Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Муслим Магомаев «Любовь моя -мелодия»




страница9/13
Дата13.02.2017
Размер4.4 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

ПОКОЛЕНИЕ ГИГАНТОВ

Оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что таких великих певцов, как Бюль-Бюль (настоящая его фа­милия Мамедов) и Рашид Бейбутов, теперь нет и не бу­дет. Они как бы опровергают расхожее мнение о том, что незаменимых нет. Есть! Годы идут, но нет ни нового Бюль-Бюля, ни нового Бейбутова, и замены им не пред­видится. Конечно, большие певцы есть, но все-таки не такие, как они.

Бюль-Бюль был истинно народным певцом — его по­пулярность была невероятной. Когда в Баку спрашивали, где, к примеру, находится то или иное учреждение или тот или иной магазин, то говорили: «Это рядом с домом, где живет Бюль-Бюль...»

Музыкальность его была универсальной, редкой по восприимчивости, по отзывчивости. Исполнитель нацио­нальных ашугских песен, он прекрасно усвоил и приемы итальянской школы, стал вокалистом и европейского стиля. Бюль-Бюль учился в Италии (спасибо тогдашним меценатам) и по возвращении спел в Бакинском театре партию Каварадосси в «Тоске». Зал заполнили люди, пришедшие снова послушать своего любимого Бюль-Бюля — соловья. Но слушатели не поняли того, что он пел: они привыкли, что певец исполнял народные пес­ни, а тут вдруг какой-то Пуччини, да еще на незнакомом языке — Бюль-Бюль пел по-итальянски... Простые азер­байджанцы ушли недовольными: послали учиться соловья, а вернулся воробей...

Бюль-Бюль вовремя сориентировался, поняв, что основные его слушатели — это именно простые люди, и вернулся к чисто народному пению. Классику он испол­нял только на концертах, записывал на пластинки. На оперной сцене до последнего дня он пел партию Кёр-оглы. Его сын Полад впоследствии выпустил целый аль­бом своего великого отца: отобрал среди архивных запи­сей лучшее, что сохранилось из его репертуара.

Как сейчас вижу Бюль-Бюля, колоритного, с крупной головой, с резкими выразительными чертами, над кото­рыми Господь поработал не кистью, а резцом. Но наибо­лее ярко помню его на сцене. На бюль-бюлевского Кёр-оглы мы с Поладом ходили много раз. Два действия ерза­ли на бархатных креслах, с нетерпением ждали третьего, когда папа Полада въедет на сцену прямо на лошади, смотрели, как она поведет себя под своим великим седо­ком.

Узеир Гаджибеков писал нашу знаменитую оперу «Кёр-оглы», рассчитывая на уникальные вокальные воз­можности Бюль-Бюля: верхние ноты его были беспре­дельными. Он мог свободно брать до-диез, в то время как большинство теноров «спотыкаются» на простом до. Ког­да Бюль-Бюль перестал петь в этой опере, партия Кёр-оглы по тесситуре оказалась под силу лишь молодому то­гда Люфтияру Иманову. Кроме того, у него тоже было знание нашего национального пения.

А потом опера осталась без героя — сейчас петь Кёр-оглы некому: нет ни голоса со свободными верхами, ни того, прежнего знания ашуге кого пения. Осилить эту партию теперь не может никто.

В свое время Рамазан Гамзатович Халилов говорил мне, что можно было бы переделать партию Кёр-оглы для баритона, ссылаясь на то, что первоначально Узеир Гаджибеков задумывал написать ее именно для этого му­жественного голоса. Но где найти в бумагах композитора подтверждение этому? И потом — если транспонировать партию главного героя, тогда придется переделывать всю оперу. Куда спускать низкие голоса? Еще ниже?
Как же тогда должен петь Гасан-хан, которого исполняет бас-ба­ритон? Затея оказалась нереализуемой...

Как-то профессор Бакинской консерватории Бюль-Бюль прослушал меня, и я спросил его осторожно, с хитрецой: «Я случайно не тенор?» Маэстро ответил: «Нет, бала (мальчик), ты — настоящий баритон». Поче­му я задал именно такой вопрос? А потому, что в кон­серватории шутили, что наш великий певец любит басов и баритонов переучивать в теноров. Конечно, это было не так: просто Бюль-Бюль больше любил работать с те­норами. Хотя в нашем оперном театре ведущие партии долго пел ученик Бюль-Бюля Сергей Неведов, который пришел к нему лирическим баритоном, а ушел тено­ром...

Многие зарубежные оперные певцы (например, Херля, Корбени), приезжавшие в Баку, слышавшие Бюль-Бюля, посещавшие его дом, восхищались умением этого великого мастера владеть голосом и были поражены его невероятным диапазоном.

Еще один незаменимый — Рашид Бейбутов! Именно так, с восклицанием. Человек незаурядный, личность во всем. Его голос не отличался силой, но был невероятно благозвучен. Тогда еще не знали, что такое петь в микро­фон — все пели «живьем». Бейбутова было слышно до последней ноты, до последнего нюанса во всех уголках зала.

Фильм с его участием — «Аршин мал алан» — стал для меня откровением и потому, что там играл такой красавец, и потому, что там звучал такой голос. Тогда я был еще слишком мал, чтобы самому помышлять о пе­нии, но после этого фильма, несомненно, в моем под­сознании навсегда запечатлелось искусство Бейбутова. И кто знает, может, тогда же у меня и зародилось жела­ние петь?..

Расскажу случай, о котором ни Рашид Меджидович, ни его семья не знали. Я тогда еще учился в школе. Мой дядя Хабиб (муж моей тетушки Гамар по линии деда) вдруг стал ко мне приглядываться. Дядя работал на ки­ностудии, где в то время снимался фильм «Любимая пес­ня» («Бахтияр») с участием Рашида Бейбутова. Режиссер, видимо, попросил найти мальчика, который был бы зна­ком с музыкой и смог сыграть Рашида в детстве. Дядя Хабиб решил, что я подхожу.



  • Ты смог бы под пение открывать рот?

  • Не знаю, не пробовал.

  • Но ты же поешь в школьном хоре?

  • Пою, а не рот открываю.

  • Ничего, можно и это попробовать, — завершил разговор дядя Хабиб.

Я, конечно же, обрадовался, что буду сниматься в кино. Но мой строгий дядя Джамал был категорически против:

— Никаких кино! Он и так в школе ленится! Не дай Бог, станет известным, тогда вообще не будет ничего де­лать, только в кино сниматься и воображать!..

