Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


На французском языке нет обзорной работы о военно-монашеских орденах




страница2/26
Дата10.02.2018
Размер3.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
Божье перемирие внесло в жизнь два элемента решающего значения. С одной стороны, требуя «воздержания от войны» в течение «священного времени», оно подвергало рыцарей испытанию с целью укрепления их веры [21]. С другой — оно вводило в обиход средства для борьбы с нарушителями Божьего перемирия: это были, конечно, церковные санкции, но еще и формирование воинства мира — в некотором роде объявлялась война войне, война злодейской войне. В самом деле, насилие было оправданным, если ставилось на службу добру, миру, церкви. Значит, рыцари, сражавшиеся на службе церкви, могли не быть злодеями. Таким образом, перед церковью встала трудная проблема оправданности войны. Справедливая война и сакрализация рыцарства Ранняя христианская церковь отвергала насилие и осуждала войну. Это не было принципиальной позицией, даже если рекомендации такого рода можно найти в Писании, — дело было в том, что Римская империя была языческой: мог ли христианин, римский гражданин, призванный в армию, давать присягу императору, который воображал себя богом Христиане-солдаты отказывались это делать и подвергались мучениям, особенно во время последних больших гонений при Диоклетиане (285–305). Обращение Константина в 312 г. и провозглашение христианства государственной религией империи в 395 г. вынудили церковь приспосабливаться: отныне христиане должны были защищать империю, которая защищала их веру от ее — и их — врагов, германских народов. Святой Августин, епископ Гиппона (теперь Аннаба в Алжире), так оправдывал справедливую войну: «Справедливыми называют войны, каковые мстят за несправедливости, когда народ или государство, с которым предстоит воевать, не стали карать своих за причиненное ими зло или возвращать то, что было похищено посредством таковых несправедливостей». Это определение уточняет в своей «Этимологии» Исидор Севильский: «Справедлива та война, которую ведут после предупреждения, с целью вернуть свое добро или изгнать врагов» [22]. Эти определения были воспроизведены около 1150 г. в. «Декрете» Грациана — тексте, который лег в основу канонического права: «Война справедлива, если ее ведут с честными намерениями, под руководством законной власти и в оборонительных целях либо с целью вернуть несправедливо захваченное добро» [23]. Тем самым дается определение двух сфер: сферы незаконного насилия, насилия над невинными, из алчности или в поисках пустой славы, — частные войны, вендетты, разбой, и сферы законного насилия, которое осуществляет публичная власть — король, князь или, если гражданская власть несостоятельна, епископ либо папа. Таким образом, ни участники движений мира, ни теоретики справедливой войны не осуждали сражающихся как таковых — Грациан отрицательно отвечал на вопрос, который задавал в статье 23 «Декрета»: «Война — это грех» [24]Предложения, которые клирики делали рыцарям, были тем суровей, что стояла задача дисциплинировать, «обратить» последних. Действительно, они были нужны церкви! Аббаты и епископы в качестве церковных сеньоров принимали на службу militesдля защиты своих владений, которые были владениями Бога! Они собирали этих воинов под знамя святого покровителя своей церкви. Конечно, не всякое благочестивое братство мирян, связанное с религиозным учреждением, было вооруженным ополчением [25], как и не всякое вооруженное ополчение имело отношение к религиозному учреждению. В Испании, на фронте Реконкисты, рыцарские братства создавались для защиты отвоеванных территорий от мавров; некоторые из этих братств, связанные с религиозными учреждениями, возникали как военные ордены. Даже папство пожелало использовать рыцарей у себя на службе. Папы XI в. нанимали рыцарей за деньги для защиты патримония святого Петра (будущего Папского государства) от норманнов Робера Гискара, которые как раз брали под контроль Южную Италию. Лев IX своих milites sancti Petriввел в бой в сражении при Чивитате в 1053 г.; некоторые тексты уже называют их milites Christi [26]. Григорий VII расширил эту практику и набрал настоящее военное