Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Москва Смысл 2001




страница3/27
Дата02.07.2017
Размер6.98 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

38

Проклятие профессии

Два матча

39


— Тем более надо ехать, — твердо отвечаю я.

И подумал тогда: «Хоть бы Нана взяла тайм-аут, что­бы у меня было не меньше двух дней». Будем бороться! Лишь бы она не сдалась, не смирилась.

Вот стук в дверь. Входят Нана и ее муж Леван. И наши глаза встречаются.


  • С приездом, Рудольф Максимович!

  • Спасибо.

Я смотрю на Нану. Внешне она в полном порядке, от­лично владеет собой, собрана, как перед боем.

  • Мы идем прогуляться, — беззаботным голосом го­
    ворит Нана, — не хотите составить нам компанию?

  • С удовольствием, — отвечаю я.

Мы гуляем втроем. Разговор о прошедшей Олимпиаде, о Вильнюсе. На обратном пути я говорю:

— Для работы мне нужно полтора часа после обеда.

— Хорошо, — довольно сухо отвечает Нана.
Входим в гостиницу, и она, слегка улыбнувшись, спра­
шивает:


  • Вы обедать или как всегда?

  • Как всегда, — отвечаю я и возвращаюсь в парк,
    радуясь тому, что услышал.

Нана дала мне понять, что она помнит наш сбор перед Белградом, где она узнала о моем принципе — не обедать вместе со спортсменом, оставить его в этой обыденной си­туации.

И в этом я увидел первый шаг навстречу мне, чуть не написал — к примирению, ведь мы не ссорились.

Два чувства в моей душе: благодарность и удовлет­воренность, нет, три — и еще большая мобилизован­ность!

Я понимаю, что это лишь первый кирпич в нашем за­ново строящемся здании под названием «сотрудничество*.

А впереди у меня самое ответственное — после обеда мы будем репетировать контролируемый отдых перед на­чалом партии. Но это для Наны будет репетиция, а для меня — серьезнейший экзамен. Потому что сегодня она

обязательно должна уснуть и тогда поверит, что и в следу­ющих сеансах, уже перед официальными партиями она тоже поспит, а значит — отдохнет и на партию отправится

свежей.

Да, меня ждут полтора часа максимальной собраннос­ти и вдохновения.



Но задержка самолета была действительно кстати. Я вынимаю из кармана исписанные листки бумаги и перечи­тываю свои заготовки. Да, в аэропорту и затем в самолете я поработал неплохо.

Тема есть, осталось полдела — хорошо настроиться. Вот так и продолжаю соревноваться сам, продолжаю по­беждать самого себя.

Я начну сеанс с выдержек из дневника своего большо­го друга, мастера спорта международного класса Георгия Макасарашвили, с которым работаю полтора года. Днев­ник он ведет с большим чувством, и Нана с ее восприим­чивой душой не сможет остаться равнодушной к пережи­ваниям другого человека, который, как и она, прошел через период спада в своей спортивной биографии, но глав­ное — сумел этот период преодолеть!

Разбудить душу Наны — вот цель моей сегодняшней работы, а в душе, я уверен, всегда есть резервные силы.

И в этом дневнике есть такие слова: «Я всегда за Нану болел, как фотографию ее увидел».

Да, Георгий очень поможет мне сегодня. Как белград­ский дневник Наны помог Георгию на Спартакиаде наро­дов СССР.

«Наверное, так и надо, — подумал я, вспомнив всю группу моих подопечных — ведущих спортсменов Грузии, — быть нам всем единой семьей, поддерживать друг друга в трудные моменты жизни».

И, кажется, сами спортсмены понимают это. Ведь хо­дил же Георгий болеть каждый день за Нану в Кисловод­ске, где она играла с Ахмыловской. А друг с другом они даже не знакомы.

Пора идти к Нане. И я думаю: «Вот и настал, может быть, самый ответственный день в моей жизни».

40

Проклятие профессии

Два матча

41



Когда я еще только начинал, то очень увлекался анке­тированием, что сейчас наряду с тестами считаю замени­телем настоящего дела, в лучшем случае — его дополне­нием. И один молодой боксер в своей анкете описал свое отношение к предстоящим всесоюзным соревнованиям следующим образом. «Раз меня поставили в состав, зна­чит, на меня надеются. Значит, я отвечаю». Такое же чув­ство сейчас и у меня: на меня надеются, и я отвечаю.

