Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Мундштук и ягненок




страница1/4
Дата25.06.2017
Размер0.62 Mb.
  1   2   3   4
Павел Парфин
МУНДШТУК И ЯГНЕНОК

Пьеса в одном действии
Действующие лица
Ягненок, ипостась Дервиша

Мундштук, говорящий мундштук от кальяна

Ваня, молодой человек лет двадцати

Федор, мужчина лет сорока-сорока пяти

Михаил, мужчина лет сорока-сорока пяти

Дед Петя, баба Таня, души восьмидесятилетних стариков


Интерьер недорогого кафе-бара. В интерьере присутствуют элементы восточного стиля. В центре у задника высится барная стойка, на ней стоит музыкальный центр и початая бутылка вина; за стойкой видны полки с бутылками, а чуть левей – дверь на кухню. В левом углу перед стойкой стоит круглый стол с пятью стульями вокруг. Справа – вход в кафе-бар.

На сцене разбросаны осколки посуды, обломки мебели, куски покореженной пластмассы.


СЦЕНА ПЕРВАЯ
В кафе-бар входит Ягненок (человек в маске овцы). Он быстро озирается по сторонам;

в его действиях и позе сквозят тревога и беспокойство.


Ягненок. …Ме-е! Какой ужасный запах. Невыносимо воняет расплавленным пластиком или горелой проводкой. Этой ночью здесь бушевал страшный пожар, не пощадил ничего – бар сгорел почти в одночасье. Жалкое зрелище. Не всякий в состоянии вынести его.

Еще вчера здесь кипела жизнь, люди отдыхали, развлекались, резвились… А теперь ничего. Лишь жуткие следы пожара: обугленные стены и барная стойка, поплавившиеся короба какого-то оборудования, мусор и эта ужасная вонь.

Кому как, а мне не легко все это выдержать. Ведь я – ягненок. Ме-е! Белый и пушистый – таким меня воспринимают дети. И при этом норовят погладить мои кудряшки. Так детки называют мою шерсть.

А женщины, глядя на меня, обычно жалеют: "Ой, какая бедненькая овечка! Такая маленькая и одинокая. Как она попала на этот дикий пожар? Вася, она, вероятно, отбилась от стада. Надо бы найти это стадо и вернуть несчастную овечку".

Куда там! Васе дела нет до несчастной овцы. И на стадо Васе тоже наплевать. Вася истек слюной, пожирая меня заплывшими глазками, представляя, какая бы жирная котлета вышла из меня, будь его воля…

Но у него нет воли. И главное, у него нет ума. Вася и ему подобные и представить себе не могут, кто я на самом деле. Я – ягненок… Но был им далеко не всегда. Еще год назад я был дервишем, а до этого – бродягой, путешественником. А еще раньше – бизнесменом, но, по правде, совсем недолго.

До того как стать бизнесменом, почти одиннадцать лет я проработал инженером-технологом на одном химическом комбинате всесоюзного масштаба. Никогда не отказывался от дальних командировок, особенно часто ездил в Среднюю Азию.

В жизни, пока носил на себе образ человека, любил одну-единственную женщину. Однажды вернулся из Ташкента, а у моей жены – мужчина… После этого я и решил стать бизнесменом, что-то хотел доказать – не то ей, не то самому себе. Не доказал. Забросил вскоре бизнес и скатился до бродяжничества.

Вдоль и поперек исходил Киргизию, Узбекистан и Таджикистан. Побывал в Афганистане… Меня грабили, били, потом подбирали на улице, лечили и учили уму разуму. Один мулла оставил меня у себя работником. Я трудился дехканином на его земле: обрабатывал мотыгой, поливал водой из арыка, помогал собирать рис и кукурузу и вывозил на базар…

На базаре я и познакомился с Тимладдином – местным дервишем. До сих пор помню ту первую встречу, меня невероятно потрясло его искусство кручения… Я попал под обаяние дервиша, ходил за ним неотступно, мыл ему ноги и готовил еду. За это Тимладдин научил меня многим своим хитростям. Например, как так надо крутиться вокруг своей оси и какие при этом заклинания надо читать, чтобы превратиться в овцу. Но прежде, чем стать овцой – заметьте, не человеком-овцой, а обычной овцой, – я перебрался из Ташкента в Крым. На постоянное место жительства.