братство, стараясь сделать многочисленных европейских сеньоров и рыцарей вассалами Святого престола (не забудем, что в то время слово milesимело также смысл «вассал»). На его взгляд, это рыцарство должно было защищать интересы церкви, слившиеся воедино с интересами папства, а не только оборонять папскую территорию. Григорий VII рассчитывал использовать milites sancti Petriпрежде всего против врагов церковной реформы, особенно против суверенов, которые, как император Генрих IV, не желали подчинять светскую власть духовной. Действия рыцарей против дурного государя — гонителя церкви означали не что иное, как справедливую войну. Григорий VII воспользовался выражением miles Christi, применив его непосредственно в военной сфере: солдаты Христа стали солдатами священной войны, которую следовало понимать как справедливую войну со всеми противниками христианской веры, церкви и папства. Эта позиция столкнулась с сильным сопротивлением со стороны клириков-пацифистов, возмущенных тем, что один из их собратьев — тем более папа! — поощряет христиан проливать кровь [27]. Через недолгое время после смерти Григория VII богослов Бонидзо из Сутри уточнил идеи последнего, чтобы лучше оправдать их, сказав: если клирики не вправе сражаться, они могут призвать мирян — королей, баронов, рыцарей, чтобы «посредством оружия преследовать схизматиков и отлученных»; Бонидзо даже связывает это с идеологией трех сословий: «Если бы они этого не делали, сословие сражающихся ( ordo pugnatorum) было бы бесполезным для христианского легиона ( legio christiana)» [28]. Представление, что проливать кровь, даже на справедливой войне, в принципе дурно, просуществовало долгое время, и неуверенность в этом вопросе исчезла не скоро. Еще в XIV в. Петр Дуйсбургский, историк Тевтонского ордена, ощущал необходимость подтверждать, привлекая впечатляющий ряд библейских ссылок, правомерность использования оружия (видов которого он приводит целый список: щит, копье, меч и т. д.) и правомерность акта умерщвления, когда умерщвляют язычников Пруссии [29]. Священная война и крестовый поход Если что-то считалось нужным внутри христианских стран — борьба с насилием и разбоем, — разве это не могло быть нужным в их отношениях с внешним миром Разве борьба с такими врагами церкви и веры, как язычники, неверные (мусульмане), еретики, не была справедливой Подъем, о котором я говорил, что он образует фон для эволюции христианского общества, включал в то же время и территориальный рост христианского Запада за счет земель врагов «христианского имени», как тогда говорили, — за счет отвоевания земель у неверных в Испании и на Сицилии, за счет колонизации земель язычников и христианизации последних к востоку от Эльбы. А ведь современные историки, говоря об этих боях, очень часто используют термин «крестовый поход», не позаботившись дать ему точное определение. В самом деле, с крестовым походом путают священную войну, а ведь эти понятия хоть и слились, но происхождение имеют разное. Священная война — война в высшей степени справедливая; это похвальное, благочестивое дело, ведь она ведется против врагов веры и христианской церкви — гибель на ней сулит венец мученичества. Например, войны испанской Реконкисты в течение XI в. стали священными. Идут споры, произошли ли крестовые походы от священной войны, став некоторым образом ее завершением со специфическими чертами, или они выросли из паломничества в Иерусалим, акта раскаяния, покаянного акта, трудного и похвального. В самом деле, в XI в. паломничества в Иерусалим получили широкое развитие: тесными группами паломники посещали могилу Христа — Гроб Господень. Поэтому крестовый поход можно определить как вооруженное паломничество в Иерусалим, цель которого уже состояла не только в том, чтобы молиться и погружаться в созерцание перед Гробом Господним, но освободить его — и вместе с ним все святые места в Палестине — от мусульманского владычества, от «пятна» присутствия неверных, как говорили тогда [30]. Папа Урбан II, прибыв в Южную и Западную Францию для выяснения, как развивается григорианская реформа, в ноябре 1095 г. остановился в Клермоне, чтобы созвать собор; по окончании последнего, 27 ноября, он обратился с проповедью к толпе мирян, призвав