  • Что мне делать? — спрашивает Нана.

  • Ложитесь отдыхать точно так же, как Вы это дела­
    ете в день партии.

Сажусь рядом с кроватью и говорю:

— Я начну с отрывка из дневника одного нашего бор­


ца, а Вы хотите — слушайте, хотите — нет. Отдыхайте.

И я начинаю читать самые трогательные страницы о тех дорогих людях, ради которых спортсмен одерживает свои победы.

Лицо Наны напряжено, она сопереживает, и лишь тень улыбки мелькает на ее лице, когда она слышит свое имя.

Я заканчиваю эту вводную часть сеанса и хочу перехо­дить к основной, но Нана открывает глаза и спрашивает:



  • Кто этот мальчик?

  • Георгий Макасарашвили, будущий олимпийский
    чемпион.

Нана улыбается своей неповторимой улыбкой и говорит:

  • Вы про всех, с кем работаете, так говорите. Вы и в
    моем номере вешали лозунг: «Здесь живет будущая чем­
    пионка мира!*

  • Правильно, — подтверждаю я, — и сейчас я верю в
    это. Но я же не виноват, что Вы не хотите быть чемпион­
    кой мира.

Нана смеется, и я ловлю себя на мысли: «Как я мечтал об этом еще сегодня утром». Кажется, это было очень давно.

— А теперь закрываем глаза и просто слушаем меня,


вернее мой голос, который успокаивает, согревает, помо­
гает отдохнуть и забыть обо всем, что заботит.

Нана делает глубокий, облегчающий ее состояние вы­дох, как будто она простилась с большим грузом своих переживаний.

И я, фиксируя это, говорю:

И сомнения покидают Вас.

Потом идут известные формулы расслабления и вну­шения спокойствия. Но иногда я делаю паузы, которые заполняю монологами.

Сегодня их три.



1 В первом я призываю Нану вспомнить все, что было в Белграде, все слагаемые того большого успеха.

Во втором — объясняю ей необходимость перевоплоще­ния человека на период сверхответственной деятельности.

Так и говорю:

На пять часов шахматной партии Вы должны стать

другим человеком, неуязвимым, без Вашей повседневной эмоциональности, стать железным бойцом.

А заключительный диалог посвящаю ее первому тре­неру Вахтангу Ильичу Карселадзе, которого Нана считает гениальным человеком, именно человеком.

Я говорю:

— Помните, Вы однажды мне рассказывали, что не сомневались в своей победе над Левитиной, потому что Вахтанг Ильич мечтал не только об этом, но и о том, что­бы Вы стали чемпионкой мира. И сейчас Вы близки к этому званию.

Нана только слушает, но я чувствую ее участие. И еще чувствую, что не просто говорю, а борюсь со спортсменом, с его вторым «я», которое затаилось, но не исчезло совсем и сразу же, как я замолчу, оно — это второе «я» — начнет нашептывать что-то свое, и это будет именно то, о чем нельзя сейчас думать и вспоминать.

Это может быть и лицо противниками сцена, на ко­торую послезавтра снова предстоит подняться, и шахмат­ные позиции и фигуры. И поэтому я не делаю паузы и на все полтора часа должно хватить моего настроя и тер­пения — Нану в отличие от Ноны нельзя оставлять один на один с ее вторым «я», мысли которого легко могут взять верх.



42

Проклятие профессии

Два матча

43



Я сижу совсем рядом с кроватью, на которой лежит Нана, и смотрю на ее лицо. Оно усталое, но спокойное. И я мысленно даю себе клятву: «До партии еще два дня, и я сделаю все за это время для Наны, все, что могу».

Я снова смотрю на ее лицо, лицо дорогого человека, который, кажется, снова поверил мне.

И вот она уснула.

Не могу скрыть радостную улыбку, выхожу в другую комнату, и ее муж тоже с радостной улыбкой спрашивает:

— Что? Уснула?

Мы сидим с ним целый час и шепотом обсуждаем наши проблемы.

Потом слышим шум открываемой двери, и заспанная Нана выглядывает и удивленно-радостно говорит:

— Я поспала!

И мы все смеемся.

Действительно, ничто меня бы сейчас не могло больше обрадовать, чем это лицо и эта улыбка.