Сызмальства я мечтал жить на берегу Черного моря. Моя заветная мечта подкреплялась одним важным обстоятельством: в Крыму так же, как в Узбекистане, живут мусульмане. Это татары – местное население.

В Бахчисарае, столице Крымского ханства, на подъеме к древней караимской крепости Чуфут-Кале, есть старое, заброшенное кладбище дервишей. Это даже не кладбище, а лишь несколько полуразрушенных могильных надгробий, покрытых таинственными письменами. Разумеется, это кладбище – первое место в Крыму, которое я посетил, как только приехал сюда. На кладбище, среди мудрых камней, я обнаружил дивное дерево, чьи ветки были густо спеленуты пестрыми крохотными полосками ткани. Это было Дерево желаний. По поверью, кто оставит на дереве свой лоскуток и загадает желание – у того оно обязательно сбудется…

Красивая сказка. А я не верю сказкам. Однако одно желание давно не давало мне покоя, и, похоже, я очень сильно хотел, чтоб оно сбылось… Потому как оно и впрямь скоро сбылось.

Так я превратился в ягненка. Мечтал стать взрослой и мудрой овцой, а обернулся юным неопытным ягненком. Видно, так угодно было Всевышнему.

Теперь я глазами ребенка вижу жизнь людей. Глазами ягненка. А люди и не догадываются, кто перед ними. Гладят, жалеют и мечтают съесть. И никому из них невдомек, что я неслучайно прихожу то в одно, в другое место. Люди как ни в чем не бывало продолжают вести привычный образ жизни, по обыкновению впустую растрачивая драгоценные минуты, отведенные им Богом. А я молча стою и смотрю перед собой. Если есть травка – щиплю травку, если поднесут молока – не откажусь и от него. Но главная цель, ради которой я прихожу в то или иное место, – желание понять людей.

Понять, что происходит с ними. Почему одним сопутствует удача, а других преследует злой рок. Почему одни берут заветные вершины, добиваются славы и признания, а другие умирают в полном забвении. Почему люди и их дела когда-нибудь умирают.

Вот для этого я и пришел на пожарище. Пока милиция суетится рядом, пытаясь установить причину пожара, я стану гадать. Ме-е, я чуть не упустил: одной из замечательных способностей, открытых во мне учителем-дервишем, стало мое умение гадать по золе и углям.

Потерпите. Подождите еще немного, и вы убедитесь, что я говорю правду. Что я способен гадать – гадать о прошлом. Дайте мне время, и я восстановлю истинную картину пожара. Я заставлю заговорить золу и угли, поведать нам, что же здесь произошло на самом деле. Кто был виновником, а кто стал жертвой этого…


Ягненок неожиданно замолкает, завидев вошедшего из кухни Мундштука. Мундштук выходит из-за стойки; в руке у него полотенце; он машет им на Ягненка. Ягненок срывается с места и убегает в дверь из кафе-бара.

Мундштук качает головой, глядя Ягненку вслед. Затем подходит к столу, вытирает его полотенцем.

Возвращается к стойке, скрывается на кухне.

Выносит оттуда кальян. Идет с ним в зал и ставит посреди стола. Садится на стул,

затягивается кальяном.
Мундштук (выпустив струйку дыма). …Меня можно попробовать в Канаке – небольшом поселке, расположенном на побережье Черного моря между Алуштой и Судаком. Если быть точнее – примерно в 5 км от поселка Приветное и трех от Рыбачьего. А может, наоборот. Возьмите карту Крыма и сами выясните.