их отправиться на помощь христианам Востока и освободить могилу Христа. Его слушатели вняли призыву и откликнулись восторженным возгласом: «Того хочет Бог». Тогда папа предложил им принять обязательство перед Богом — дать обет и принять крест, чтобы все окружающие знали об этом обете. Но в словах папы содержалась и идеология священной войны: помощь христианам Востока, предполагающая также возвращение имущества и территорий, которые только что были несправедливо захвачены неверными у христиан, — это священная война. Кроме того, когда крестовый поход завершится завоеванием Иерусалима и учреждением франкских государств на Востоке, защита Иерусалима и этих государств тоже будет священной войной [31]. Крестовый поход в качестве вооруженного паломничества с целью освобождения Иерусалима сочетал в себе покаяние, присущее паломничеству, с идеологией движений мира; тут отчетливо прослеживается процесс сакрализации войны и воина, начатый реформаторами-григорианцами. Призыв Урбана II, как его передает Фульхерий Шартрский, иллюстрирует этот аспект: Так пусть же они отправятся на бой с неверными — бой, который стоит начать и который достоин завершиться победой, — те, кто до сих пор предавался частным и беззаконным войнам, на великую беду для верующих! Пусть же станут они отныне рыцарями Христа, те, кто был всего лишь разбойниками! Пусть же они теперь с полным правом ведут борьбу с варварами, те, кто сражался против своих братьев и родичей! [32] Крестоносец считал себя паломником, но он становился miles Christi, солдатом Христа; он отправлялся освобождать наследие Христа и мстить за оскорбление, нанесенное Господу [33]. Итак, теория трех сословий уступила место образу бойца за миропорядок, угодный Богу. Движение за Божий мир напоминало тем, кто в этом миропорядке вел себя дурно — рыцарям, — об их обязанностях. Божье перемирие, направляя насилие рыцарей по определенным каналам и ограничивая его, подвергало их испытанию. Эту эволюцию завершили крестовые походы, предложив рыцарю путь искупления, подходящий путь к спасению, которым он мог следовать, не отказываясь от своего статуса. Эту мысль превосходно выразил Гвиберт Ножанский, автор рассказа о первом крестовом походе: Вот почему Бог в наши дни вызвал к жизни священные битвы, где рыцари и странники, вместо того чтобы убивать друг друга наподобие древних язычников, могли найти новые способы заслужить спасение: они уже не были вынуждены полностью отрекаться от мира, усваивая, как водится, монашеский образ жизни или какое-то иное занятие, связанное с религией, — но они могли в определенной мере обрести благодать Божью, сохраняя свое обычное состояние и выполняя свойственные им дела в миру [34]. Однако речь не шла о сакрализации всего рыцарства в целом, о легитимации его образа жизни, его этики. Спасение рыцаря, и здесь я опять следую Ж. Флори, происходило путем его «обращения», отречения от мирского; ему уже не надо было удаляться от мира наподобие монаха, но следовало отдаляться от «мирского рыцарства», вступая в ряды «рыцарства Христа». Создание военно-монашеских орденов представляет собой последний этап этого процесса: тем самым было завершено дело сакрализации, а также интеграции рыцарей в христианское общество. Военно-монашеский орден образовал институционные и духовные рамки, в которых происходило формирование «нового рыцарства». Это выражение использовал святой Бернард в проповеди, написанной им для ордена Храма, — «De laude novae militiae» («Похвала святому воинству»). В одном знаменитом рассуждении он противопоставил это новое рыцарство, защищенное двойными латами из железа и веры, рыцарству мирскому — пустому, суетному, алчному; прибегая к игре слов, очень популярной в то время, он militiaпротивопоставлял malitia: И теперь к поучению, а скорее ко стыду наших собственных рыцарей, каковые сражались в боях не за Бога, а за дьявола, кратко опишем ту жизнь, какой живут рыцари Христа, как ведут они себя что на войне, что в жилище. Это выявит всю разницу между рыцарством Бога и рыцарством мира сего [35]. Когда собираешься покинуть последнее, чтобы примкнуть к первому, — это и есть обращение. Итак, появлению концепции военно-монашеского ордена способствовала эволюция западноевропейского