Близко мы познакомились с Бейбутовым на Декаде культуры и искусства Азербайджана в Москве весной 1963 года. А до этого встречались с ним в Баку лишь на правительственных концертах — меня тогда уже пригла­шали на подобные мероприятия. Впоследствии мы не раз оказывались с Бейбутовым за рубежом на гастролях, и я всегда чувствовал его заботу:

— Муслимчик, я тебе комнату хорошую приготовил. Вот, сижу, держу, чтобы никто другой не занял. Смотри, какая светлая и рядом со мной.

Комната и вправду оказывалась хорошая.

Мне хотелось, чтобы в наших отношениях был ров­ный тон. Я не претендовал на его любовь, но чувство­вал, что он мне симпатизирует, и никогда не давал по­вода, чтобы он обиделся на меня: к старости люди часто начинают обижаться по мелочам. Когда был его после­дний, прижизненный, юбилей, я послал ему телеграмму. Позже, во время встречи за кулисами на очередном правительственном концерте, Рашид Меджидович сказал: «Муслимчик, спасибо тебе, я получил твою телеграм­му».

Пел он долго. И потому долго, что пел правильно: Бейбутов знал свои возможности, соответственно строил репертуар. Постановка голоса у него была блестящая. На­пример, в музыкальном фильме «Любимая песня» он пел арию Рудольфа из «Богемы» Пуччини, где верхнее до — крайняя теноровая нота. Бейбутов взял ее легко...

Недавно я получил от семьи Бейбутовых дорогой по­дарок — восстановленный фильм «Аршин мал алан» и тот самый фильм «Любимая песня», в чем-то похожий на «Музыкальную историю» с Лемешевым. Грешным делом подумал: «Сейчас, наверное, услышу не то пение, что меня в детстве потрясло. Ведь теперь-то я уже знаю, как надо петь, сам певец».

Я прослушал заново и не разочаровался — Бейбутов был Бейбутовым.

Он относился ко мне по-отечески. Журил за то, что я курю, позволяю себе выпить, советовал мне не употреб­лять слишком охлажденных напитков.

Вообще-то организм у меня довольно странный. Кто-то из певцов, когда простуживается, пьет горячее моло­ко, а я мороженое глотаю. Если у меня ангина или трахе­ит до потери голоса, то я не кутаюсь в шарф. Раскрикиваю глотку и пою как ни в чем не бывало. Из бронхов все отходит. Кстати, бронхи у меня слабые и подвержены простуде, а я люблю мороженое: ем его часто и помногу. И пью все со льдом. Певцы в экстренных случаях прибе­гают к адреналину, чтобы сосуды на связках сжать. Мне же адреналин влили всего один раз.

Надо было спасать правительственный концерт в Кремлевском Дворце съездов по случаю дня Конституции. Съехались артисты со всех республик. Композитор Кара Караев написал вокально-симфоническое полотно, где для меня было соло минуты на три. Если бы я не вышел на сцену, Азербайджан выпал бы из программы. Вызвали

врача из Большого театра. Влили адреналин, связки стали уже, зрачки шире. Я вышел на сцену...

Но тогдашнее мое состояние мне не понравилось. И я стал пользоваться своим средством: если что-то случалось с горлом, съедал хорошую порцию мороженого. Это ока­залось получше адреналина: хватало на час, тогда как с ним хватает минут на двадцать.

Вспоминается такая сценка. Меня угораздило заболеть перед правительственным концертом в Баку. У нас в Азербайджане ежегодно вручали знамена передовикам производства. И вот по поводу очередного вручения по­жаловал высокий гость из Москвы. А без меня тогда ни один правительственный концерт не проходил. Да и не хотел я подводить Гейдара Алиевича Алиева, в то время нашего первого секретаря, — он всегда хорошо ко мне относился.

Надо было петь во что бы то ни стало, и я ударил по мороженому. Стою за кулисами. Пять минут до выхода, а я уплетаю свое мороженое. Подходит Рашид Бейбутов, смотрит на меня и глазам не верит, не может понять, в чем дело.

— Ты что, издеваешься надо мной? — Он решил, что это я нарочно, что я его разыгрываю.

Я ему объяснил. Он покачал головой:

— Ты, конечно, чертенок. Что за организм у тебя? И что за поведение? Я такого еще не видел...

Слава Бейбутова была всенародной: фильм «Аршин мал алан» в свое время обошел всю страну, были и другие фильмы, были лучшие концертные площадки, радио, те­левидение, многочисленные пластинки... Но лучшей пес­ней Бейбутова стала его дочь — красавица Рашида, кото­рая прекрасно поет и вместе с мужем Кямилем и матерью Джейран-ханум бережно хранит память о великом певце. Семья Бейбутова воссоздает его голос в записях, в филь­мах, а стало быть, и в душах его почитателей...

Я также внес свою скромную лепту в то, чтобы имя великого Бейбутова прозвучало снова и снова. Благодаря помощи моего брата Кемала, который выделил сто тысяч долларов, мы провели три года назад в Москве, в кон­цертном зале «Россия» большой вечер памяти Рашида Бейбутова. На приглашение выступить откликнулись луч­шие наши певцы. Концерт получился по-настоящему звездным...

Привелось мне быть знакомым и с другими гигантами нашего искусства. В 1985 году на сцене Большого театра состоялся поистине исторический спектакль «Евгений Онегин»: в роли Гремина выступал Марк Осипович Рейзен, отмечая свое 90-летие. Отработав на сцене на славу, он вечером в своей квартире в известном всей театраль­ной Москве доме на улице Неждановой (теперь Брюсов переулок) устроил юбилейный прием, на который были приглашены Тамара Милашкина, Владимир Атлантов, мы с Тамарой Синявской... Среди прочих гостей Рейзена — Иван Семенович Козловский и старейший баритон прославленной сцены Пантелеймон Маркович Норцов. Гиганты! Все как один! Великое трио!

Мы с Володей, как люди, «позволяющие себе», стес­нялись — не пили вовсе, боялись увлечься и осрамиться перед старейшинами. Да и зачем стариков беспокоить — пусть себе сидят спокойно.

А старички в отличие от нас с удовольствием попива­ли себе винцо. Иван Семенович раскраснелся, то и дело вскакивал, что-то говорил. А Марк Осипович этак ему попросту: «Да будет тебе, Ванька... Выпил и помолчи, старших послушай. Вы с Пантюшей еще юнцы» («юнцам» было по 85 лет). Козловский вроде бы слушался; сядет, но опять вскочит и опять что-то говорит. Все его вежливо слушали — кроме хозяина, который на пять лет был старше своего знаменитого гостя и имел право делать ему замечания...

Я вышел покурить. Ко мне подошел Козловский, по­пытался изобразить на лице обиду. Говорил нараспев, но, как всегда, когда не на сцене, тихо:

— Как вы меня подвели, молодой человек...