Как бы там ни было, Канака – местечко живописное, оживленное в период летних отпусков. Поселок компактный, места занимает немного, но все в нем и вокруг располагает к приятному крымскому отдыху: чистое море и пляж, неспешные прогулки под соснами и в можжевеловой роще, вечера в некичливых барах и кафе… К услугам отдыхающих несколько более-менее опрятных магазинов, небольшой рынок, ну и конечно, пансионаты, дома отдыха и просто дома, в которых живут самые разные люди – татары, русские, украинцы, греки…

Но главное, в Канаке есть кальян-бар, где можно попробовать меня. Кто я? Яблочный, вишневый, ванильный, шоколадный, клубничный… Нет-нет, я не кальян. Я мундштук от него. Всего-навсего. Что, вам стало неловко, неудобно за меня? Но у вас, у людей, так же – каждому свое. У каждого свой шесток и свои возможности. Сужу хотя бы по той же Канаке. Одна категория приезжих ночует в палатках, другая довольствуется дешевыми комнатами с удобствами в дощатой уборной. Третьи отдыхающие, с доходом покрепче, могут позволить себе номер-люкс в каком-нибудь частном отеле. Но ведь есть среди вас и такие, что даже не взглянут на крошечную Канаку, махнут прямиком в Ялту, Судак или Севастополь. Или, нередко случается и такое, предпочтут Крыму Испанию, Хорватию или виллу на солнечной Сицилии – если у этих господ куры денег не клюют, а амбиции бьют через край.

Я же, повторяю, всего-навсего мундштук. К тому же стеклянный, а не какой-нибудь там янтарный, дубовый или бамбуковый. Но из этого вовсе не следует, что я простой или обычный. Как раз наоборот – не простой и не обычный!

Если кому-нибудь из вас хоть раз в жизни приходилось курить кальян, то он наверняка знаком с нехитрыми правилами этой восточной церемонии. К примеру, если за кальяном собирается сразу несколько человек, одним из таких правил является курение кальяна через сменные мундштуки. Такие сменные мундштуки раздаются каждому курильщику в целях гигиены и личного комфорта.

Так вот, я, наверно, и в самом деле мундштук особенный, потому как все курильщики без исключения, хоть раз встречавшиеся мне на моем веку, забывали надеть на меня сменный мундштук.

И вот как раз по этому поводу я хочу рассказать вам одну забавную историю. Но прежде должен заметить вам, что кальян-бар наш небольшой, в нем всего три кальяна. Один из них мой – на конце его кожаной трубки я, его стеклянный мундштук. Стоит посетителям заказать именно мой кальян, взять меня в руку или лишь бросить на меня мимолетный взгляд, как курильщик немедленно про все забывает. Помнит лишь про одного себя. До мелочей вспоминает каждый час своей жизни. Вдыхает неповторимый аромат воспоминаний – и выдыхает его на соседа. А тот уже готов поделиться дымом своих лет с третьим соседом.

Если курильщик – старик, то окуривает соседа ванильным дымом детства, пряным ароматом юности и горьким туманом старости.

Если посетитель – молодой парень или девушка, то дым его еще прозрачен и пахнет лишь тем, чем заправлен кальян. Молодой курильщик вдыхает и выдыхает из себя настоящую, реальную жизнь. Забывшись, юноша страстно покусывает меня, будто девичий сосок; девушка сосет мундштук, точно юный пенис.

Сорокалетний мужчина берется курить кальян не ради забавы, а ради забвения, часто не сознавая этого или не желая признавать истинных мотивов, приведших его в кальян-бар. У сорокалетнего свой собственный дым, свои воспоминания – еще непостижимые для молодых, но уже ставшие чуждыми для стариков.

Однако какова бы ни была между курильщиками разница в летах, какими бы разными судьбами ни отметил их Всевышний, ни один курильщик не в силах удерживать в себе долго дым воспоминаний. Он самозабвенно курит мой кальян и живет-вспоминает – по кругу, от одного вдоха-выдоха к другому, до тех пор, пока не выкурится весь табак, пока не развеется прочь сокровенный дым прожитых лет…

Даже такие летучие, сиюминутные переживания очень дороги каждому моему клиенту; невозможно переоценить их значение.

Мое предназначение как раз и заключается в том, чтобы дать людям возможность освободиться от ежедневных пут суеты, круговорота бестолковых дел и бесцельной праздности.

Я не маг, не волшебник, не ученый ментор и не одержимый пастор, во что бы то ни стало вздумавший поучать свою паству.