общества; но воплотилась эта концепция в сфере деятельности этих орденов, в Иерусалиме, — именно он был их колыбелью: «Рыцарство нового вида… только что родилось, а как раз эти земли некогда посетило “восходящее солнце” во плоти, явившееся свыше» [36]. Глава 2 Святая земля — колыбель военно-монашеских орденов Чтобы эта концепция обрела конкретный облик, требовалась удобная возможность. Она появилась в результате крестового похода или, скорее, последствий его успеха. Латинские завоевания сделали паломничество в Иерусалим и Святые места делом более простым, но не всегда более безопасным. Со времен Клермонского собора церковь выражала заботу о безопасности паломников; теперь последняя зависела от безопасности латинских государств. Военные ордены и были созданы для удовлетворения этой двойной потребности. Первый крестовый поход К моменту, когда участники Первого крестового похода двинулись в путь, территории Восточного Средиземноморья были поделены между тремя державами: — Византийской империей, греческой и христианской, которая в результате нашествия тюрков-сельджуков (битва при Манцикерте, 1071 г.) только что лишилась едва ли не всех владений в Малой Азии; — сельджуками, принявшими ислам, которые отныне контролировали халифат Аббасидов в Багдаде — суннитский, включавший Персию, Месопотамию и Сирию. Фактически этот халифат был расколот на соперничающие эмираты, тюркские или арабские; — халифатом Фатимидов в Каире — шиитским, а следовательно, схизматическим по отношению к суннитской традиции. На время сельджуки отобрали у него Палестину, но в 1098 г. Фатимиды вернули себе Иерусалим. Призыв Урбана II, прозвучавший 27 ноября 1095 г. в Клермоне, встретил чрезвычайно живой отклик, и пестрая вдохновленная толпа — где все-таки было немало рыцарей — весной 1096 г. отправилась в путь, не дожидаясь баронов, сеньоров и рыцарей, к которым папа обращался в первую очередь. Именно такая реакция на призыв папы, как и слова последнего, придала этому крестовому походу его характерные черты — облик вооруженного паломничества с целью освобождения могилы Христа, что и впоследствии останется центральной идеей крестовых походов. Первые крестоносцы — участники того, что принято называть «крестовым походом народа», — двинулись по суше, через Германию, Венгрию и Византию. За ними последовал «крестовый поход баронов» — в некотором роде официальный крестовый поход, — которым предводительствовали Раймунд де Сен-Жиль, Готфрид Бульонский и другие. Фактически в течение 1096 г. из Европы одна за другой выступило несколько крестоносных экспедиций. Все крестоносцы сошлись в Константинополе, где император Алексей I Комнин, очень встревоженный, думал только об одном — как бы побыстрее отправить эти малодисциплинированные контингенты в Малую Азию, предварительно получив от их командиров клятву верности и обязательство вернуть Византии все, что они смогут завоевать (Малая Азия и Антиохия еще двадцать пять лет назад были византийскими). Пройдя нелегкий путь, крестоносцы достигли Антиохии, которую взяли в 1098 г. после долгой осады. Потом, весной 1099 г., они пошли на Иерусалим. 15 июля 1099 г. город был взят штурмом. Фанатизм и ожесточение после долгого и утомительного перехода сделали взятие города актом жестокости — не столь чрезмерной, как полагают, но запомнившейся надолго. Утолив жажду мести, победители собрались в святых местах — у Гроба Господня, на горе Сион, в долине Иосафата, в Иерихоне, на Иордане, тем самым исполнив свои паломнические обеты. После этого многие отправились обратно на Запад. На месте осталось лишь меньшинство крестоносцев. Дж. Райли-Смит насчитал около сотни на 750 известных по именам [37]. Теперь надо было организоваться. Еще до взятия Иерусалима на севере было основано два государства: графство Эдесское и княжество Антиохийское. Правителем Иерусалима назначили Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, который отказался от королевского титула, пока не снесется с папой. В следующем году он умер, и наследовал ему его брат Балдуин, граф Эдесский, без колебаний принявший титул короля (под именем Балдуина I). Потом назначили патриарха Иерусалимского (епископство Иерусалимское в середине V в. было возведено в ранг патриархии); фактически