Я не успел вежливо отреагировать на неожиданное, странное заявление великого артиста — мгновенно все вспомнил и смутился. Нет, это не было странностью маэ­стро. Годом раньше он предложил мне сделать с ним запись сейчас уже не помню точно какой оперы. Сказал он тогда об этом не очень определенно, а просто: «Не хотите ли?..»

Обещал прислать клавир. Я просмотрел клавир, а по­том стал ждать: может, кто-то позвонит и скажет о записи. Но звонков не было, а звонить самому, напоми­нать мне было неудобно. Я решил, что Козловский забыл.

Нет, Иван Семенович не забыл — такие люди ценят слово: обещал, значит, делай. Некогда, нет охоты или не подходит роль — откажись сразу. Мне стыдно вспоминать об этом.

Но он оказался выше обиды. Я запомнил его велико­душный жест:

— Прощаю... А все-таки мы еще запишем!

К сожалению, не успели этого сделать, потому что вскоре не стало главного героя...

Посидели мы для вежливости часок-другой и откланя­лись. На следующий день Тамара говорит:

— Позвони, надо бы проведать стариков, как они


после вчерашнего, нагрузка все-таки.

Звоню:


— Как вы там, Марк Осипович?
А он своим бронзовым басом:

— А, Муслим!.. У нас все хорошо... А вы, молодежь, вчера странно вели себя: ничего не ели, не пили, ушли рано. А мы, старики, кутили до утра. Винца выпили. Хо­рошо!

В самые последние свои годы Марк Осипович каж­дый день выходил с женой на прогулку. Проходили они и мимо нашего дома. Если мы слышали, как пробива­ется сквозь стекла зычный голосище, бросались с Тамарой к окну: Рейзен с женой на променаде. Идет, идет — вдруг остановится и что-то начинает супруге доказывать. Да так живо, так настойчиво, во весь свой набатный глас.

Всякий раз, провожая взглядом эту трогательную па­рочку, словно из другого, минувшего и какого-то степен­ного, обстоятельного века, мы думали: «Вот чудо и со­вершенство природы, стихийное явление! Сто лет в обед, а ведь на своих ногах. И всю ночь гуляет под вино. И вол­нуется, как мальчишка. И есть о чем и в девяносто лет поговорить с женой, что-то горячо обсуждать...»

Последнюю свою пластинку Рейзен записал в возрас­те, о котором говорить-то... Просто дыхание заходится!

Из-за своей невнимательности я нередко попадал и попадаю впросак. На меня порой обижаются: я могу не узнать человека, поздороваться механически, потому что в это время у меня в голове что-то свое. То есть я пребы­ваю в отстраненном состоянии. Конечно, это плохая чер­та, но я такой...

В связи с этим вспоминается одна история. Банкет по случаю второго приезда театра «Ла Скала» в Москву (это было в 1974 году). На него пригласили и нас с Володей Атлантовым. Стоим со своими тарелочками в сторонке, разговариваем, обмениваемся репликами со знакомыми. Подходит к нам пожилой мужчина, седой, небольшого роста. И начинает говорить мне такие комплименты... Я вежливо улыбаюсь, благодарю...

Он откланялся и ушел. А Володя спросил укоризнен­но:



  • Что же ты не сказал и ему комплимента в ответ? Тебе что, Лемешев не нравится?

  • Как — Лемешев?! Не может быть! Я же его запомнил молодым по фильму «Музыкальная история» и счи­таю до сих пор лучшим русским тенором.

  • Лемешев... Самый что ни на есть Сергей Яковле­вич...

Я бочком-бочком стал протискиваться сквозь наряд­ную толпу. Нашел Лемешева и смущаясь начал:

— Сергей Яковлевич, извините, я так растерялся, когда вы подошли к нам... Такой великий артист!.. — Тут уж я выдал ему все комплименты, которых он заслужи­


вал...

С тех пор у нас установились теплые отношения. Ино­гда мы с Тамарой с ним встречались, чаще перезванива­лись. И не могли не почувствовать теплоту и доброту это­го милого, тонкого, благожелательного человека...

Тамара Синявская-Ольга в свое время пела с Лемеше­вым-Ленским в его прощальном «Евгении Онегине». Ста­ралась петь тихо, чутко-чутко. Потом Лемешев, все пони­мая, благодарил ее:

— Вы меня, Тамарочка, не заглушали. Спасибо.


Когда мы с Тамарой поженились, но жить нам было

еще негде, мы звонили Сергею Яковлевичу из гостиницы «Россия». Однажды, закончив разговор, я передал трубку Тамаре. Лемешев спросил удивленно:

— А почему это вы, друзья, звоните из одного места?
Тамара объяснила. Лемешев искренне порадовался за нас, поздравил.

Теплые отношения были у нас и с Аркадием Исаако­вичем Райкиным. Он даже хотел приехать к нам домой, чтобы посмотреть редкие еще тогда у нас видеозаписи любимого им комика Бенни Хилла. Как-то под Новый год мы решили сделать Райкину небольшой подарок. Я позвонил Аркадию Исааковичу и сказал: «Сейчас к вам подъедет мой водитель. Обратите на него внимание. Может быть, вам пригодится это наблюдение для какого-нибудь вашего персонажа».

В то время водителем у меня работал Азиз, азербай­джанец. Был он весьма колоритный тип и по-русски гово­рил с очень смешным акцентом.

Азиз уехал. Вдруг вижу, что он очень быстро вернулся. Звоню Райкину:





  • Аркадий Исаакович, а почему водитель вернулся так быстро? Почему вы его не задержали?

  • Он, как только меня увидал, сказал, что ему надо срочно уезжать. Я предложил остаться, чаю попить, а он свое: «Нет, нет, я должен ехать».

Вошел Азиз:

  • Я все сделал.

  • Почему же ты отказался от приглашения Райкина попить с ним чаю?

  • А-а, я его знаю! Поговорит со мной, а потом будет меня изображать...

Азиз был парень хитрый, все понял. Так что нам не удалось его провести...

У меня была возможность познакомиться с Дмитри­ем Дмитриевичем Шостаковичем, но... Как-то позвони­ла мне Тереза Бабаджанян и сказала: «Тебя разыскивает Шостакович, который хочет что-то предложить тебе. Позвони ему». Я человек не пугливый, а тут вдруг по­боялся даже позвонить, не то что встретиться: посчи­тал, что не дорос до творческого общения с гением. Авторитет Дмитрия Дмитриевича меня подавлял. А Шо­стакович, видимо, что-то разглядел во мне и захотел, чтобы я исполнил какое-то из его произведений. Воз­можно, это была вокальная басовая партия в той сим­фонии, которую он тогда писал, возможно, что-то дру­гое. Его выбор меня в качестве исполнителя вовсе не зависел от моей тогдашней популярности — для него, великого музыканта, она не могла быть определяющей... Как бы то ни было, но творческого сотрудничества с Шостаковичем у меня не вышло. О чем сейчас очень сожалею...