Не шут, не паяц и не дервиш. Я – мундштук, засмоктанный сосок на стеклянном теле кальяна. Сладкая заноза в зачерствевшей людской памяти: дотронься до меня рукой, коснись меня взглядом – и ты мигом обретешь самого себя. Остановишь мгновение, почувствуешь, как оно прекрасно!

Надеюсь, наконец, вы поняли, кто я?

Для непосвященных – обычный мундштук, бесхитростная вещица из стекла.

Для избранных, уже вкусивших меня, я – вожделенный владыка, чья власть над людской памятью безмерна и непоколебима. Как власть Всевышнего. Когда-то Он сотворил людей, сегодня я безраздельно властвую над их думами и тайными помыслами.

Ничто не остановит меня в моем стремлении властвовать над разумом человеческим. Ни град, ни снег, ни камнепад – ни одна природная стихия. Разве что огонь небесный. Но до него, похоже, еще далеко, а люди – вот они, рядом. Пришли тесной компанией, сели доверчивым кружком возле моего кальяна. Втянули в себя первый дым – и тотчас втянулись…
Мундштук замечает первого посетителя, поднимается ему навстречу. Этот посетитель – Ваня. Мундштук, улыбаясь, заглядывает ему в глаза, ведет его к столу. Ваня садится спиной ко

входу в кафе-бар.


Ваня (его переполняют эмоции, он спешит поделиться радостью с Мундштуком). …Мы здесь всего два дня, а сколько уже незабываемых впечатлений, сколько потрясающих приключений! (Торопливо затягивается кальяном. Выдыхает из носа дым. Разражается коротким веселым смехом. Мундштук снисходительно ухмыляется и исчезает на кухне.)

В первую же ночь, как мы приехали, рухнула общая палатка, накрыла нас, словно слепых котят. Все мигом выбрались наружу, а спящий Толик заупрямился, так и проспал в брезентовых развалинах.

А в другую ночь сразу два прикола случились, и оба с пауками связаны. Ребята купили арбуз, уже порезали на сочащиеся куски, уже, истекая слюной, сели вокруг аппетитного лакомства, как вдруг кто-то с дуру пошутил (а может, ему это и впрямь привиделось), что под арбузом сколопендра сидит. Что тут началось! Парни заорали, девчонки завизжали, а Марина, наша кураторша, такого деру дала – Мишке локтем со всего маху в глаз заехала, наступила на арбуз и вылетела из палатки, будто ужаленная этой самой сколопендрой. Маринку просили вернуться. Она сначала трусливо отнекивалась, стоя по колено в море; потом уже почти согласилась, да тут произошла другая история, еще похлеще первой.
Незаметно входит Федор; он крепок телом и угрюм лицом. Федор подозрительно смотрит

на Ваню, прислушивается к его словам.


В сумку Толика забралась громадная фаланга. Мы принялись с ним и Андрюшкой пинать сумку что есть силы. Потом Толик пригляделся и сказал, что это совсем не его сумка. А потом прибежал Сашка, стал на нас кричать: "Кретины, там же моя мобилка!!" Запустил руку в сумку – и вдруг как заорет как резаный. И руку тут же выдернул и давай носиться, как бешеный, вокруг сумки. Бегает и все дует, плюет на указательный палец. А Толик от растерянности закричал: "Марина Алексеевна, Сашку паук укусил!" "Какой еще паук?" – упавшим голосом уточнила Марина. "Ядовитый, - с деланным равнодушием пояснил Андрюшка. – Вы-то чего беспокоитесь? Все равно ничем не поможете – я видел, как вы от сколопендры драпали".
Федор садится напротив Вани.
Но Маринка, молодчага, переборола в себе страх перед пауками. Вылезла-таки из моря. А когда Сашку поймали – вконец обезумевшего, с жутко выпученными глазами, Марина схватили его за руку, поднесла указательный палец к своему лицу. И вдруг я услышал, как она тихо сказала: "Здесь осколок стекла…"
Федор внезапно выхватывает у Вани трубку кальяна, с минуту угрожающе смотрит на молодого человека, застигнутого врасплох такой недружелюбной выходкой незнакомца, и,

наконец, усмехнувшись, вдыхает дым.