Но вот и я получил отдых — у Наны три часа шахмат. Ночь я провел в самолете и спал часа полтора. Иду к себе в номер, ложусь. Но стук в дверь.


  • Кто там?

  • Дворецкий, — отвечает главный тренер Наны, — я
    бы хотел с Вами поговорить.

— С удовольствием, — говорю я и открываю.
Мы не виделись и рады встрече.

Дворецкий — один из тех, кого я уважаю всерьез. И в основе моего отношения к нему лежит его профессиона­лизм в работе. Считаю, что это то качество, которое и должно украшать мужчину.

Дворецкий рассказывает о первых партиях матча. Потом мы переходим к предстоящей, и я говорю:


  • Меня волнует одно. Общую уверенность Наны я
    обеспечу, но будет ли она уверена в том, что Вы предлага­
    ете ей играть завтра?

  • Не знаю, — отвечает тренер, — мы решили, что она
    будет играть то, что никогда не играла.

А не растеряется ли она в миттельшпиле, если воз­
никнет незнакомая позиция?

Боюсь именно этого, но Литинская хорошо готова



Ко всему, что Нана играла раньше. Но думаю, главное сейчас не шахматы, а ее состояние. Уже несколько ночей она практически не спит.

Так мы обмениваемся сомнениями, потом идем к Нане.

Она оживлена и с улыбкой играет блиц.

Постоянный тренер Наны Давид Джаноев шепчет мне:

Не узнаю Нану. Что случилось? — и сжимает мой

локоть.


Я оглядываю лица. И вижу, что все также оживлены.

Это и есть цепная реакция единомышленников, кото­рым Нана очень дорога. И все, что происходит с ней, от­дается в них аналогичным отзвуком.

Оживление не покидает нашу группу во время прогул­ки по вечернему Вильнюсу. Слышим шутки, смех. Чудес­ная картина!

Мы с Наной идем рядом, потом немного отстаем. И Нана говорит:



  • Почему-то хорошо сегодня.

  • Так будет всегда, — говорю я. И продолжаю:

  • Я давно хотел Вам кое-что сказать. Однажды я был
    не совсем искренен. Я работаю с Ноной не только ради
    эксперимента. Еще и из-за уважения к ней. И сам дорожу
    ее отношением. Вообще, ветеран в спорте для меня фигура
    особая, и я всегда готов помочь ему.

Нс(на слушает с серьезным лицом, но смотрит не на меня. Потом медленно, подбирая слова, говорит:

— Да, ветеран — это...


И замолкает.

— Но несмотря на это, я бы все равно никогда ни с кем


не стал работать, кроме Вас. Но я считал, что мы разош­
лись навсегда.

Нана молчит. И довольно долго мы идем молча, потом

догоняем остальных.

* * *


После ужина вроде бы наступило время прощаться. Но я предлагаю встретиться минут на двадцать перед сном, чтобы обсудить итоги дня.

44

Проклятие профессии

Два матча

45



Все соглашаются.

И в десять часов вечера в комнате Наны снова весело. «Это очень хорошо», — думаю я. Нана, как натура чув­ствительная, еще полнее зарядится этой бодростью.

И я рассчитываю еще на один фактор — изменение образа жизни, распорядка дня.

В те кошмарные дни не было ни веселья, ни соблюде­ния режима. Сейчас у нас получилось собрание всего на­шего коллектива и подсознание Наны, надеюсь, сделает заключение: «А ведь мы большая и сильная группа*.

— Ну, все в сборе, — говорю я, — есть предложение
начать. Я предлагаю, Нана, вспомнить то, что мы делали
в Бакуриани (а на самом деле это еще одно напоминание о
Белграде). Помните, мы оценивали в баллах Ваш волевой
багаж? Давайте сравним то, что было почти два года на­
зад, с тем, что есть сейчас.

Я рискую, так как в этой своего рода анкете есть вопро­сы, касающиеся только самого спортсмена, который может воспротивиться обнародованию каких-либо личных мотивов.

И Нана понимает это. Она смотрит на меня, что-то взвешивает в себе, и, решившись, говорит:

— Хорошо.

И в этом я вижу еще один шаг мне навстречу.

Но значение этого шага и в другом. Мы сейчас вслух обсудим все слагаемые будущей победы, которые в разной мере касаются любого из нас. И хотя оценивать эти слага­емые будет одна Нана, но о своем вкладе в ее успех заду­мается каждый.

