и нудный перечень побоищ, расправ над пленными, отправок в рабство, пыток и костров, массовых переселений. Хроника Виганда Марбургского без эмоций сообщает об одном из таких набегов, типичном для войны того времени. Это 1372 г.

[Командор Инстербурга (в Восточной Пруссии)] едет в лес с сотней копейщиков, чтобы грабить и изнурять язычников. На реке Шешупе они спешиваются, едят и пьют, поднимаются по Неману и переходят его, внезапно входят в четыре деревни, не предупрежденные об их появлении. Они предают мечу всех, кого обнаруживают, когда те только что уснули, — мужчин, женщин, детей [445].

Командор и не подумал предложить крещение! И это XIV в., когда орден уже осудили за применение насилия францисканец Роджер Бэкон, архиепископ и горожане Риги, папы Климент V и Иоанн XXII!

Итак, набеги, осады, разрушения. Сражения были редкостью, и в них одно государство — тевтонское — сталкивалось с другими: с русским Новгородским княжеством (битва на льду озера Пейпус [Ледовое побоище] в 1242 г.; с Польским королевством (битва при Танненберге [Грюнвальде] в 1410 г.); с великим княжеством Литовским. Тут уже стоял вопрос не о покорении язычников, а о политическом, военном и религиозном leadership[лидерстве ( англ.)] в Центрально-Восточной Европе.

Вклад военных орденов в военное искусство

Военно-монашеские ордены впервые воплотили в жизнь идею непрерывной военной деятельности. Фактически представляя собой постоянные армии, они приняли участие во всех войнах, во всех полевых сражениях крестовых походов.

Важнейшим событием Пятого крестового похода была долгая осада Дамьетты франками, которые должны были также охранять и защищать свой лагерь. Источники единодушно превозносят качества, проявленные братьями военно-монашеских орденов: боеготовность, дисциплину, сплоченность. Тамплиеры, согласно всем тогдашним хроникам, были «первыми в атаке и последними в отступлении» [446]. Конечно, иногда отмечаются случаи неповиновения и нетерпения, но в целом они были редкостью: чаще всего братья безропотно сносили град стрел, обрушивающийся на них, и стоически ждали команды к атаке.

Армии военных орденов если и не внедряли новшества постоянно, то, во всяком случае, приспосабливались к условиям боя, новым для западноевропейцев.

Прежде всего надо особо отметить тесную связь между кавалеристами и пехотинцами, особенно в боях на Востоке, где все-таки наибольшее значение придавали атаке тяжелой конницы; на Востоке не отмечено презрения кавалериста к пехотинцу, по крайней мере столь ярко выраженного, как на Западе; многие рассказы о крестовых походах, наоборот, делают акцент на солидарности кавалеристов и пехотинцев. В частности, во время боев на марше первые активно защищали вторых. Всадники часто спешивались и сражались пешими.

Ордены сумели приспособиться к формам боя, навязанным их противниками. Развитие легкой кавалерии туркополов в рамках орденов Святой земли было новшеством по сравнению с армиями Запада и ответом на боевую тактику турок, которые вместе с курдами составляли главную силу мусульманских войск: их главным приемом были беспокоящие действия и притворное бегство. Конечно, тамплиеры и госпитальеры не всегда умели или могли избегать ловушек, но они пытались найти ответ на проблемы, которые создавала эта тактика, дававшая преимущество легкой кавалерии из конных лучников. Тевтонцы напрочь забыли эти уроки Святой земли, когда столкнулись с поляками и литовцами при Танненберге в 1410 г. и попали в ловушку, расставленную им литовцами [447].

В сфере военной архитектуры вклад орденов был значителен в том, что касается масштаба и качества постройки, но их замки не отличались от замков крестоносцев в целом, по крайней мере на первой стадии. Тот, кому предстояло получить известность под именем Лоуренса Аравийского, противопоставлял крепости тамплиеров — с архаичными квадратными башнями и дрянного качества — замкам госпитальеров, современным по конструкции и тщательно выполненным [448]. Иные большие постройки тамплиеров исчезли, тогда как впечатляющие стены Крака-де-Шевалье еще почти невредимы, и качество его строительства было в самом деле замечательным, о чем свидетельствуют связки между кладкой башен и кладкой талуса юго-западной стены [449]. Новейшая историография отвергает эту точку зрения. Прежде всего потому, что многие замки тамплиеров и госпитальеров первоначально принадлежали не им; далее, потому что тамплиеры, как и госпитальеры, сумели задумать и реализовать, в Сафеде, в Шато-Пелерен, масштабные постройки с концентрическими защитными стенами, предпочитая, это верно, квадратные башни (принадлежащие к византийской и мусульманской традициям).