это место было вакантным — грек, занимавший его, бежал. В помощь патриарху ввели также капитул из двадцати каноников. Готфрид Бульонский, как пишет Вильгельм Тирский, «поместил каноников в церковь Гроба Господня и в Храм Господа» [38]. Храм Господа ( Templum Domini) — это название, которое крестоносцы дали Куполу над скалой (ошибочно называемому мечетью Омара). Таким образом, мирская церковь Иерусалима подверглась «латинизации» и была обустроена как западноевропейская церковь. Паломничество Христианские паломники посещали город с тех пор, как в IV в. Елена, мать первого христианского императора Константина, обнаружила там Истинный Крест. Тогда император возвел базилику рядом с анастасисом, зданием в форме ротонды, построенным вокруг могилы Христа. Паломничество в Иерусалим для христианина очень отличалось от других [39]. Оно давало возможность молиться и погружаться в созерцание в местах, где «проживали» Христос и Святая Дева, а также допускало imitation Christi[подражание Христу ( лат.)] в городе, считавшемся центром земли. Паломники вели здесь аскетический образ жизни, добровольно предаваясь покаянию. Они посещали конкретные места — Иерусалим, Иордан, Вифлеем, — но география этих мест соответствовала сакральной географии, основанной на библейских текстах, а не реальной. Таким образом, паломник того времени проецировал на земной Иерусалим, по которому ходил, образы небесной географии, которые были ему известны. Потом, в 638 г., эти места завоевали арабы. Отныне паломников должны были водить мусульманские проводники, и первые попали в зависимость от перипетий политической конъюнктуры в мусульманском мире; паломники все чаще объединялись в группы. С IX в. благодаря политике покровительства Святым местам, которую проводил Карл Великий, условия для них стали благоприятными. Конкретней: византийский император был естественным покровителем восточных христиан, и в течение всего мусульманского периода Гроб Господень оставался в руках греческого духовенства. Очень тревожная ситуация возникла, однако, в царствование аль-Хакима (996–1021). Этот фатимидский халиф Каира, прозванный «безумным халифом», порвал с долгой традицией и стал преследовать христиан и иудеев. Святилища, и в частности анастасис, ротонда Гроба Господня, были разрушены, и на десять лет (1004–1014) паломничества прервались. Этим гонениям положил конец сам Хаким: провозгласив себя божественным, он вошел в столкновение с мусульманами и теперь начал искать поддержки у тех, кого только что преследовал [40]. Тогда паломничества из Западной Европы возобновились, и на XI в. пришелся их золотой век. Успех крестового похода позволил возобновить индивидуальные паломничества: наряду с крестоносцами, селившимися здесь, Иерусалим посещали многочисленные паломники, не имевшие намерения здесь оседать, поскольку становление латинских государств, которые они осуждали за мирскую суетность, их не касалось. В религиозных христианских заведениях Иерусалима, основанных задолго до крестового похода, «бедные» часто находили приют и помощь. Действительно, ранее великодушие правоверных или покровительство со стороны князей давали возможность строить странноприимные дома, или госпитали (по-гречески ксенодохионы). Один из таких госпиталей построили благодаря Карлу Великому с согласия халифа Харун ар-Рашида. Бернард Монах рассказывал, что в 865 г. его и двух его спутников «приняли в странноприимном доме преславного императора Карла. Принимают здесь всех, кто является в это место из благочестия и говорит на романском языке. Дом находится по соседству с церковью, посвященной святой Марии. Благодаря рвению императора странноприимный дом имеет также прекрасную библиотеку, двенадцать домов, поля, виноградники и сад в долине Иосафата» [41]. Бернард описал также христианские церкви города, и в частности те, которые построил Константин: базилику, внутри которой оказалась Голгофа, анастасис, или ротонду с девятью колоннами, над Гробом Господним, а совсем рядом — церковь Святой Марии Латинской. Именно в христианском квартале, расположенном вокруг Гроба Господня, и нашло конкретизацию представление о военно-монашеском ордене. В данном конкретном месте своего рассказа я не касаюсь вопроса о возможном