Всего параметров, которые мы обсуждаем, девять. При максимальной оценке «пять» предельная сумма равняет­ся сорока пяти. Нана набирает тридцать четыре с полови­ной и, услышав это, удивленно спрашивает:


  • Так мало?

  • А сколько было в Бакуриани? — это вопрос Дворец­
    кого.

  • Тридцать три, — отвечаю я.

  • Значит, за два года, — говорит Дворецкий, — при­
    бавили полтора балла.

  • Значит, так работаем, — говорю я и смотрю на Нану.

У нее серьезное, даже строгое лицо.

Но очень важно, — продолжаю я, — что мы все это

проанализировали. Тридцать четыре с половиной балла

эт0 семьдесят шесть процентов из ста возможных, из

ста желаемых. Вот и качество игры равно семидесяти ше­сти процентам, а мы ищем причину в Литинской, хвалим ее волевые качества и тому подобное. А дело не в ней, а в самой Нане. Была бы она в порядке, пусть даже не на сто процентов, и все было бы иначе — и счет, и настроение.

Я слежу за Наной и вижу, что на упоминание фамилии противницы она отреагировала спокойно. Это радует меня. И еще больше успокоило меня то, что при обсуждении оценки своей формы Нана прервала наши споры, реши­тельно сказав:

— Конечно, плохая форма, раз Литинской проигры­


ваю, — и засмеялась.

Это исключительно важный признак состояния спорт­смена, если он спокойно реагирует на разговоры о против­нике и даже подшучивает над собой. Значит, у Наны уже заживают последние раны.



  • А что же делать? — спрашивает Нана.

  • Играть хотя бы на девяносто процентов. Этого хва­
    тит, — говорю я.

Начался заключительный диалог, и все внимательно слушают нас.

  • А где их взять?

  • Прибавка за счет мобилизации. Разозлиться.

  • На кого? На шахматы? На Литинскую?

  • Нет, — отвечаю я, — на себя.

  • На себя жалко.

Значит, Нану больше устраивает шутливая концовка нашего собрания, и в тон ей я говорю:

— А что делать с недостающими десятью баллами,


решим после матча с Литинской.

Все засмеялись и начали прощаться.

Вот и закончился этот не самый легкий день моей жизни.

Я поднимаюсь в номер. В руках у меня папка, на кото­рой надпись: «Н.Г.Александрия». Как будто не было это-



46

Проклятие профессии

I

Два матча

47



го периода в моей жизни, периода раздумий, переоценки себя, вопросов к себе.

«Но все это ерунда, — говорю я себе, — не главное. Главное, что мы снова вместе».





Двенадцать часов ночи.

Недавно я пришел от Наны и вот сей­час сел за свой дневник. Настроение тя­желое, хотя с Наной все в порядке.

Но Нона проиграла. И вину я беру на себя. Хотя и имею формальное оправда­ние. Но мне было сказано:

— Мнение ЦК, что Вы должны быть в Вильнюсе.

И не объяснить, что мой отъезд — это нарушение сте­реотипа жизни спортсмена. А в условиях ответственных соревнований спортсмен сверхчувствителен и легко ока­зывается во власти обид, примет, подозрений.

И нарушение этого стереотипа может иметь опасные последствия для его состояния, чувства уверенности и спо­койствия.

И все равно виноват я, хотя и пытался отказаться. Но руководство сказало:

— Если Нона не может белыми сделать ничью, то ей


нечего играть на первенство мира. И, в конце концов, она
что — в финале с Литинской хочет играть? Пусть не валя­
ет дурака.

Сама же Нона, когда я объяснил ей ситуацию, задума­лась, потом сказала:

— Нане, конечно, надо помочь. Там тяжело. Но я сей­
час думаю о другом — а как будет потом, если мы встре­
тимся с Наной в финале?

А сегодня утром Нана при обсуждении дел Ноны ска­зала:

— Хотелось бы, чтобы Нона выиграла. Рано этим де­
вочкам выигрывать у нас.

Вот как обе наши великие шахматистки поддерживают друг друга. Мужчинам-шахматистам есть чему у них по­учиться.

После завтрака мы гуляем. Пошел дождь, и мы сокра­тили прогулку. Вернулись в номер и прочли приготовлен­ное мной заранее интервью с Сарой Симеони, пережившей в своей жизни немало тяжелых минут и все-таки добив­шейся высших показателей.

