Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Москва Смысл 2001




страница1/27
Дата02.07.2017
Размер6.98 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27
1 бытие и сознание практического психолога : Москва Смысл 2001 УДК 159.9:794 ББК 88.4 75.581 3 14 Оглавление Загайнов P.M. 314 Проклятие профессии: бытие и сознание практического психолога. — М.: Смысл, 2001. — 571 с. Автора этой книги — доктора психологических наук, профессора Р.М.Загайнова — многие считают номером 1 в отечественной психологии спорта высших достижений. В качестве практического психолога-консультанта он подолгу работал с такими выдающимися спортсменами, как В.Корчной, А.Карпов, Н.Гаприндашвили, С.Бубка, Е.Водорезова, с футбольными, баскетбольными и другими командами. Жанр этой не имеющей аналогов книги трудно определить. Это дневники практического психолога, раскрывающие повседнев­ную «ткань» его работы в непредсказуемых ситуациях в усло­виях сверхвысокой ответственности и вместе с тем многочис­ленные размышления о современном спорте и о работе практического психолога. В эту книгу вошли как публи­ковавшиеся ранее, так и впервые публикуемые тексты. Практическим психологам всех специализаций, спортсме­нам, работникам и любителям спорта. ISBN 5-89357-002-2 ©Р.М.Загайнов, 2001. ©Издательство «Смысл», 2001. ©Б.Еудинас, оформление, 2001. Предисловие 4 от автора 6 Два матча 9 пять месяцев в команде 71 Погоня 147 Работа по совместительству 259 Поражение 349 Покаяние 515 Поскршггум собратьям по ремеслу 539 ; ; ■ ■ Предисловие В последнее время появилось много пособий, излагаю­щих принципы и приемы практической психологии помо­щи. Пафос предлагаемой книги иной. Книга Рудольфа Загайнова позволяет читателю как бы побывать в лаборатории практического психолога, оказы­вающего помощь спортсменам высокого класса. Она со­держит дневниковые записи, посвященные анализу конк­ретных ситуаций, отдельных случаев повседневной рабо­ты спортивного психолога. Автор анализирует «каждый шаг, каждый используемый практический прием, каждое слово, обращенное к спортсмену». В итоге ему удается выстроить панорамную картину составляющих работы практического психолога, как в случае успеха, так и в ситуациях неудач. Контекст активности автора очень ши­рокий — это и индивидуальная работа со спортсменом, и работа с командами — причем в самых различных видах спорта, порой совсем не похожих. Знакомясь с текстом, каждый читатель расставит свои собственные акценты. Мое внимание привлекло на­личие в книге двух основных планов — анализа средств, используемых автором в различных случаях и с разны­ми людьми, и анализа собственно позиции психолога, спектра ее возможных проявлений. Для меня в качестве основной выступила идея о том, что именно психолог, его личность является главным инструментом практи­ческой психологической работы. В книге это представ­лено весьма рельефно и объемно. Среди составляющих успеха в работе психолога названы и профессиональное мастерство, и полная отдача, но главным оказывается любовь к человеку. В контексте подобного подхода естественны обраще­ния психолога к анализу изменений собственной личности и их влияния на эффективность практической работы: «Если я потерял веру, если меня одолевают сомнения, смогу ли поддержать веру в другом» Интересен и очень значим вопрос о возрастных изменениях и их эффекте. Как сказываются возрастные накопления и утраты (в осо­бенности) на результатах работы психолога Насколько возможна коррекция этих утрат В известной мне литера­туре по практической психологии с подобной постановкой вопроса я встречаюсь впервые. Позиция автора в диалоге со мной, читателем-коллегой, весьма мне созвучна, близ­ка и профессионально, и просто по-человечески. Думаю, что книга вызовет тот отклик, на который высказывает надежду автор. Л.