Так же сожалею я о том, что в свое время побоялся познакомиться со Святославом Теофиловичем Рихтером. Дочь замечательного артиста, великолепного чтеца Дмит­рия Николаевича Журавлева, Маша, несколько раз говорила мне: «Святослав Теофилович очень хотел бы с тобой встретиться». Маша знала это от отца, дружившего с Рих­тером и тепло относившегося ко мне.

Но, как и в случае с Шостаковичем, я не решился на эту встречу: кто Рихтер и кто я, совсем еще молодой, хотя и популярный певец. А великий музыкант, может, хотел со мной помузицировать, приобщить меня еще больше к классике, к более строгому репертуару — к Шуману, Шуберту... Точно утверждать не берусь... Зато остается фактом то, что я тогда струсил. Рихтер для меня был и остался эталоном музыканта, потому я и боялся — а вдруг покажусь ему совсем иным, не таким, каким он хотел меня видеть?

Недавно, посмотрев по телевидению удивительный фильм «Рихтер непокоренный», я открыл для себя со­вершенно неизвестного большинству из нас Рихтера: оказалось, что он был очень доступный человек. Я смотрел фильм и корил себя: «И чего это я тогда, когда меня звали, не пошел к нему? Хоть бы посмот­рел на этого необыкновенного человека вблизи, пожал бы руку этому гению. Было бы что вспомнить на склоне лет...»

До сих пор горжусь знакомством с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским. В жизни он был очень простым, скромным человеком — в нем не было ниче­го от гения, каковым он являлся в действительности. С ним было приятно видеться, посидеть за столом, по­говорить. Но если бы мне, после того как он сыграл «Гамлета», сказали, что со мной хочет встретиться Смоктуновский, я бы тоже не решился познакомиться с ним. И все-таки наше знакомство состоялось — слу­чайно и значительно позже. Это произошло в Киеве, где я был с концертами и где в то время гастролиро­вал Малый театр. Иннокентий Михайлович играл в спектакле «Царь Федор Иоаннович». Мы жили в одной гостинице, познакомились, и Смоктуновский пригласил меня заходить к нему в Москве... Потом он был на нашей с Тамарой свадьбе.

Некогда они окружали нас, эти хорошие, достойные, великие люди. Они жили рядом с нами, их можно было видеть, слышать в концертах или в спектаклях, встре­титься с ними в артистических или за кулисами. И тогда, при жизни, слава их была велика и эпитет «гениальный», в котором никто не сомневался, применялся к этим ги­гантам по праву... Есть о ком вспомнить... И спасибо судь­бе за это...

ПОЕЗД АЛИЕВА

Осенью 1970 года готовились торжества по случаю 50-й годовщины установления Советской власти в Арме­нии. Мне позвонили из ЦК компартии Азербайджана и сообщили, что Гейдар Алиевич Алиев включил меня в состав делегации Азербайджана, отправлявшейся в Ере­ван. Отказываться от таких предложений не принято.

Вылетели мы на самолете Алиева. Там, как и положе­но, у него был свой кабинет, куда он пригласил к себе президента Академии наук Азербайджана Гасана Багировича Абдуллаева. У них было о чем побеседовать.

В Армении Гейдара Алиевича встречали с соответству­ющим почетом: лимузины, эскорт мотоциклистов... Он выступал в разных местах — на заводах, фабриках, в ин­ститутах. Мы везде сопровождали его. Алиев хорошо гово­рит по-армянски: родом он из Нахичевани, округа интер­национального. Естественно, армянам нравилось, что гость обращался к ним на их родном языке. После него выходил я — дабы подкрепить слово политика искусст­вом...

Торжества завершились большим приемом: празднич­ный ужин, концерт. Я спел армянскую народную песню на языке оригинала. Мое исполнение понравилось. Сидев­ший неподалеку от сцены Арам Хачатурян вскочил со стула, поднял вверх большой палец и крикнул: «Муслим, давай что-нибудь из песен Арно!» Я спел несколько пе­сен Бабаджаняна. Затем попросили спеть русскую песню, потом я исполнил азербайджанскую... В общем, вышла полная дружба народов. Но на этом мое выступление не закончилось: собираюсь уходить — не отпускают. Получи­лось чуть ли не целое отделение концерта. Одним словом, вечер удался. Все были довольны.

После приема Гейдар Алиевич предложил мне прой­тись с ним до гостиницы — вдвоем, без охраны. Подели­лись впечатлениями о вечере. Потом он спросил: «Может быть, тебе что-нибудь нужно?» Я поблагодарил и сказал, что мне ничего не надо. Хотя нужно было тогда немало. И прежде всего разобраться с квартирной проблемой/ чтобы у меня были нормальные условия для жизни.

В свое время дядя Джамал, уезжая на работу в Москву, сдал государству нашу квартиру, в которой мне оставили две комнаты, а в остальные две поселили другую семью. С соседом (сознательно не хочу называть его фамилию) мне не повезло, хотя был он человек очень образован­ный, умный, интеллигентный, много знавший, хороший специалист в своем нефтяном деле. С ним было интерес­но поговорить — но только пока он трезвый. Стоило ему перебрать, он превращался в нечто противоположное. Одни люди, выпив, веселеют, а другие становятся агрес­сивными. От этой особенности моего соседа страдали и его близкие, потому семейная жизнь его не сложилась: ни одна из его жен долго не выдерживала. Словом, соби­рались у него бесконечные друзья «по интересам», а пос­ле попоек хозяин начинал колотить в стены топором или молотком, кричать, что сейчас всех перебьет... Я ничего не мог с ним поделать, потому что любил эту семью, особенно мать моего соседа, добрейшую Галину Петров­ну: она относилась ко мне как ко второму сыну.

Я не мог рассказывать об этом Гейдару Алиевичу. Жа­ловаться? Чего-то просить для себя? Нет, я был воспитан по-другому. И потом, такой человек пригласил меня, мо­лодого артиста, в ответственную поездку, и было бы не­вежливо заводить речь о своих проблемах.

Отправились в обратный путь. Академик Абдуллаев по­говорил с Алиевым в его «воздушном кабинете», вернул­ся на свое место в салоне (оно было рядом с моим):


  • Что же ты, Муслим, ничего не сказал Гейдару Алиевичу?

  • А что я должен был сказать? — А сам думаю: и хо­рошо, что ничего не попросил, а то поставил бы серьез­ного человека в неловкое положение: ведь если отказывать неудобно, то и выполнить не всегда есть возмож­ность.

  • Алиев сказал мне, что ты вроде бы ни в чем не нуждаешься. А я ответил: «Да нет, Гейдар Алиевич, нуж­дается он — квартиры у него нет».