Федор. …Хорошо здесь, не соскучишься. Море в двадцати шагах. Можно всякую ерунду взять напрокат вроде ластов и маски; попрыгать с утеса, попугать купающихся девиц. Потом поваляться на солнце, поджарить свое брюхо… Кормежка, правда, дрянь. Да еще за такие деньги! Но другой все одно нет. И пиво тоже охренительно дорого стоит. Но я без пива никак не могу. Поэтому скриплю зубами, но плачу этим уродам. Даже не думал, что привыкну к здешнему беспределу.

А поначалу, как приехали, я сразу чуть назад не свалил. Такая злость взяла меня от этих диких цен. От сытой, самодовольной толпы. Донецкие, москвичи, прибалты, бандеровцы – тьфу! Распущенная молодежь, туполобые жлобы, сельские лохи, высокомерные золотые дядьки и тетки – дважды тьфу! Всем бы морду набил, была б моя воля. Да Витку жалко – повисла на руке, кулак мой разжимает и рыдает как баба. Да она и есть баба, Витка-то моя. Но плачет редко, лишь когда я ее пугаю. А это в основном по ночам, когда в атаку хожу и мочу, мочу, мочу этих вонючих духов!..

Вообще-то я парень спокойный. Люблю очень свою Витку и детей тоже люблю. А еще природу и рыбалку. Но какая здесь, в Крыму, может быть рыбалка? Шумят, черти, хуже духов. (Машет кулаком поверх головы Вани.) Вон татарин стоит – как на духа похож. Двадцать лет назад я показал бы тебе, как на меня скалиться…
В кафе-бар входит Михаил. На плече его висит рюкзак. Михаил худощав; у него светлые волосы, легкая походка и вид неисправимого интеллигента. Он останавливается, растерянно улыбаясь, словно раздумывая, стоит ли ему здесь оставаться. Затем таки решается и усаживается

между Ваней и Федором. Снимает с плеча рюкзак, ставит рядом.


Вот этот бар ничего. Кальян дешевый сравнительно. Табак, правда, дрянь. Вот в Афгане табак был!.. Ни хрена там табака не было, ха-ха, – сплошной гашиш! Покуришь такого кальянчика, и все тебе по фиг становится. И озверевший старшина, и вертолет с пацанами, взорвавшийся прямо над моей головой, и мерзкие хари духов, лупивших в меня что есть дури, и сам я, крутившийся под их пулями вокруг большого камня, точно, сука, пушкинский кот… (Замолкает. Неожиданно протягивает трубку Михаилу.)
Михаил (не спеша закуривает, затянувшись, откидывается на спинку стула). …Тунис – моя первая загранпоездка. До нее много лет сиднем просидел дома, в своем маленьком городишке. А до того, как сиднем сидеть, несколько раз проколесил по стране. Тогда это был Союз. Огромная такая страна. Сын мой не может даже представить себе, какой громадной была эта страна… Я ездил в Тольятти, Донецк, Харьков, Одессу, летал в Пермь – забирался к черту на куличики. Кстати, о чертях то есть, – родился я вообще в Казахстане, на берегу удивительного озера Балхаш, в котором половина воды пресная, а половина соленая.

О родине своей давно ничего не помню. Ведь уехал оттуда, когда исполнилось мне чуть больше трех лет. Поэтому остались лишь смутные, обрывчатые воспоминания, в основном связанные с отцом: отец в полевой офицерской форме, увешанный подстреленными зайцами… отец в рыбацких сапогах с громадной, выше его пояса, рыбиной… отец, вновь укомплектованный охотничьим снаряжением, держит убитого сайгака… (Много лет спустя, когда отца не было уже в живых, мама рассказывала, что у степной козы глаза голубые-преголубые; в такие взглянешь и не то, что руку на нее не поднимешь – в Отца небесного мигом поверуешь.)

Да, плохо я помню свою далекую родину. Даже не представляю, на что она похожа. Может, она похожа на Тунис. Тоже люди смуглые в домах живут, тоже в Аллаха веруют, хоть и не арабы, в мечети ходят и курят кальян. Правда, в Казахстане нет главного, что есть в Тунисе, – моря. Зато море есть здесь, в Канаке. К слову, правильно это место называется Канакской балкой.