В отношении концепции обороны о нововведениях говорить почти не приходится. Если в XII в. латинские государства применяли новаторскую наступательную стратегию по сравнению с той, какая практиковалась на Востоке, то продолжения эта тенденция не получила. Крупные крепости XIII в. все больше были рассчитаны на оборонительную стратегию. Это были мощные крепости, которые называли неприступными и которые тем не менее пали. Одни только военные ордены были способны содержать эти крепости и вооружать их. В Сафеде были предусмотрены пищевые рационы на 1700 человек; в военное время это число возрастало до 2200; обычно гарнизон состоял из 50 рыцарей, 30 сержантов, 50 туркополов, 300 арбалетчиков, 820 рабочих и прочих слуг и служащих и 400 рабов. Итого 420 бойцов (из которых только 120 верховых) на 1650 человек [450]. Цифра в 50 рыцарей была, похоже, средней для большой крепости: папа Александр IV, передавая в 1255 г. госпитальерам гору Фавор, поручил, им построить большую крепость, которую бы охраняло 50 рыцарей [451]. Причинами падения этих неприступных крепостей стали нехватка людей, измена, хитрость, а также использование осадных машин.

В сфере оружия и снаряжения ордены умели сочетать западную традицию с местными. Главным родом войск оставалась тяжелая конница из рыцарей, одетых в кольчуги и все в большей мере в пластинчатые доспехи, вооруженных мечами и копьями и сидящих на крупных боевых декстрариях, которые иногда имели примесь крови арабских скакунов. Так было как на Востоке, так и в Испании и на Балтике. К 1400 г. половина из 16 тысяч коней в армии тевтонцев (речь идет только о верховых животных братьев) были декстрариями, в основном привезенными из Германии, а выращенными и вскормленными в трех десятках табунов Пруссии. В 1376 г. литовцы устроили набег на один из этих табунов и увели верховых коней, но прежде всего кобыл и жеребцов-производителей. Зато в небоевых целях и в легкой кавалерии использовали разных верховых животных: мулов, ронсенов или местных лошадей, таких как арабская либо замечательная прусская лошадь, пригодная для любых целей, — «швейк» ( Sweik), маленькая, крепкая, выносливая [452].

Изучение металлических пластин на могильных плитах тевтонских рыцарей в нидерландском баллее Альте-Бисен (Старые Тростники) показывает, что рыцари этого ордена использовали большой двуручный меч [453]. Устав Храма несколько раз упоминает об использовании тамплиерами турецкого оружия: его покупали, чтобы вооружать братьев-сержантов; подмаршал ордена имел право раздавать бойцам все разновидности оружия — копья, мечи, арбалеты и турецкое оружие [454].

В военных орденах особо активно использовали лучников. Необходимость держать гарнизоны и применяться к приемам противника привели к широкому использованию арбалета, даром что это было далеко не рыцарское оружие. Тамплиеры в лагере под Дамьеттой применяли арбалет с воротом. Широко и до самого конца средневековья применяли его и тевтонцы вслед за меченосцами; скорострельный и грозный валлийский лук так и не появился на берегах Балтики, чтобы составить ему конкуренцию. В некоторых из тевтонских крепостей производили арбалеты и болты (стрелы) для них, так же как тамплиеры и госпитальеры в Краке или Сафеде [455]. Это оружие было техническим, и тевтонцы, как и прочие, нанимали специалистов, чаще всего генуэзцев. Огнестрельную артиллерию в открытом поле тевтонцы впервые использовали зимой 1381 г. [456]Более классическим вариантом, поскольку в этой сфере ордены не были первооткрывателями, стало применение пушек с XV в. в качестве оружия для обороны замков. В конце века в восьми замках ордена Калатравы отмечено присутствие многочисленных пушек всех калибров; в Андалусии орден поставил 82 орудия в королевскую армию, где их насчитывалось 179 [457].

Наконец — и это самый оригинальный вклад орденов, — они культивировали военные ценности как таковые, настоящую «культуру войны», по выражению Франко Кардини [458]. Она была основана на традиционных (и индивидуалистических) ценностях рыцарского мира и коллективных ценностях мира монахов: чести, смелости, жертвенности, чувстве долга, но также на повиновении, дисциплине, смирении. Епископ Акры Жак де Витри хорошо видел эту связь. «Именно долг послушания, — писал он, рассуждая об обетах монаха, — приучил братьев орденов уважать воинскую дисциплину» [459]. Эта культура войны выражалась в определенных знаках — облачении, знамени и т. д.,- поддававшихся немедленной идентификации, которые были символами принадлежности к сообществу и сами принадлежали этому сообществу. Я их рассмотрю подробней в одной из следующих глав.

Глава 9


Милосердная деятельность военных орденов

О войне и долге милосердия

Деятельность военных орденов не сводилась только к военным аспектам, слишком раздутым и героизированным хрониками того времени и некоторыми современными историками. Первой целью Гуго де Пейена, основателя ордена Храма, было осуществление милосердия — защита паломников, при необходимости силой оружия. Военные ордены родились в то время, когда в Западной Европе множились богадельни и госпитали, рассчитанные на «бедных» и на изгоев, как и на прохожих паломников (которые могли быть теми и другими). У этих институтов и у военных орденов было много общих черт: те и другие были благочестивыми заведениями, где преобладали миряне; кстати, во главе ордена стоял магистр-мирянин [460]. Они охотно принимали ассоциированных членов, «близких», собратьев или донатов в некое подобие третьего сословия ( tiers ordre), которое не имело своего названия. Религиозные институты, созданные для крестового похода, будь то простые мирские собратства или военные ордены, чья деятельность была ориентирована на паломников, обнаружили готовность выполнять многие задачи — благочестивые, благотворительные, военные. В Польше благотворительности посвятили себя многие братства — орден святого Антония, разные ордены Святого Духа и многие мелкие ордены, ссылавшиеся на принятие креста (например, «крестоносцы Святого Духа»); а ведь оба военных ордена Святой земли, Храм и Госпиталь, просто встали рядом с ними и сумели приспособиться к среде и местным нуждам. Польша не проявила большого интереса к крестовым походам, и, однако, здесь сделали такие дары Храму и Госпиталю, что три четверти благотворительных домов страны принадлежали двум этим орденам [461].