Дело прошлое, но, наверное, тогда я все-таки посту­пил правильно. Гейдар Алиевич человек мудрый — он до­гадывался, почему я у него ни о чем не просил. Думаю, он оценил мой такт и у него появился повод относиться ко мне с уважением, а потом и с любовью. Как и я отно­шусь к нему.

И все же мой квартирный вопрос был решен. Дело было вовсе не в каких-то там просьбах и материальных благах — Алиев стал опекать меня по-отечески. Это не просто слова. Мудрость старших у нас на Востоке почита­ется превыше всего. Гейдар Алиевич относился к моему дяде Джамалу как к аксакалу. А теперь уже я считаю за честь точно так же относиться к Гейдару Алиевичу.

Лично для себя я у него просил мало. Мне было при­ятнее помогать другим, в основном, коллегам-музыкан­там. Всякое бывает в жизни человека: у кого-то с жильем проблемы, кого-то со званием обошли или в поездку не пускают. И ходил я к Алиеву с целым списком. В боль­шинстве случаев он все решал положительно.

И вдруг неожиданность: в один прекрасный день мне сказали, что я буду баллотироваться в депутаты Верхов­ного Совета Азербайджана. Я мог ожидать всего, что угодно, но только не этого. Какой из меня государствен­ный деятель? Да и по характеру я неусидчив, а на заседа­ниях надо сидеть по три-четыре часа, руку поднимать, голосуя за то, о чем имеешь весьма смутное представление. Но Алиев сказал: «Ты же все равно ходишь ко мне, просишь, хлопочешь за других, так уж ходи теперь на за­конных основаниях и делай то же самое, но как депутат».

Я понимал, что отказываться от доверия нельзя, так что отправился в свой избирательный округ — встречать­ся с народом. Там я оказался в довольно неловком поло­жении, потому что в этом районе люди плохо понимали по-русски. Пришлось им объяснять, почему я владею род­ным языком не на должном уровне — ведь в нашем доме говорили по-русски. Конечно, нельзя сказать, что я не понимаю, когда говорят по-азербайджански, — просто говорить умею не очень. Тогда я прибегаю к небольшой хитрости: когда меня спрашивают о чем-то по-азербай­джански, я отвечаю по-русски. И мой собеседник маши­нально переходит на русский язык.

Но после встречи с избирателями я спел им несколь­ко наших песен, в том числе песню «Азербайджан». Пуб­лика оценила мой национальный выговор. Вот такой по­лучился из меня кандидат в депутаты. Правда, все обо­шлось. Меня выбрали, поздравили. Начал я работать. По­лучал письма с различными просьбами, посылал их в соответствующие инстанции, чтобы помогли. Когда надо было решить серьезные проблемы, обращался к самому Гейдару Алиевичу. Он всегда помогал, когда можно было помочь.

Сейчас, по прошествии лет, я спрашиваю себя: а не поступился я тогда своими принципами? Ведь я артист, птица вольная. И отвечаю: нет! Не всегда надо делать только то, что хочется тебе.

Жил я тогда в Москве, а в Баку на сессии приезжал специально. Высиживал заседание, когда выступал Гей­дар Алиевич. На других появлялся через раз.

Как-то, в те мои депутатские времена, я был в гостях у Алиева. Начался откровенный разговор. Гейдар Алиевич сказал:

— Муслим, ты хотя бы час-два присутствуй на заседа­ниях. А то как-то неприлично получается.

— Я бы и больше сидел, да что толку... Ведь я и поло­вины из того, что говорят с трибуны, не понимаю. Пла­ны, графики, цифры... Я, конечно, артист, но не на­
столько, чтобы делать вид, что все это меня интересует.

Действительно, мне было трудно высиживать до конца на сессии, когда обсуждали, утверждали планы, бюджет, говорили о валовом продукте, национальном доходе... Эти экономические выкладки были мне непонятны, скучны. Все это я и объяснил Гейдару Алиевичу. Он сочувственно улыбнулся:

— Я все понимаю, но ты все-таки постарайся. Два раза в год приезжать на сессии Верховного Совета не так уж и трудно. Не надо людей обижать. Когда ты станешь старше, поймешь это лучше...

Лишь недавно я решился спросить его о том, о чем в те годы спрашивать было нельзя:



  • Гейдар Алиевич, почему вы никогда не предлагали мне вступить в партию?

  • Видишь ли, Муслим, я прекрасно понимал, что тебе партия не нужна. Если человек был талантливый в политике, общественно активный, — дело другое. Таким
    я сам предлагал вступить в партию — чтобы продвинуть­ся. А ты — артист, у тебя другие горизонты. И потом, партия — это дисциплина и, хочешь не хочешь, преобла­дание общественного над личным. А ты человек непред­сказуемый, неколлективный, совершенно необществен­ный... У меня и в мыслях не было, чтобы тебя принимать
    в партию. К тому же должны быть у нас известные лич­ности и беспартийные.

Гейдар Алиевич всегда понимал людей искусства. И вообще искусство. Он знал, что артистов, как детей, надо поощрять. Скажем, сдавался у нас новый жилой дом. Алиев публично заявлял: «Товарищи, это жилье только для простых тружеников...» И все же шел на то, чтобы в новом доме хоть несколько квартир, но получали мастера искусств.

Среди нашей интеллигенции всегда были какие-то трения: то ли характер у людей искусства такой, то ли их нервная система устроена по-особому. Но только знаю, сколько усилий прилагал Гейдар Алиевич, чтобы прими­рить наших корифеев — дирижера Ниязи, композиторов Кара Караева и Фикрета Амирова. Каждый из них — лич­ность, каждый не похож на другого. Но вот чего-то не могли поделить между собой, хотя славы, таланта хватало каждому.

Как-то Ниязи поссорился с Кара Караевым и не захо­тел исполнять его музыку. Так потом и пошло — если в программе концерта оказывались произведения этого композитора, вызывали для исполнения другого дириже­ра, а остальные номера программы шли под управлением Ниязи.

Что только ни делал Гейдар Алиевич! И звонил каж­дому, и вызывал — всех троих и по одному — наших мэтров на задушевные разговоры, мирил: «Я прошу вас, не бросайте тень на наше азербайджанское искусство». Они приходили, кивали, соглашались, улыбались, обе­щали дружить, выходили от Алиева вместе и... расходи­лись в разные стороны. Эти великие таланты не ладили между собой, а он переживал. Понимал, что когда ссо­рятся артисты среднего ранга, ладно, пусть, это их дело. Но когда такие большие мастера... Это было уже общее дело, престиж республики...

У Гейдара Алиевича натура широкая — истинно вос­точный размах гостеприимства. До сих пор артисты из бывших наших союзных республик вспоминают, как при­нимали их в Азербайджане во время проведения декад культуры и искусства: «Уж если и был у нас тогда в стра­не коммунизм, то алиевский». Приезжали порой по двес­ти—триста человек, и все они были гостями Алиева: в го­стиницах Баку для них были бесплатными икра, делика­тесы...