А "Канака" – наш пансионат, где мы остановились с Наташкой. Цены "канакские" кусаются, да ничего – ведь один раз живем. Хм, по крайней мере, я так думал вначале…

Вообще место располагает: море всего в нескольких шагах, куча заведений, где можно послушать музыку, потанцевать, повеселиться или просто выпить молодого крымского вина.

А какой здесь чудесный, великолепный воздух! Вовсю пахнет свежей сосной и можжевельником; беседки затаились прямо под сосновыми лапами – настоящая сказка после бетонной реальности города…

Жаль, что ароматерапией я вынужден теперь заниматься в одиночестве: Наташке внезапно пришлось уехать. У ее начальника вдруг нашлась веская причина, чтоб срочно отозвать ее из отпуска. Будь я на месте Наташки, послал бы подальше начальника с его веской причиной.

Жена ожидала, что я вернусь вместе с ней, а я остался. Когда еще выпадет такая возможность…

Я съехал из дорогущего пансионата и снял у пожилых частников относительно дешевую и при этом опрятную комнату. Теперь вволю наслаждаюсь свободой и солнцем.

Днем солнце щедро красит мне белую, едва позолоченную спину, море баюкает раздерганные нервы, а ночью луна зовет на подвиги.

От подвигов, по правде говоря, я давно отвык. А вот кальян-бар мне пришелся по душе. Хоть и не подают в нем зеленый чай с мятой и кедровыми орешками, все равно хорошо. В табаке не разбираюсь совершенно, потому как не курю, но расслабление от кальяна получаю полное. Релаксирую, как принято сейчас говорить.

Но если быть совсем уж откровенным, то я хожу сюда, не только чтоб приобщиться к восточной культуре и успокоить нервы. Я, можно сказать, предсмертную волю исполняю…


Михаил, не договорив, наклоняется к рюкзаку, развязывает его – в тот же миг в кафе-баре меркнет свет. Затемнение.

Во тьме слышны шум и возня, словно там завязалась борьба…

Едва-едва начинает вновь струиться свет. Полузатемнение. Высвечиваются лишь силуэты двух фигур. Это – дед Петя и баба Таня. Они вдвоем за столом. На стариках длинные, почти до пят, белые рубахи; за плечами – короткие ангельские крылышки.

В центре стола, там, где минуту назад стоял кальян, высится небольшая горка земли.


Баба Таня (перебирая землю). …До чего же наш внучок додумался. Слышь, Петь, он земельку-то к самому Черному морю привез! Боженьки, как мне горько и в то же время как нестерпимо сладко. Была б моя воля, Петенька, – разрыдалась б в голос!

Дед Петя. И что ты так раскисла, Таня? Вокруг же люди. Посмотри, сколько красивых, воспитанных людей. Не то, что в наши годы.

Баба Таня. Брось, Петь, не наговаривай. И в наше время люди были хорошие. Взять хотя бы моего мужа… покойного. Твоего брата, Петь.

Дед Петя. Это Кольку-то! Да ты, небось, забыла, как он тебя чуть ли не похитил?! Почти обманом привел в загс и принудил расписаться.

Баба Таня. Дурак ты, Петь. Никто меня не принуждал. Любовь моя к нему не сразу раскрылась. Зато когда раскрылась, какое я тогда блаженство, какое счастье испытала! Как я любила все, что он делал: как меня обнимал, как ласково усаживал на колени Зиночку, нашу первую доченьку; как надевал свою строгую форму, как отдавал честь таким же, как он сам, офицерам; как ловко сидел в седле и лихо брал препятствия… Как же потом не хватало его, когда Колечку забрали на фронт!

Дед Петя. Не забрали – он был призван на передовую в первые же дни войны. Николай как-никак командовал разведротой.

Баба Таня. Да-да, разведчиком он был бравым. Хлебнул Коленька войнушки с лихвой.

Дед Петя. И ты хлебнула, Таня, дай я тебя обниму…

Баба Таня. Не обнимешь…

Дед Петя. Эх, призрачно наше счастье, а смерть и подавно призрак и туман.