Это исключительно эффективный практический путь улучшения состояния и повышения настроения спортсме­на — предложение ему наглядного адекватного примера. Аналогичное я делал и вчера, но пример Сары Симеони более эффективен. Она, как и Нана — женщина, и по клас­су выше, чем Георгий Макасарашвили. Это уже уровень Наны.

Людям, пережившим подобное, человек верит. И та­ких людей, пусть даже незнакомых, я смело называю на­стоящими друзьями, единомышленниками, помогающи­ми на расстоянии. А вывод из этих разных примеров и историй один — значит, это возможно! А это и нужно Нане перед завтрашней, во многом решающей партией.

Потом я лечу своими средствами Нанину простуду. Она уже почти прошла, голова не болит, лицо посвеже­ло, и на нем постоянно готовность к улыбке. Только бы не сглазить.

Нана с мужем идут обедать. А в два часа мы встреча­емся снова. И снова контролируемый сон — модель нашей завтрашней работы. Но содержание завтра будет иным. Сегодня, когда партии нет, я не опасаюсь возбудить Нану. И приготовил для первой части сеанса призыв к завтраш­нему подвигу.

В этой части будет сказано много серьезного, к чему Нана не сможет отнестись спокойно. А завтра, в день партии, будет только работа на успокоение и расслабле­ние, но Нана об этом не знает, а будет ждать призывов. И хотя не услышит их, но вспомнит то, что услышит сейчас. И завтрашняя работа на успокоение должна решить, та­ким образом, две задачи: и успокоить, и мобилизовать спортсмена.

А сегодня я смело дам максимум. Сегодня можно не бояться даже перевозбуждения, так как главная задача — предельно поднять уровень мотивации.

48

Проклятие профессии

Два матча

49



У меня даже какое-то чувство, будто не сговариваясь, мы с Наной пришли к тому, что завтра мы не только долж­ны, но и можем дать бой.

И поэтому можно действовать смело. И я говорю:

— Вся Грузия болеет за Вас. И сегодня я обращаюсь к
Вам, Нана, с просьбой понять, что в возникшей ситуации
Вы не только шахматистка...

Я продолжаю и изучаю лицо Наны. Ее губы плотно сжаты, она вся слушает меня.

И я заканчиваю эту вводную часть строками стихов, а именно стихи, и это я знаю, особенно сильно влияют на душевное состояние Наны.

Следует последняя фраза в прозе:

— Завтрашняя партия — это дело Вашей чести.
И стихи:

Честь — жизнь моя.

Они слились в одно.

И честь утратить для меня равно

Утрате жизни.

— ...И именно поэтому, как это ни парадоксально зву­


чит, Вы спокойны.

И я перехожу к следующей части сеанса, тема которой тоже специально подобрана для сегодняшней ситуации в матче: «Прощанье с прошлым, со своими ошибками». Автор этого исключительно насыщенного текста — ленин­градский психотерапевт Ирина Анатольевна Копылова, которую я в очередной раз вспоминаю с благодарностью. Она один из соавторов моей работы, как и каждый, кого я цитирую или о ком рассказываю спортсмену.

Текст волнует меня самого, и это волнение я не прячу. И делаю это сознательно, потому что давно понял, как много значит для человека волнение близких ему людей. В этом он видит сопереживание, теплоту и заботу.

После отдыха у Наны шахматы и ужин. И я исчезаю из поля ее зрения до позднего вечера. Контакт со спортсменом должен обязательно регламентироваться, чтобы не утомить, не_допустить адаптации и незначимых разговоров.

Перед сном мы гуляем всей группой, и я говорю:

Завтра все будем на партии так же вместе. — Потом



в номере у Наны еще один курс лечения, обсуждение про­шедшего дня, и мы расстаемся.

Вроде бы Нана в порядке, но впереди очень важное — это проклятая последняя ночь перед партией. Последняя ночь перед стартом вообще серьезнейшая проблема почти для каждого большого спортсмена. И чем ответственнее соревнование, тем труднее эта задача, тем тяжелее уснуть.

И все мои надежны на Левана. Муж Наны отвечает за ночной сон, и на вчерашнем собрании мы ему так и сказа­ли. Это очень важно, когда в группе нет лишних людей.