Существование в Иерусалиме госпиталя, посвятившего себя приюту паломников и оплате их расходов, а также заботе о тех из них, кто устал или был нездоров, укрепило связь между делами благотворительности и милосердия и Святой землей. Сделав в 1113 г. из иерусалимского Госпиталя главное орденское заведение, Пасхалий II стимулировал присоединение к нему странноприимных заведений Запада, особенно тех, которые были связаны с паломничеством в Святую землю или в другие места — на via Francigena[Французской дороге ( um.)], которая вела в Рим и дальше, к портам Южной Италии, или на дороге вдоль Роны, в устье которой находился Сен-Жиль, главный центр госпитальеров во Франции. Милитаризация иерусалимского Госпиталя не отменила его первоначального милосердного призвания, а укрепила его. Многие госпитали и богадельни на Западе возникли прежде времени, и, чтобы избежать их исчезновения, руководство ими часто поручали орденам Святой земли — прежде всего Госпиталю, но также и Храму, как обнаружилось в Польше или Бургундии [462].

В Святой земле один только орден Храма родился как военный, все остальные — Госпиталь, Тевтонский, святого Лазаря — были милосердными орденами, преобразованными в военные; устав тевтонцев напоминает, что «госпиталь был у ордена прежде, чем рыцари» [463]; но долг милосердия и раздача милостыни были обязательны и для Храма, как для всякого другого монашеского дома, каким бы он ни был. Боевые превратности и ранения требовали также выполнения долга заботы о больных и раненых. То есть милосердная деятельность была разнообразной.

Типология милосердной деятельности орденов

Любой монашеский орден должен был подавать милостыню бедным по всякому поводу, но особенно по большим праздникам литургического календаря. Устав ордена Храма обязывал кормить одного бедняка в течение сорока дней после кончины брата и в тех же обстоятельствах предписывал оставлять бедным десятую часть хлеба [464]. То же самое делали госпитальеры, однако все-таки дом в Шайбеке (Линкольншир, Англия) был исключением — здесь постоянно содержалось двадцать бедных и еще сорок ежедневно питалось [465]. Но если тамплиеры — так же, впрочем, как и братья Калатравы — творили милость в качестве религиозной обязанности, то госпитальеры, тевтонцы или братья ордена Сантьяго относились к ней как к миссии, которая причитается их орденам. Прежде всего госпитальеры, принимавшие у себя в госпиталях круглый год сотни и даже тысячи бедных. На Втором Лионском соборе в 1274 г. некоторые упрекали тамплиеров за нерадивое исполнение функции милосердия. Те оправдывались, и во время процесса тамплиеров на такой вопрос практически все допрашиваемые отвечали четко: орден в рамках своих стаутов подавал милостыню, и немало! [466]

Таким образом, физическое покровительство паломникам на дорогах Святой земли было милосердной деятельностью. Его осуществляли и в других местах: на дорогах в Сантьяго-де-Компостела орден Госпиталя открыл настоящие госпитали, как, например, в Тулузе (в бывшем доме Храма) в 1408 г., и особенно госпиталь в Пуэнте-ла-Рейна, основанный в 1445 г. приором Наварры Жаном де Бомоном [467]. Григорий IX 9 мая 1238 г. с напором напомнил тамплиерам о миссии покровительства паломникам на дорогах: Иерусалим снова был в руках христиан, но чтобы попасть в него из порта Яффы, надо было пройти через опасную зону, где мусульмане могли устраивать засады. Григорий IX велел им восстановить безопасность на этой дороге, а не то он поручит заботу об этом графу Яффскому [468]. В XIV и XV вв. госпитальеры обосновались на Родосе и Кипре, которые служили промежуточными остановками для паломников, направляющихся в Иерусалим; братья по-прежнему давали им приют. В 1418 г. гасконец Номпар де Комон жил в доме ордена между Фамагустой и Никосией, а потом в «большой гостинице» ордена в Никосии [469].

Постоянный прием паломников в одном и том же месте заставлял создавать очень развитые странноприимные структуры. Это было изначальной миссией ордена Госпиталя. После успеха Первого крестового похода численность тех, кто нуждался в помощи, выросла, и помощь стала разнообразней. Согласно анонимному тексту 1182–1187 гг., найденному в Мюнхене и недавно изученному, Госпиталь должен был принимать у себя в иерусалимском заведении паломников и бедняков, женщин и мужчин [470]; он также должен был обеспечивать принятие родов у женщин-паломниц. «Постановлено, что будут сделаны колыбельки для младенцев, каковые родятся в доме у женщин-паломниц, чтобы они могли спать отдельно и чтобы младенец, пребывая в собственной постели, не подвергался угрозе из-за движений матери» [471]. Заведение принимало также брошенных детей и нанимало кормилиц для этих «детей святого Иоанна» ( beati Johanni filii). Оно допускало к себе всех больных, кроме прокаженных, будь то христиане, иудеи или мусульмане. Оно принимало, наконец, раненных на войне.