влиянии на него мусульманской модели рибата. Я не отметаю с порога эту гипотезу, с полным правом выдвинутую некоторыми чуткими историками в трудах по антропологии; но поскольку этот вопрос следует связать с вероятным влиянием ислама на представление о священной войне, проблема во всей сложности заслуживает отдельного рассмотрения, для которого я выделю место в заключении книги. Квартал Гроба Господня перед крестовым походом В 1027 г. благодаря соглашению между византийским императором Константином VIII и фатимидским халифом удалось предпринять восстановление церквей, разрушенных при аль-Хакиме. Анастасис заново построили в 1048 г.; но базилику возвели уже латиняне — новое здание, большего размера, было освящено 15 июля 1149 г. Потребность в новой постройке анастасиса, о которой позаботилась Византия, появилась в результате притока греков в Иерусалим. Между Константинополем и Сирией-Палестиной активно шла торговля, и в городе обосновались также итальянские союзники Византии, купцы из Амальфи. Они и возвели первый госпиталь по соседству с Гробом Господним. Это случилось между 1048 и 1063 гг. [42]Они также построили — или отстроили — монастырь Святой Марии и церковь. Этот ансамбль был передан клюнийским монахам, прибывшим из Италии, и получил название Святой Марии Латинской; потом к нему добавились молельня для женщин, посвященная святой Марии Магдалине, и женский монастырь, который латиняне в 1102 г. назвали Святой Марией Великой [43]. Оба монастыря давали приют паломникам; но вскоре их стало недостаточно, и монахи Святой Марии Латинской возвели госпиталь, посвященный святому Иоанну Милостивому или, может быть, уже святому Иоанну Крестителю [44]. Хронология этих различных построек точно не известна. В самом деле, с 1071 по 1098 г. Иерусалим оккупировали тюрки-сельджуки. Столь же ли благоволили они к христианам, как Фатимиды Это не факт, и многие историки относят возведение всех этих построек к периоду до 1071 г., когда, естественно, требовалось разрешение со стороны мусульман. С другой стороны, непохоже, чтобы сельджуки чему-либо препятствовали, и есть немало признаков, что строительство монастырей и госпиталя относится ко времени между 1070 г. и 1080-ми гг. Монахи-бенедиктинцы поручили руководить госпиталем благочестивому мирянину, брату Герарду, известному в свое время под именем Герард Госпитальер. Ален Белтьенс отверг нелепую традицию, давшую этому человеку имя Тенк и сделавшую из него некоего «рыцаря из Мартига»: гораздо более вероятно, что тот был амальфитянином [45]. Наряду с ним в госпитале служили миряне, которые вели монашеский образ жизни, не будучи монахами: они имели статус собратьев, самые смиренные — даже конверсов [46]. Предание утверждает, что Герард оставался на своем посту даже в период крестового похода и во время взятия города. Верно это или нет, не столь важно: именно он руководил госпиталем после 1099 г. От бенедиктинского госпиталя к ордену Госпиталя Но все-таки есть ли преемственность между бенедиктинским госпиталем и орденом Госпиталя, который стал формироваться после 1099 г. Бенедиктинцы, изгнанные из города во время штурма, впоследствии вернулись в обитель Святой Марии Латинской. Ситуация изменилась: с одной стороны, они обнаружили напротив своего здания, в храме Гроба Господня, патриарха и двадцать каноников; с другой — выросло число паломников, которые нуждались в приюте. Согласно Михаэлю Матцке, который опирался на сохранившиеся первые дарственные акты, папа Урбан II со времен Клермонского собора собирался основать независимый странноприимный дом, и первые дарственные, составленные в Европе для этого дома, на деле были сделаны ради того, чтобы оказывать помощь крестоносцам в дороге. Учреждение в Иерусалиме независимого странноприимного дома было составной частью плана поддержки паломников нового типа — крестоносцев. Это всего лишь гипотеза; возможно, что папа, проявивший себя в Клермоне как идейный вдохновитель крестового похода, желал создания такого госпиталя, который бы он контролировал напрямую; отсюда один шаг до выдвижения плана вроде того, что представил Матцке, но, по мнению А. Латтрелла, например, этот шаг не был сделан [47].
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26