Один час ночи. Очень хочу спать, но усну ли? Ка­кое-то скорбное чувство и тяжесть в груди, и я снова вспоминаю Нону.

.




Вот и начался этот день. У каждого из нас свой номер, и по несколько раз в день мы обмениваемся звонками. И сегодня утром мне уже зво­нили оба секунданта и задали один и тот же вопрос:

— Вы не знаете, как Нана спала се­годня? — Оба они — действующие шахматисты и знают, чего стоит эта последняя ночь перед партией.

Но ответ на этот вопрос мы получим только в одиннад­цать часов, когда назначена наша первая встреча. И вот на часах одиннадцать. Мы все стоим у Наниной двери, и я негромко стучу. И слышу Нанино:

— Войдите! — И по тону этого «войдите» я чувствую, что


все в порядке, ее состояние по меньшей мере неплохое. И вот
последние шаги до ее комнаты, и я впиваюсь взглядом в ее
лицо, в прекрасное выспавшееся лицо Наны Александрии.

Потом с Наной остаются шахматисты, а я возвращаюсь к себе в номер и сразу набираю телефон руководителя на­шей группы, который тоже ждет ответа на тот же вопрос.



  • Ну как? — сразу спрашивает он.
    И я отвечаю:

  • Гора с плеч.

50

Проклятие профессии

Два матча

51



В моем распоряжении один час, а затем я включаюсь и до конца дня должен быть на одном дыхании. Сажусь за стол и перелистываю свои дневники, статьи, письма спорт­сменов, с которыми меня связывают дружба и дело. И память отбирает самое-самое нужное для моей беседы с Наной, которая начинается в двенадцать часов.

Потом обед. Отдых перед партией. Пять часов в зале. Восстановление после партии. И сеанс успокоения перед сном. А потом можно будет вернуться в свой номер, и все вспомнить, и все записать.

Я очень надеюсь, что вечером мне будет хорошо одно­му в моем номере.




Пять часов утра. Я проснулся и не могу уснуть. И сел за дневник, потому что другого времени наверняка не будет. В тот день моим последним надеж­дам не суждено было сбыться. Состояние поздно вечером было страшным. Нана блестяще вела всю партию, но в самом конце, в момент получения решающего преимущества ее затрясло, и она сделала не поддающиеся пониманию ошиб­ки. Партия была отложена без пешки, а поражение равно­сильно окончанию матча. К тому же, это будет четвертое поражение подряд.

Но сначала о том, как прошла первая половина дня. До обеда мы гуляли вдвоем. Пошли в парк, и я вспомнил наш сбор в Бакуриани. И Нана спросила:



  • Неужели это было всего пять дней?

  • Да, я сам не поверил, когда пересчитал дни в поез­
    де, уезжая от Вас. А знаете, как я назвал те дни в своем
    дневнике? На одном дыхании, или пять дней настоящей
    жизни.

Нана улыбается задумчиво, мы идем молча, и вдруг видим большой костер. Я предлагаю:

— Давайте подойдем поближе и посмотрим на огонь, —


а сам думаю: «Какое везение, ведь я приготовил сегодня

для сеанса тему "огонь" того же автора Ирины Анатольев­ны Копыловой».

Так что эта встреча с огнем — и подготовка к сеансу, и, надеюсь, доброе предзнаменование.


  • На огонь можно смотреть долго, правда?

  • Да, — говорит Нана, — в огне есть что-то волшебное.

* * *

Мы сидим в машине плечом к плечу. Иногда я рас­сматриваю профиль Наны и с трудом отвожу глаза. Какое необыкновенное сочетание женственности и суровости, мягкости и силы. Еще одна иллюстрация полноты и кра­соты жизни.

На ступеньках лестницы мы прощаемся.

— Болейте хорошо, — последние слова Наны.

Я сижу в зрительном зале в одном из первых рядов. Смотрю на доску, на Нану, изучаю лицо Литинской. Это лицо сильного человека. Сегодня мы один раз обменялись взглядом, и она выдержала мой взгляд до конца.

Потом я вспоминаю свой звонок Ноне. Как был удив­лен, услышав ее бодрый голос.

— Вы представляете, что я вчера натворила? — пер­
вое, что она сказала мне, — подарила очко!

И я рад, что мы смеемся вместе. И в тон ей говорю:



  • На этом надо с подарками кончать.
    Она говорит:

  • Конечно. Как дела у Наны?