Таким образом, считалось, что эта функция приюта и приема бедняков и больных входит в задачи военно-монашеских орденов. Как на фронте, так и в тылу. Орден Сантьяго намеренно специализировал некоторые из своих домов как монастыри-госпитали, тогда как странноприимная деятельность тамплиеров все больше зависела от их случайных приобретений: в 1182 г. в Валении, в графстве Триполи, епископ Бейрутский разрешил в пользу ордена конфликт с местным епископом по поводу госпиталя — тамплиеры должны были управлять этим заведением, поставлять туда кровати, огонь и воду для бедных, но при условии платы подымной десятины епископу [472]. Госпиталь Морман в Лангрском диоцезе был приобретен орденом Храма незадолго до процесса, около 1302 г., и Анри де Фавероль, допрошенный в 1311 г., показал, что «он и другие, каковые были конверсами и “донатами” госпиталя… когда оный перешел к Храму, были приняты (в орден) совместно в часовне» [473].

От благотворительности перешли к медицинской деятельности: надо было лечить больных и выхаживать раненных на войне. В 1177 г. в иерусалимском Госпитале получили уход 750 раненных в сражении при Монжизаре [474]. В 1445 г. на Родосе, после нападений мамелюков на остров, за ранеными ухаживали в монастырском госпитале. Те, кому пришлось ампутировать руку, получили свидетельство об увечьи, которое предъявляли, чтобы их не путали с уголовниками, присужденными к этому позорному наказанию [475].

Проказа, свирепствовавшая на Востоке так же, как и на Западе, поставила другую проблему: уход за больными следовало сочетать с их изоляцией. В самом деле, общество все больше выталкивало их, даже в Иерусалимском королевстве, где прокаженные все-таки еще не считались «мертвецами среди людей». Орден Храма пытался направлять их в орден святого Лазаря, созданный на основе заведения, которое было предназначено специально для людей с этой патологией; однако, если прокаженный тамплиер отказывался переходить туда, он мог остаться, но при условии изоляции. Орден Госпиталя располагал на Западе домами, созданными для ухода за такими больными: прокаженных принимал госпиталь в Серизье (деп. Йонна), основанный в 1418 г. Как и Каррион, заведение ордена Сантьяго в Испании [476].

Милосердная деятельность госпитальеров на Родосе приобрела также форму отправки срочной помощи в случаях природных катаклизмов: после землетрясения на острове Кос в 1493 г. туда были посланы врачи, медикаменты, материалы, продовольствие [477]. Таким образом, уподобление ордена Госпиталя «Врачам без границ» — анахронизм, опровергнуть который не так просто! [478]

Орден Сантьяго развил оригинальную милосердную деятельность, посвятив себя освобождению пленных христиан. Конечно, тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы в Сирии и Палестине старались вызволять своих братьях, попавших в плен, и вели для этого отдельные переговоры с мусульманскими властями. Другие иберийские ордены делали то же самое: обмен пленными всегда был на границе одним из аспектов сношений между воюющими сторонами. Но орден Сантьяго зашел дальше всех, заботясь обо всех пленных, и эта миссия была записана у него в уставе (статья 35); братья собирали деньги на их выкуп, принимали освобожденных пленных и выхаживали в специальных госпиталях в Теруэле, Куэнке, Толедо, Аларконе. Кастильский король дал средства заведению в Толедо в 1180 г., уступив ему половину въездной пошлины в одни из ворот города; другая половина была передана позже — с той же целью — госпиталю в Аларконе [479].

В той же Испании было основано два ордена, специализирующихся на освобождении пленных христиан, — орден тринитариев и орден Милости ( Merced). Последний орден, куда входили рыцари и клирики, воспринимался, на мой взгляд — ошибочно, как военный. Он был признан папой Иннокентием IV только 4 апреля 1245 г. Деятельность ордена Сантьяго, который мог ссылаться на свой приоритет, не поставили под вопрос, но она начала приходить в упадок [480].

Наконец, к милосердной деятельности относилась забота о братьях орденов, состарившихся либо ставших инвалидами после ранения и потому неспособными к бою, которых репатриировали в западноевропейские командорства. Статуты орденов, например Храма, рекомендовали, «дабы старых братьев и слабых особо почитали и ухаживали за ними сообразно их слабости» [481]. Опять-таки некоторые дома на Западе специализировались на этой роли домов престарелых.

Для раздачи милостыни и приема старых «отставных» братьев не было нужно ни помещений, ни особого персонала. Другое дело — прием (массовый) паломников, приют бедных и уход за больными. Эти миссии требовали создания специальных структур.

Странноприимные структуры

Лазарет и госпиталь Появились два института, между которыми сразу же следует провести различие: лазарет (infirmerie) и госпиталь.