Баба Таня. Ой, давай не будем про смерть, а, Петь? Погляди, хорошо-то как. Что-то там так мягко шумит и пахнет свежо, словно неподалеку сосновый лес.

Дед Петя. Лес и есть – сосны вокруг, можжевельник. Запах-то я хорошо помню.

Баба Таня. А в Сорочинске, где я семью сберегла в войну, все больше кедр и пихта. И мороз зимой лютует такой, что хочется немедля зарыться в снег, уснуть под белым кустом… Вот однажды чуть и не заснула. Хорошо теть Маша случайно за хворостом, как и я, в лес пошла и на меня, заснувшую, наткнулась. Ох и отхлестала меня по щекам-то!.. Зато разбудила, привела в чувство, а потом отогрела козьим молоком. У детишек своих, слышь, отобрала молочко, а мне дала… А чуть погодя Мишку спасла.

Дед Петя. Сына, что ль? Это в его честь Зиночка своего первенца Мишкой назвала?

Баба Таня. Ну да, в честь братика родненького. А ему-то в 41-ом всего ничего было, лишь два годочка исполнилось. Квелый был мой сыночек, бледненький, плохо ел и таял как свеча. Так теть Маша чего только не делала, лишь бы Мишеньке угодить. Вот вздумала ему матрасик свежим сеном набить; полезла на чердак, где сено-то сушилось, взяла клок травы – а там яичко. Теплое еще; видать, курица недавно снесла. С того яичка-то тети Машиного Мишка и пошел на поправку. В какого после хлопца вымахал – умного и красивого!.. А сейчас сам дед, небось, 68-м ему, если ничего не путаю…

Дед Петя. Погоди, Тань, а когда это с тобой случилось, что ты едва в лесу не замерзла? До или после того, как ты Лиду родила?

Баба Таня. Да считай, за неделю до родов. Представь, за тысячи километров от Сорочинска, на западе, война лютует, люди погибают, а я, беременная, за хворостом собралась. Ох, и дура была… потому что молодая. И Колька тогда был молодой, 30 годков неполных. Мой Колечка ненаглядный…

Дед Петя. Поплачь, я ж понимаю. Я ж сам его, брата старшого, любил.

Баба Таня. А знаешь, когда в избе лежала, под роддом оборудованной, почти в беспамятстве лежала… так Коля тогда пришел ко мне. В последний раз тогда я его видела.

Дед Петя. Как же ты могла его видеть, если он в то время на фронте дрался? Мы вместе тогда под пулями ходили – только он под Сталинградом, а я под Смоленском…

Баба Таня. А вот и видела! Приходил ко мне мой Коленька. Прослышал или прочувствовал, как мне было плохо тогда. Что света белого видеть не желала, не то что ребеночка родить. Три дня в бреду металась, все опору себе искала и Коленьку звала… А он пришел, по-мужниному приголубил, поцеловал и еще часы золотые подарил. Я очнулась сразу же, как он ушел; глядь – а на руке часы. Их у меня отродясь не было… Чего замолчал?

Дед Петя. Думаю. Ты говорила, что он завет тебе какой-то дал?

Баба Таня. Дал. Просил тебя любить, Петь… если его не станет. И к морю с тобой съездить. Вот мы с тобой и съездили. Спасибо внученьку, выполнил-таки мою последнюю просьбу.

Дед Петя. Да, умничка наш внучок. Мог бы, правда, и раньше сделать это.

Баба Таня. Не суди его строго, Петь. Дети его, правнучки наши, наконец выросли, деньги у него появились – вот он и приехал.

Дед Петя. Мало он земли на могилах наших взял.

Баба Таня. Да ты что, Петь, в самый раз! Глянь, и мы с тобой снова вместе. А все благодаря тому, что земельки наши могильные смешались, и он, наш внучок, с нами рядом. И море, и солнце, и сосны – прямо божья благодать.

Дед Петя. Да, Тань, мы хоть в смерти своей почувствуем, как…


Свет гаснет. Затемнение.
  1   2   3   4

  • СЦЕНА ПЕРВАЯ