  • Все будет хорошо. Она сказала, что рано им выиг­
    рывать у Вас.

  • Передайте ей, что я с ней согласна.

  • Нона Терентьевна, я предлагаю посвятить две до­
    полнительные партии Вашему сыну.

  • Ничего не имею против.

Мы снова смеемся и прощаемся.

* * *


Все пять часов я сижу на одном месте. Нет, я никого не гипнотизирую. Просто все пять часов я рядом. И Нана

52

Проклятие профессии

Два матча

53



знает это. Она, в отличие от Ноны, изучает зал, хотя я против этого.

И все пять часов в своем ответном взгляде я готов выразить поддержку и доброту. И боюсь встать и уйти даже на несколько минут, чтобы взгляд Наны не натолк­нулся на пустоту моего кресла.

Меня часто спрашивают: есть ли в этом что-то парапси-хологическое? Может быть, но не менее важно другое — присутствие, когда ты становишься опорой в эти тяжелей­шие соревновательные часы и минуты.

Потом наступает этот роковой пятый час. И Нана долго не записывает ход. Литинская покидает зал, зрители тоже.

Нана думает над записанным ходом, обхватив руками голову. Но я понимаю, что руками она закрывает лицо. Но слезы мешают видеть доску, и она вытирает их пальца­ми, не решаясь вынуть платок-доказательство.

Вытирает слезы и снова склоняется над доской. Еще есть шансы спастись, и ход надо записать лучший.

Мы едем в тишине.

Я продумываю объяснение случившемуся.

Это очень важно — уметь объяснить спортсмену при­чину неудачи так, чтобы исключить недооценку им своих возможностей, то есть снижение уверенности.

Около двенадцати с трудом уговариваем Нану лечь спать, а я иду в номер к Дворецкому, где начинается ана­лиз. Завтра доигрывание, и ночь предстоит без сна.

Дворецкий передвигает фигуры, и мы обмениваемся репликами.

- Обидно, — говорит он, — что обеспечено все: и состояние, и настроение, и дебют, а глупая ошибка, незна­ние стандартных положений сводят все на нет.



  • Почему же она до сих пор ке знает этих вещей?

  • Потому что никогда серьезно не работала, играет до
    сих пор на таланте.

Анализ продолжается, а я сижу рядом. Делаю вид, что изучаю позицию, хотя так устал, что не отличаю одну фигуру от другой. Но я давно заметил, что секундантам

приятно быть не одним во время их главной работы. Рабо­тается веселее. Иногда Дворецкий обращается ко мне, показывает какой-нибудь вариант. Я делаю вид, что пони­маю, киваю головой. И спрашиваю одно и тоже:

— Ну, есть ничья?

Он говорит то «да», то «нет». И эти «да» и «нет» чере­дуются.

Периодически выхожу из номера, поднимаюсь на три этажа выше — к другому секунданту Джаноеву и задаю тот же вопрос. И ответы такие же: то «да», то «нет».

Каждый раз, когда я появляюсь на том или другом этаже, слышится голос дежурной:



  • Кто там?
    И я отвечаю:

  • Свои.

* * *

Утром в восемь мы собираемся снова. Секунданты све­ряют анализ, я слушаю, пытаясь понять по их усталым лицам определить — есть ли все же ничья? От этого зави­сит все.

Вчера после партии к Дворецкому подошел один из тренеров Литинской и спросил его мнение об отложенной позиции. И когда я услышал:


  • По-моему, плохо, — то сказал ему, когда мы оста­
    лись одни:

  • Марк Израилевич, никогда не говорите вслух слово
    «плохо». Сомневаемся мы только внутренне.

И сейчас я обращаюсь к секундантам с просьбой: преж­де всего своим уверенным видом, решительной походкой, выражением лица внушить Нане надежду и спокойствие, и тогда Нана с большей уверенностью будет вести анализ.

«Внушите ей то, — думаю я про себя, что не смогли внушить мне». Но все, вероятно, так и должно быть. У меня своего психолога никогда не будет.

Со вчерашнего дня тренеры стараются быть ближе ко мне. Они явно подавлены ситуацией в матче и концовкой

вчерашней партии.

Я понимаю их и благодарен им за доверие, но могу ли я взять на себя все? Я готов, но справлюсь ли со всеми

ТРУДНОСТЯМИ?



54

Проклятие профессии

Два матча
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27