Любой монашеский орден, военный или нет, имел лазарет, чтобы лечить больных братьев. В лазарете больной пользовался особыми заботами и имел особый режим питания, соответствующий его болезни. Уход за больными братьями считался актом милосердия, за который удостаиваются рая, как уточняет устав ордена Храма [482]. Брат-инфирмарий нес ответственность за эту службу перед штаб-квартирой ордена [483].

В военных орденах, имевших призвание творить милосердие, лазарет был отделен от госпиталя, этого «дворца больных», открытого для «наших господ больных», по фразеологии госпитальеров [484]. В стенах нового госпиталя, построенного на Родосе в 1440 г., находился и лазарет [485]. Статуты ордена Госпиталя обличают злоупотребления лазаретных служб: там есть мнимые больные, выздоравливающие, которые никак не могут выздороветь; там хорошо едят, играют в кости и в карты, читают романы; там иногда вспыхивают драки. Генеральный капитул 23 ноября 1440 г. распорядился обследовать хозяйство лазарета на Родосе, а генеральный капитул 21 сентября 1449 г. ввел нечто вроде контроля за расходами на охрану здоровья, прежде всего на аптеку [486].

Что касается госпиталя, то он был открыт для посторонних. Он был одновременно приютом, или постоялым двором, и больницей ( h^opital) в современном смысле слова. Чтобы изучить его организацию и функционирование, обратимся к тем орденам, для которых его содержание было почти столь важным, как вооруженная борьба.

Если орден Сантьяго в какой-то мере специализировал десяток госпиталей, которыми располагал, то госпитальеры и тевтонцы из своих лечебных учреждений, как на Востоке, так и на Западе, сделали учреждения общего профиля. В Германии тевтонцы немало госпиталей получили в дар — 26 в 1232 г.; самым значительным из них был Марбургский, приобретенный в 1252 г. и помещенный, как позже и остальные, под покровительство святой Елизаветы Венгерской [487]. В Пруссии после сражений, зачастую ожесточенных, появлялось множество раненых; поэтому было основано много госпиталей. Госпитальер ордена жил в Эльбингском госпитале [488]. Зато в Ливонии тевтонцы — следуя примеру своих предшественников Меченосцев — не заводили госпиталей, те находились в руках городских властей, что было не редкостью в тогдашней Европе [489].

Но образцовым госпиталь был у рыцарей святого Иоанна.

От Иерусалима до Родоса: большой госпиталь рыцарей святого Иоанна В Иерусалиме, в Акре, на Родосе, а позже на Мальте большой госпиталь, эмблематическое строение ордена, был объектом всевозможных забот и вызывал восхищение у всех посетителей.

Из маленького заведения амальфитян в Иерусалиме госпитальеры после двух перестроек (вторая закончилась до 1156 г.) сделали здание, способное вместить две тысячи человек, по словам Иоанна Вюрцбургского [490]. Согласно его описанию, сделанному анонимным автором текста из мюнхенских архивов, которого я цитировал выше, оно делилось на одиннадцать палат (не специализированных), к которым добавлялась палата для женщин. При необходимости братья Госпиталя, дортуар которых находился в том же здании, оставляли свои кровати больным и спали на земле. Вероятно, цифра, указанная Иоанном Вюрцбургским (которая всегда выглядела преувеличенной), могла быть достигнута именно в этих исключительных обстоятельствах. Роже де Мулен, магистр ордена, отмечал, что по случаю битвы при Монжизаре (25 ноября 1177 г.) в госпитале молилось 900 больных [491]. А ведь в последующие дни заведению предстояло принять 750 раненых. Должно быть, в нормальном режиме госпиталь должен был насчитывать порядка тысячи коек, а в экстренных обстоятельствах это число могло почти удвоиться [492]. В этой связи уточним, что во время военных операций все военные ордены разворачивали полевые госпитали с госпитальными палатками, где раненые получали первую помощь до отправки в стационарные госпитальные структуры.

После 1187 г. большой госпиталь перевели в Акру, где у госпитальеров уже были заведение для приема паломников и госпиталь для больных. Переправившись после 1291 г. на Кипр, госпитальеры задумали возвести большой госпиталь в Лимасоле, но завоевание Родоса изменило всё.

В конце средневековья под властью госпитальеров Родос, оставаясь портом захода для судов, следующих в Иерусалим, сам стал объектом паломничества, о чем свидетельствует гасконский рыцарь Номпар де Комон, побывавший там в 1420 г. [493]Временное заведение поначалу было размещено в башне городской стены на морском побережье. Потом, в ноябре 1314 г., капитул принял решение о строительстве госпиталя. Это трехэтажное здание несомненно построили в части города Родос под названием Коллакио ( collachion), предназначенной для госпитальеров, в квартале Арсенала. Ему была выделена ежегодная рента в 30 тысяч безантов, которой обложили доходы двух деревень острова [494]. Поскольку его вместимость оказалась недостаточной, в 1437 г. благодаря наследству магистра Антонио Флувиана приняли решение о новом строительстве. Большой госпиталь был заложен в 1440 г., а в 1483 г., еще не завершенный, он принял первых больных. В 1914–1919 гг. его реставрировали итальянские оккупанты, и теперь в нем находится археологический музей [495].