Но Гейдар Алиевич не только принимал гостей, но и сам был их гостем: посещал почти все их концерты, спектакли. И не просто посещал, а готовился к встречам с артистами, чтобы за кулисами, в антракте или после выступления разговаривать с ними на их профессиональ­ном языке, на равных.

В свое время Гейдар Алиевич дал слово Ниязи, что партийное руководство республики будет каждую послед­нюю пятницу месяца ходить на симфонические концер­ты — своеобразный ликбез для поднятия культурного уровня. Слово Алиева — закон, и вот для партийно-хо­зяйственных руководителей начались «черные пятницы». Ниязи и его оркестр исполняли им симфонии, фортепи­анные и скрипичные концерты — никаких опереток и песенок, только классику. Надо было видеть эти лица! Кто-то из «пострадавших» назвал эти посещения симфо­нических концертов «истязанием», словно большего на­казания им и придумать было невозможно. Так вплоть до отъезда Гейдара Алиевича в Москву для работы и про­должалось — ворчали, но слушали классическую музыку.

— Может, у кого-нибудь душа дрогнет от красоты, — говорил Алиев.

А потом Алиева перевели в Москву. Среди его много­численных обязанностей как первого заместителя Предсе­дателя Совета Министров СССР было и курирование культуры. И тут у меня вдруг сразу появилась масса новых московских друзей. Кто только не был заинтересован в дружбе со мной! Кто только не обращался ко мне с просьбами и за содействием! Среди них были и «великие от культуры» (не буду называть их имена), которые еще вчера говорили, что не нужны им ни звания, ни награ­ды, никакие блага, потому что они сами себе благо. Ока­залось, что именно очередного звания им как раз и не хватало для полного счастья. Потом не хватало премии, потом квартиры и так далее... А как ушел Алиев — так у меня резко поубавилось и так называемых друзей...

Когда началась «перестройка», Гейдар Алиевич оказал­ся неугоден новым руководителям страны — слишком умные некоторым мешают. Он уехал на родину, в Нахи­чевань. В свое время я как в воду глядел...

У нас с Тамарой была такая традиция — провожать Гейдара Алиевича (когда он уезжал из Москвы) до Тулы. Это часа четыре поездом. За это время в его вагоне на­крывали стол. Гейдар Алиевич — человек очень занятой, времени для обычных встреч и разговоров у него нет, а тут получалась невольная дорожная пауза. И мы откро­венничали под стук колес...

Едем мы до Тулы, ведем неспешный разговор. Гейдар Алиевич пожаловался на непрочность отношений с «вер­ными коллегами»: подводят и подводят самым неожидан­ным образом... Я возьми и скажи тогда:

— А вы уйдите в отставку. Месяца на три... Тогда и по­смотрите, кто останется...

Так и вышло... В Нахичевани Алиев возглавил медж­лис, а потом события развернулись так, что народ потре­бовал его возвращения в Баку. Личности такого масштаба не могут не возвратиться.

Во время работы в Москве Гейдар Алиевич пережил и личное горе — потерял жену, Зарифу Азизовну. Была она человеком замечательным. Мудрая и веселая, музыкально одаренная, хорошо играла на рояле. Любила подыграть мужу, когда он пел, — у Гейдара Алиевича приятный те­нор-баритон. Как-то Гейдар Алиевич рассказал мне о том, какой скромной была у них свадьба. После загса он купил килограмм самых дорогих по тем временам конфет «Мишка» — это было все, что они могли тогда себе по­зволить. Пришли домой и устроили свадебное чаепитие. На дорогое застолье денег у молодоженов не было... И вот Зарифы Азизовны не стало... Мы вместе пережива­ли это горе...

Еще в пору моей холостяцкой жизни Гейдар Алиевич часто говорил мне: «Тебе давно пора жениться! Ведешь себя плохо». Дело в том, что в Москве, где у меня не было своего жилья, я сначала обитал в гостинице «Россия». Стоило это достаточно дорого, и тогда дядя Джамал предложил мне: «Перебирайся в гостиницу постпредства. Здесь тебе будет подешевле». Действительно, оказалось подешевле, но зато я был, по сути дела, под надзором. Алиеву, минуя дядю Джамала, докладывали о моем пове­дении: кто, когда ко мне приходит, с кем я вожу дружбу, сколько мы выпили, до какого часа засиделись, когда мои гости разошлись... Сообщали о том, что мальчик гу­сарит, погуливает... Потому Гейдар Алиевич и уговаривал меня жениться.

И вот пришло время сказать ему: «Гейдар Алиевич, женюсь!» Он обещал принять нас с Тамарой, поздра­вить. Жили мы с ней тогда в гостинице постпредства. Собрались с друзьями у нас за столом, но ждали при­глашения к Гейдару Алиевичу. Наступил вечер, а его все не было. Я знал, что на следующий день Алиев должен был уезжать, и решил, что для встречи с нами у него просто не хватило времени. Потому мы позволили себе погулять до четырех утра. Мой помощник, администра­тор нашего оркестра Феликс в пять утра принес хаш, и мы стали его есть, чтобы обрести новые силы. Вдруг ча­сов в девять раздался звонок. Слышу строгий голос дяди Джамала:


  • Подготовься, Гейдар Алиевич ждет вас с Тамарой в своем кабинете... Днем он уезжает.

  • Дядя, я сейчас не очень готов. То есть я, конечно, готов...

Дядя Джамал сразу все понял, но одернул меня, при­казал немедленно принять душ, пожевать чаю, чтобы от­бить запах чеснока, лука и прочих приправ, и выглядеть «как огурчик».

Естественно, я смог исполнить только первые два ука­зания строгого дяди. Что же касается огурчика, то... В лучшем случае я был похож на маринованный...

Пришли мы в здание постпредства. Тамара осталась в приемной, а я по возможности бодро пошел первым в кабинет к Алиеву. Он посмотрел на меня с удивлением:


  • Что это у тебя с лицом?

  • Я, Гейдар Алиевич, жену к хашу приучал...

  • Ну что ж... Поздравляю вас от всего сердца. А посидеть, если хотите, можем в поезде — прокатитесь со мной до Тулы. Тогда уж и тосты будут, и «горько». А во­дитель за вами поедет туда...

Проехались мы тогда с ветерком. Это был настоящий свадебный поезд: хороший стол, необычная, но очень милая обстановка... Так с легкой руки Гейдара Алиевича мы с Тамарой и мчимся по жизни на своем поезде вот уже четверть века...