Он выстроен на двух уровнях и выходит на два двора. На втором этаже большая палата для больных открывается на галерею, куда поднимаются с большого двора по монументальной лестнице. План воспроизводит устройство Иерусалимского госпиталя. Его строители не заимствовали многое у анатолийского «хана», или караван-сарая, на который часто ссылаются исследователи, а скорее восприняли традицию бенедиктинских лазаретов. Во второй половине XV в. орден Госпиталя сохранил верность такому плану, в то время как на Западе усвоили крестообразную планировку в соответствии с принципами, которые в Милане применил Филарете, — такой план давал больше вариантов использования здания и позволял его достраивать [496].

На Родосе были и другие госпитали — в частности, тот, который основали в Бурге (торговом квартале города) итальянские рыцари, чтобы селить проезжих знатных паломников, или госпиталь в Афанду, деревне километрах в двадцати от города Родос [497].

Медицинская практика

Для службы в госпиталях назначались рыцари и братья-слуги. Ни в ордене Госпиталя, ни в Сантьяго сестер для этой цели специально не приглашали. Но практика медицинского ухода вынуждала набирать специальный персонал. Difinicionesордена Монтесы настаивают, что в лазарете необходим компетентный врач [498]. В Иерусалиме орден Госпиталя имел четырех врачей, и этого было мало. Зато за каждую из одиннадцати палат заведения отвечал специальный смотритель, которому было придано двенадцать служителей. Таким образом, на тысячу коек имелся обслуживающий персонал численностью в 143 человека [499]. На Родосе врачей было больше. Их набирали за пределами ордена (например, были врачи-евреи); им ассистировали писцы, записывающие назначения. Среди вспомогательного персонала числились рабы [500].

Изучение жизни ордена Госпиталя на Востоке ставит проблему контактов с арабской медицинской практикой, гораздо лучше разработанной и более изощренной, чем западная. Арабские авторы насмехались над примитивными методами франкских хирургов, предпочитающих отрезать ногу, чем лечить нарыв. Универсальной панацеей было кровопускание, которому уставы и статуты посвящают несколько статей [501]. На медицинскую практику госпитальеров и тевтонцев, конечно, повлияли контакты с арабской медициной — на Востоке или в Южной Италии. Этой медицине обучал университет, основанный в Салерно императором Фридрихом II. Германа фон Зальца, магистра тевтонцев, в 1238 г. лечили врачи из Салерно. Можно сравнить перечень медикаментов, используемых в Салерно, с тевтонским — они очень близки [502].

Статуты ордена Госпиталя, появившиеся после 1206 г. и оставшиеся неизданными, скрупулезно описывают заботу, которую следовало уделять больным: продукты питания, сиропы, анализы мочи, ночные дежурства. Эти распоряжения были воспроизведены в одном медицинском трактате 1300 г. и пересмотрены по случаю постройки на Родосе нового госпиталя [503]. Ян из Лобковиц, чешский паломник, побывавший в Родосском госпитале в 1493 г., оставил несколько замечаний о его работе:

Велено, чтобы при каждом больном был служитель, каковой бы занимался им и поставлял ему то, в чем тот имеет надобность. Есть также два врача, причисленные к этой службе, каковые дважды в день посещают больных, один раз утром и один раз вечером. И тогда эти врачи, изучив утром мочу больного и отметив, что он нуждается для излечения в чем-либо из аптеки, записывают то, в чем он нуждается, на бумаге. Рядом имеется аптека, в нее также выделен смотритель. <…> Далее те же доктора составляют назначение, указывающее, какие блюда должно ему подавать и когда… [504]

Если верить А. Латтреллу, госпитальеры не внедряли на Западе восточных медицинских практик. Они почти не давали средств своим западноевропейским заведениям. Кое-где встречаются упоминания о врачах (например, в госпитальном заведении в Швеции) или о хирургах, о фармацевтах (в Генуе), но это и всё. Впрочем, они ввели западные обычаи на Востоке, как показывает молитва для больных, которую воспроизводит один текст, давно известный на Западе [505].

Этот пересмотр мнений о влиянии ордена святого Иоанна на развитие западной медицины и на передачу восточных знаний побуждает вновь поставить в самом широком виде проблему о восточном влиянии в медицинской сфере и вернуться к строению и к самой концепции госпиталя. Византийские и арабские больницы были небольшими, принимали с полсотни больных, за каждым из которых ухаживал намного более многочисленный персонал, чем в заведении госпитальеров святого Иоанна. Эти больные были пациентами, требующими медицинского ухода. А ведь они составляли только часть, и, конечно, меньшую, всех «больных» западного госпиталя. Тот отныне был открыт «для всех несчастных мира», и его планировали и строили, исходя из этого. В английском языке ясно различаются curingи caring, лечение и уход [506].

Милосердная деятельность играла и идеологическую роль, особенно в XIV и XV вв., когда не скупились на критические замечания по адресу военных орденов. В той же мере, что и военные успехи, она оправдывала наличие у ордена владений и привилегий. Большой госпиталь Родоса «был до определенной степени пропагандистским инструментом» [507]. Восхищенные описания, которые с XII в. до конца средневековья оставляли посетители госпиталей в Иерусалиме или на Родосе, показывают, что операция по созданию имиджа госпитальерам удалась.