Намечался визит Брежнева в Баку. Гейдар Алиевич по­звонил мне из Болгарии, где отдыхал. Сказал о приезде генсека.



  • У меня в связи с этим возникла идея. Надо чем-то Леонида Ильича порадовать. Я тут в Болгарии, на Золо­тых песках, слышал, что их популярный певец Эмил Ди­митров написал песню и посвятил ее Тодору Живкову .Ты не смог бы написать хорошую песню в честь приезда Леонида Ильича?

  • Гейдар Алиевич, со мной такого еще не было.У меня масса поклонников. Они меня уважают за то, что я в жизни не спел ни одного слова, где славится партия,
    а уж тем более кто-то лично из наших вождей. Не сочтут ли, что я опустился до подхалимажа к Брежневу? Лучше я вам, близкому мне человеку, посвящу песню «Азербай­джан».

  • Нет, мне неудобно принимать твой подарок, а вот Брежнева надо встретить песней.

Я понимал, что не смогу ни отговорить, ни переспо­рить Гейдара Алиевича. Он, может, чуть-чуть и уступит, но в общем и целом никогда. Что мне оставалось? Обе­щал подумать.

Позвонил в Москву Роберту Рождественскому, рас­сказал ему все, спросил:

— Что будем делать? Задача для меня непосильная...Может, просто написать песню вроде нашей «Торже­ственной»? Там ни слова нет о правительстве — просто
широкая песня о родине...

А Роберт так спокойно:

— Хорошо, старик, подумаю...

Сел за рояль, тема вроде бы появилась. Обычно я не могу долго корпеть над музыкой — или сразу получается, или никак. А тут вроде бы получилось. Звоню снова в Москву, наиграл Роберту. Сказал:

— Можно показывать Алиеву. Конечно, песня еще не готова, но уже есть о чем говорить.

При разговоре с Гейдаром Алиевичем я рассказал, что мы договорились с Робертом Рождественским написать песню о стране, о людях, то есть не о ком-то лично, а обобщенно. Напомнил про «Торжественную песню»:



  • Вот, если бы в таком стиле и духе...

  • А я, Муслим, и не просил, чтобы песня была лич­но о товарище Брежневе. Более того, ее поднесут Леониду Ильичу коллективно наши деятели культуры. Когда ты ее
    споешь, то Ниязи, Рашид Бейбутов, Люфтияр Иманов и ты торжественно вручите песню. Мы и оформим все соот­ветственно — бумага с глянцем, кожаная папка... Стари­ку будет приятно...

Гейдар Алиевич пригласил Роберта Рождественского приехать с семьей в Баку. Мы встретились, хорошо поси­дели. Я планировал, что у нас с Робертом будет время и отдохнуть, и поработать. Какое там! Уже утром неожидан­но раздался звонок помощника Алиева:

  • Гейдар Алиевич ждет вас на даче.

  • У меня язва разыгралась, болит... — Язва моя дей­ствительно иногда давала себя знать. Но тогда я думал о другом: негоже второй раз являться пред светлые очи
    Гейдара Алиевича с таким помятым лицом. Но помощник делал вид, словно он не слышал ничего:

  • Будьте любезны во столько-то пожаловать вместе с Робертом Ивановичем и его супругой.

Я еще раз попытался выпросить у помощника отсроч­ку хотя бы на день, чтобы войти в форму. Помощник обещал передать все Алиеву, потом перезвонил:

— Гейдар Алиевич сказал: «Пусть приезжает, мы ему вылечим его язву».

Дело в том, что вместе с нами на дачу был приглашен и Ниязи, который должен был дирижировать во время исполнения нашей песни, так что откладывать поездку гуда было нельзя.

Роберт с Аллой поехали в одной машине, а мы с Ни­язи в другой. По пути я стал говорить ему о своем сквер­ном самочувствии: накануне засиделись заполночь, спали мало, отдохнуть не успели, вид соответствующий... И сердце чего-то защемило... У Ниязи на все случаи был ответ: «Ты носом вдыхай, а ртом выдыхай». То есть дыши правильно, как советуют врачи...

Гейдар Алиевич как гостеприимный хозяин встретил нас у входа:


  • Ну, как твоя язва?

  • Ничего...

  • Сейчас вылечим.

Перед обедом Гейдар Алиевич всегда предлагал апери­тив, в основном виски. Это ему порекомендовали в ка­кой-то жаркой стране: виски от жары помогает не хуже зеленого чая, поры открывает, есть чем дышать.

Сели за стол. А я не то что пить, я видеть это не могу после вчерашнего нашего застолья. Мне не хотелось, что­бы все заметили на моем лице эту мину отвращения, — тогда станет ясно, что дело не в язве, а совсем в другом. Я улучил момент, когда все были заняты разговором и вроде бы не обращали на меня внимания, и под шумок поддержал компанию. Мне казалось, что я сделал это не­заметно для других. Гейдар Алиевич в это время разгова­ривал с Робертом, повернувшись к нему. Но оказалось, что он все видел боковым зрением, и спросил с хитрю­щей усмешкой:

— Ну как, полегчало?


  • Полегчало.

  • Вот видишь. Виски от всего на свете лечит. И от язвы тоже...

Заговорили о нашей будущей песне. Роберт прочел стихи, написанные еще в Москве, когда я по телефону наиграл ему мою мелодию. Алиев внимательно слушал, а потом сказал:

— Что же это вы, ребята, делаете? Да, не надо лично про товарища Брежнева, но вы даже страну не указывае­те! Где вся эта красота и приволье? В какой стране?

Роберт, не моргнув глазом, тут же заменил «весеннюю страну» на «Советскую страну». Гейдар Алиевич согласно кивнул:

— Ну вот, теперь совсем другое дело...

Ниязи взялся оркестровать наше детище. У него были свои аранжировщики, которых он ценил и партитуры ко­торых любил.

И вот в Баку приехал Леонид Ильич Брежнев. На кон­церте я, естественно, пел «Малую Землю» Александры Пахмутовой. Эта песня мне всегда нравилась, как бы ее сейчас ни критиковали. Там нет ничего про Брежнева, там про солдатский подвиг, который был и который во­шел в историю Великой Отечественной войны. Что бы там ни говорили, но подвиг не перестал быть подвигом, а погибшие герои не перестали быть героями.

Во время исполнения песни «Малая Земля» на экране в глубине сцены шли документальные кадры военной ки­нохроники. Показали и молодого Брежнева на каком-то военном катере... Конечно, воспоминания о военных го­дах и звучавшая песня растрогали немолодого уже гене­рального секретаря и его соратников. Первым заплакал Черненко, за ним сам Брежнев. Потом стали вытирать слезы другие...