То же самое делали тевтонцы с большим Марбургским или с Эльбингским госпиталями. Но они не обладали ни постоянством, ни последовательностью госпитальеров. Госпитальер ордена, командор Эльбинга, не руководил госпиталем в этом городе (оставив заботу об этом подгоспитальеру) и никоим образом не играл роль «министра здравоохранения» тевтонского Ordensstaat[орденского государства ( нем.)]. Тевтонские госпитали провинции Германия были автономными, независимыми от этого командорства; они подчинялись великому командору Германии. В XIV и XV вв. орден забросил свои госпитали и передал управление ими мирянам. Положено было принимать больных бедняков, а принимали все больше вполне здоровых богачей, дворян или городских бюргеров. Госпитали должны были выделять часть средств из своих доходов на финансирование дорогостоящих военных операций ордена, который уже находился на последнем издыхании [508].

К концу средних веков странноприимная функция оказалась в кризисе. Города, обеспечивавшие руководство большей частью этих заведений, больше не могли этого делать из-за нехватки финансовых средств. Кризис конца средневековья затронул и странноприимные структуры. Тем не менее орден Госпиталя по-прежнему обеспечивал выполнение этой функции на Родосе, а потом на Мальте в XVI–XVIII вв. Он ее осуществляет и в наши дни.

Глава 10

Патримоний, благочестивые дары и колонизация

Любому монастырскому заведению его основатель предоставлял имущество и доходы, позволявшие первому существовать; потом его бенефиции, или патримоний, росли за счет даров верующих. Почти так же было и в отношении военно-монашеских орденов, за одним исключением: поскольку дар приносили ордену в целом, а не конкретно тому или иному дому, акты основания домов известны редко. Довольно часто командорство создавали лишь с момента, когда накапливался солидный патримоний. Признавая орден Калатравы в 1164 г., папа Александр III упоминал владения, которые орден мог получить «либо благодаря уступке понтифика, либо от щедрот королей и князей, либо как дары верующих, либо всеми прочими законными средствами…» [509]Притом патримоний орденов создавался как в тылу, так и на фронте; это было средство, позволяющее ордену выполнять свою военную миссию. Он был частной собственностью, но в передовых районах фронта бывал в некотором роде и общим достоянием. Приращение патримония стало целью, к которой ордены стремились в своих собственных интересах. Ведь они были не только монахами и колонизаторами, но и просто-напросто сеньорами.

Ордены неравномерно распределились в христианском мире. Основанные на Святой земле ордены получали дары на всем христианском Западе; тем не менее орден Госпиталя распространился на большей площади, чем орден Храма. Тевтонский орден, родившийся на Святой земле как немецкий, не ограничил сферу своего распространения немецкими территориями: благодаря связям с императорской династией Штауфенов, правившей также в Сицилийском королевстве, он с самого начала существования был широко представлен в Италии — у него был дом в Барлетте с 1197 г. и другой в Палермо с 1206 г. Но перспективы, открывшиеся благодаря его внедрению в Пруссию, вытеснение Штауфенов из Италии после 1266–1268 гг. и, наконец, потеря Святой земли загнали его в немецкое пространство. Хотя он и сохранил некоторые владения вне этой сферы, например те, которыми располагал во Франции благодаря дарам французских крестоносцев во время пятого крестового похода: в Монпелье, в Ниверне, в Шампани, особенно в командорстве Бовуар [510].

Ордены Пиренейского полуострова обладали отдельными владениями за пределами своей естественной территории благодаря благочестивым дарителям или вследствие чьей-то политической воли: орден Сантьяго, помимо владений в Гаскони, располагал собственностью в Иль-де-Франсе по благосклонности короля Филиппа Августа; еще в 1480 г. Людовик XI признал эти владения за орденом [511]. Нет сомнений, что это благодаря связи с цистерцианским орденом Калатраву пригласили в Пруссию, в Тимау, заниматься миссионерской деятельностью; может быть, этот орден присутствовал и в Чехии [512]. С XIII в. Калатрава и Сантьяго имели владения в Южной Италии. Арагонская экспансия в Западном Средиземноморье в XIV и XV вв. привела к создании на Сицилии, Сардинии и в Неаполе провинций орденов Сантьяго, Монтесы и Сан-Жорди-де-Альфама. Делались также попытки привлечь иберийские ордены в Святую землю: орден Сантьяго в 1180 г. получил владения в княжестве Антиохии, а в 1246 г. латинский император Константинополя Балдуин II даже умолял его помочь своей умирающей империи [513]. А отдельные владения, которыми на Святой земле обладал арагонский орден Монжуа, позже позволили ему выдавать себя за орден из Святой земли. Эти отдельные территории немногое добавляли к патримониям орденов, но способствовали их престижу.