Понятно, что после такого сильного переживания наше с Робертом творение было воспринято в зале про­сто как хорошая патриотическая песня: оно не вписалось в тот эмоциональный настрой, в котором находились

Брежнев и его окружение. Генсек даже не понял, что пес­ня посвящена ему, когда наша четверка деятелей культу­ры ее преподносила. Я подал Леониду Ильичу роскошно сделанный клавир — на веленевой бумаге с золотым тис­нением, в кожаной папке. Брежнев подумал, что у него хотят взять автограф и полез за ручкой. Алиев понял этот жест, кивнул, и часть стола тут же освободили. Брежнев сел и поставил свою подпись...

Я шепотом спросил Гейдара Алиевича:



  • Что же делать?

  • А ничего. Тебе подписали — ты и бери на добрую память. Не каждый же день такое бывает. А Леониду Ильичу мы вручим точно такой же дубликат, мы его
    предусмотрели на всякий случай. В самолете я его ему и передам.

Брежнев слушал меня и раньше, в Германии, где я оказался в тот раз потому, что он должен был приехать туда с визитом. Сначала я не понял, зачем меня неожи­данно включили в большую (кстати, очень сильную) группу артистов, которые выезжали, чтобы обслуживать наши войска в ГДР. Потом уже стало ясно, что меня от­правили туда, чтобы я на всякий случай был поближе к Берлину: а вдруг Брежнев и Алиев, который сопровождал его в той поездке, захотят на концерте услышать Магомаева, а он тут, под рукой.

Наша группа дала концерты в трех городах. На зарабо­танные деньги я решил купить большой столовый сервиз. Это фарфоровое чудо под названием «Мадонна» мне упа­ковали в громадных размеров коробку. И вот теперь, ко­гда меня вызвали в Берлин, что со всем этим делать? Не тащить же с собой? Выручила Ольга Воронец, которая взяла на себя мою проблему: «Муслим, я для тебя сделаю это». Такой мужественный поступок красивой женщины я не забуду никогда...

В Берлине уже готовили небольшой концерт. Кто-то из артистов приехал специально из Москвы, кого-то взяли из нашей группы... Что именно я пел тогда, уже не по­мню, но одну песню я должен был исполнить обязатель­но — это итальянская партизанская песня «Белла, чао», о которой меня заранее попросили. Эта песня очень нра­вилась Брежневу.

Впервые он услышал ее в Кремлевском Дворце съез­дов на концерте, который устраивался по поводу очеред­ного выдвижения его кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Я пел, а весь огромный зал стал мне подхлопывать, потому что именно это с непосредственно­стью делал Леонид Ильич. Потом это стало у него чуть ли не привычкой. В Берлине, когда объявили «Белла, чао», я увидел, как сидевший в первом ряду Брежнев накло­нился к Алиеву и показывает ему: мол, сейчас будем ра­ботать, хлопать. И действительно, Леонид Ильич отхло­пывал громче всех. Так и повелось: если в зале оказывал­ся Брежнев, то при исполнении «Белла, чао» мне уже было не обойтись без обязательных прихлопов...

Кстати, если бы не расположение ко мне Леонида Ильича Брежнева и Гейдара Алиевича Алиева, я бы в свои тридцать с небольшим не получил звания народного артиста СССР. Представил меня к званию Азербайджан, но года два-три дело не продвигалось: у меня оказалось много недоброжелателей, в основном среди чиновников среднего уровня. Простые слушатели меня любили, в «верхах» мне тоже симпатизировали, а вот в Министер­стве культуры среди чиновников любовью я не пользо­вался. Может быть, и зависть здесь сказывалась, и незави­симость моего характера (и по сей день меня напрасно держат за гордеца), и моя тогдашняя молодость была многим, более солидным артистам поперек горла. Они считали, что у них больше заслуг для получения высокого звания... Так что чиновники встали стеной.

Я понял одну хитрость: чиновник отказывает до тех пор, пока ему не прикажет инстанция, выше которой ничего нет. Понимал это и Гейдар Алиевич. При встрече с

Брежневым он сказал: «Муслиму Магомаеву не дают зва­ния народного артиста, тянут уже который год». На сле­дующий день все было подписано...

Значительно позже Алиев хотел было посодействовать мне и с получением Ленинской премии, но Брежнев в это время умер. Помню, в начале ноября 1982 года я на­ходился в Баку, когда мне позвонил заместитель мини­стра культуры Кухарский. Он передал просьбу Брежнева выступить на праздничном концерте в честь 7 ноября. Я был нездоров и отказался, передав при этом привет Леониду Ильичу. На следующий день Кухарский снова позвонил: «Леониду Ильичу передали, что вы не сможете выступить из-за болезни. Он пожелал вам скорейшего выздоровления». А через три дня после праздничных тор­жеств Брежнева не стало...

Не получил я и Государственной премии. Сначала все шло по заведенному порядку. Я спел перед комиссией, все были уверены, что премия у меня в кармане. Поехал в Баку, занимался там своими делами. Вдруг звонок из Москвы: Пахмутова сообщила, что в комитете по преми­ям в последний момент возникли сложности, могут про­катить. У Александры Николаевны удивительная интуи­ция: действительно, меня прокатили. Могу, правда, удов­летвориться тем, что «пострадал» я из-за того, что пре­мию дали Юрию Башмету, музыканту безусловно велико­му. Хотя, честно говоря, были в списке кандидатуры, ко­торые могли бы и потесниться.

Когда я рассказал об этом Гейдару Алиевичу (он тогда был уже первый зампред Совмина СССР), он меня по­журил:



  • Почему ты раньше не позвонил мне в Москву?

Мне хотелось, чтобы все было, как положено.Сказали заполнить документы — заполнил, сказали спеть — спел. На программу «Мои любимые мелодии» были хорошие рецензии. Иннокентий Михайлович Смоктуновский написал яркую статью... Никто не со­мневался. Почему я должен был вас беспокоить? Зачем давать лишний повод для злых языков: дескать, опять его поддерживает папа.

Если честно, я даже не обиделся на жюри, на комитет по премиям. Обижаться было не на кого: обижаться на них — бесполезно, обижаться на себя — глупо. Сначала я просто по-человечески разозлился, а через неделю и это схлынуло — забыл, как и не было. А потом — были уже 80-е годы, перестроечный излом — это оказалось далеко не главным в жизни: все эти звания, регалии, премиаль­ная суета... Распался Советский Союз, и мы, артисты, почувствовали себя плохо. Раньше все наши республики были для нас как один дом, как одна сцена. Теперь же, въезжая в свой родной Азербайджан, в гостеприимную Белоруссию или в любимую Украину, мне приходится заполнять декларацию... Я себя как народного артиста СССР прошу объявлять только сейчас — страны нет, а звание осталось. А когда страна была, я говорил ведущим программу: «Объявите просто — Муслим Магомаев».


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

  • ПОЕЗД АЛИЕВА