Патримониальная политика монашеского ордена

Щедрость верующих как основа создания патримония Генрих, польский князь Сандомирский и Люблинский, отправляясь в 1154 г. в Палестину, одарил одну церковь в Загосци, чтобы передать ее госпитальерам, защитникам Святой земли; Владислав, князь Великопольский, в 1225 г. принес дар тамплиерам в знак признания их заслуг во время Пятого крестового похода [514]; Отто Бланкар, генуэзский купец из Лаяса в Малой Армении, в 1279 г. передал свое движимое имущество немецкому филиалу ордена Госпиталя на содержание больных [515]. Дрё де Мелло, сеньор Сен-Бри в графстве Осерском, писал:

Мы, сознавая и зря великие благодеяния и учтивости, каковые Храм совершил для нас в прежнее время, желая сотворить некие милости братьям означенного Храма по своей возможности, желаем и даруем во спасение нашей души и в поддержку святой земли Заморья [516]…

Эти дары демонстрировали сочувствие донаторов деятельности братьев на Святой земле и даже восхищение этой деятельностью.

Однако пусть нас не вводят в заблуждение эти документы, составленные клириками и почти всегда по одному и тому же образцу. Искренность донаторов несомненна, но она могла сочетаться с корыстными мотивами: дар мог быть залогом для денежного займа; его возвращали, только когда донатор выплатит взятую в долг сумму. Граф Эрве Неверский и его вассалы, истощив свои финансовые ресурсы в Пятом крестовом походе, сделали заем у тевтонцев под залог даров (28 октября 1218 г.); поскольку они не вернули ссуду, их владения остались у тевтонцев, которые таким образом сумели основать в Ниверне дом [517].

Для сделки такого рода еще лучше подходил оплаченный дар ( donation r'emuner'ee). Ордену передавали землю в обмен на денежную сумму или чаще всего на ежегодную ренту. Передавали насовсем, хотя иногда землей можно было пользоваться в течение всей жизни. Донатору гарантировалось, что при надобности он завершит свои дни в надежном месте и будет пользоваться духовными преимуществами связи с орденом — молитвами братьев или погребением на кладбище командорства. Оплаченный дар часто сопровождался передачей своей персоны ордену в качестве собрата или доната. Наконец, такая форма делала дар более приемлемым для донатора и особенно для его семьи. Это не означало отсутствия религиозных мотивов, но выдавало колебания благодетеля. Впрочем, ордены подстраховывались на случай, если донатор или его родня пожалеют о сделанном. Призывали свидетелей, и редактор включал в текст статьи, делавшие акт необратимым. Так, Раймунд Беренгер III, граф Барселоны, оставлял ни с чем своих наследников и посылал «в ад вместе с предателем Иудой, Дафаном и Авироном» своих уполномоченных и прочих лиц, если они поставят под вопрос его дар ордену Госпиталя! [518]

Итак, разные мотивы, религиозные и нерелигиозные, корыстные и бескорыстные, смешивались здесь к величайшей выгоде военных орденов. Последние пользовались тем, что к ним в течение XII и XIII вв. исключительно долго сохранялась симпатия. Безразличию верующих к крестовым походам и критике — вполне реальной — военных орденов следует придавать лишь относительное значение, пусть даже ордены оказывали нажим на верующих. При сравнении с Сито или даже с нищенствующими орденами военные ордены выглядели скорее выигрышно.

Более явным был нажим в случаях дарения-продажи: благодетель передавал часть своего имущества или ренту и продавал другую часть, обычно более значительную. Он несомненно хотел принести дар, но не столь крупный, как то, что в конечном счете уступал ордену, соблазнившись предложенной суммой; или же он продавал, потому что нуждался в деньгах — в таком случае небольшая «благотворительность», сопровождавшая продажу, причисляла его к многочисленным «близким» ордена.

Локализация дарений во многом подчинялась законам случайности: повсюду могли подарить что угодно. Из этого процесса спонтанного формирования патримониев орденов было два исключения: с одной стороны, королевские пожалования в пограничных зонах, особенно в Испании, с другой — одаривание женских обителей, живших по традиционным монашеским уставам, при военных орденах. Женские монастыри Сантьяго либо возникли раньше этого ордена и перешли к нему какие есть, либо были созданы ex nihilo[из ничего ( лат.)]. В последнем случае к начальному дару основателей добавлялись дар ордена Сантьяго, королевские дары, дары частных лиц и, наконец, личные вклады новых сестер [519].

Патримониальная политика военно-монашеских орденов Процесс создания командорств и домов ордена всегда был одним и тем же: там, где было сделано много даров, основывали дом, потом к нему присоединяли изолированные или отдаленные дома, образуя командорство; некоторые центры, более развитые, чем другие, в свою очередь могли стать автономными. С разными нюансами, зависящими от конкретного момента, места и ордена, военные ордены преследовали три цели — расширение, концентрация и укрупнение земельного хозяйства, полная власть над своим патримонием. Чтобы достичь этих целей, использовали два средства — покупку и обмен. История патримониев наших военных орденов проходила через стадию формирования (когда преобладали дары), стадию консолидации и организации (когда все более частыми становились покупки и обмены) и стадию стабилизации и хозяйствования (когда приобретения делались все реже). Внезапное прекращение истории ордена Храма на пороге XIV в. наводит на мысль, что этот орден был слишком занят расширением своего патримония; не надо заблуждаться — не будь этого «несчастного случая», тамплиеры стали бы так же хозяйствовать, как и остальные!

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26