А,Петровская, профессор, доктор психологических наук, член-корреспондент РАО ■ Посвящаю Мише — моему любимому сыну ■ : - ■ ■ - От автора Миновали, точнее — пролетели двадцать пять лет этой прекрасной и очень непростой жизни, и все чаще в последнее время хочется замедлить ее темп, остановить­ся хотя бы на время, оглянуться назад, в свое прошлое, все хороша, вспомнить и более того — произвести самый точный и честный анализ всего, что было. Разобраться в этой странной профессии практического психолога, да и в себе тоже. Я выбрал из своего прошлого несколько опытов. Пер­вые четыре относятся к тем годам, когда я получил воз­можность не совмещать эпизодическую работу со своей основной — в ВУЗе. Была такая веха в моей биографии, когда я был приглашен в штат Спорткомитета Грузии глав­ным психологом и наконец-то получил возможность сос­редоточиться на самой деятельности и на людях, которых опекал, а также и на себе как на профессиональном психо­логе. Последнее я подчеркиваю особо, так как, получив возможность круглосуточно опекать спортсменов, я также получил возможность беспрерывно анализировать каждый свой шаг, каждый используемый практический прием, каждое свое слово, обращенное к спортсмену. На более чем пятидесяти чемпионатах в году я имел возможность быть рядом с человеком во всех ситуациях: в предстартовых и послефинишных (после побед и пораже­ний), в дни, недели и месяцы подготовки к самым ответ­ственным турнирам, и в жизненных ситуациях, когда при­ходилось сутками сидеть в аэропортах. От автора 7 А жизнь в гостиницах и на спортивных базах, а мас­са проблем личной жизни «моего» спортсмена, когда он рассчитывал главным образом на меня и нельзя было ошибиться ни в одном совете и даже ни в одном отдель­ном слове Сейчас я понимаю, что должен благодарить Бога за эту возможность с головой окунуться в свою профессию, в которой не дано права на поражение, и не было у меня иного выхода, кроме как работать с полной отдачей, по­рой по двадцать четыре часа в сутки, чтобы ... не проиг­рать. Не проиграть не спортивный бой (поражения неиз­бежны в спорте), а не проиграть другое — борьбу за чело­века, за его полное доверие, дружбу и преданность. Да, был такой фантастический период в моей жизни — с 1979-го по 1983-й годы, когда получалось буквально все, и мои спортсмены практически везде побеждали! Шел, как говорят, невероятный фарт, и последние годы я посто­янно занят одной проблемой (и обсуждаю ее в материалах об Анатолии Карпове): что лежит в основе тех беспрерыв­ных побед Если дело во мне, то что было во мне тогда и чего нет сейчас А чего-то сейчас нет, раз поражения все чаще че­редуются с победами, хотя по-прежнему я соблюдаю свой внутренний закон обязательной стопроцентной отдачи. То, что я намного больше знаю сейчас и работаю на много порядков совершеннее, чем в те победные годы, — неоспоримый факт. Но, значит, не это, не профессиональ­ное мастерство лежит в основе труда практического психо­лога и его побед. А что же ... Мы встретились с одним из самых моих любимых спортсменов — Нодаром Коркия совсем недавно, ровно через десять лет после нашего последнего матча. Он уз­нал, что я в Тбилиси и сразу же приехал за мной. Это была счастливая минута, когда мы обнялись и долго сто­яли молча. Потом поехали к нему, пили вино и весь вечер вспоминали те пять месяцев настоящей жизни. И он ска­зал: «Знаете, что было главным тогда» — И сам ответил на свой вопрос: «Вы нас очень любили!» Проклятие профессии Все чаще я вспоминаю эти его слова и думаю: «Неуже­ли он абсолютно прав и неужели все так просто Неужели любовь к человеку есть та основа, тот фундамент, на кото­ром практический психолог (да разве только он) строит свой успех, совершенство в своей профессии, и более того — свою жизнь!» Потому что без побед в своей профессии жизнь психолога — сплошная трагедия. Итак, я все больше верю своему другу Нодару Коркия и все чаще в последнее время думаю о себе. И признаю: все так и есть — любви во мне стало меньше! Можно оправдать себя, обвинив в данных моих лично­стных изменениях те же поражения и связанные с ними переживания, отдельных разочаровавших в себе людей и что-то еще. Но в главном виноват я сам — я допустил эти трагические изменения в себе самом, я стал менее способ­ным любить человека, и именно это привело к тому, что во мне стали меньше нуждаться, чем в те мои счастли­вые годы! Психологу тоже нужен психолог, нужна психологичес­кая поддержка. Я очень надеюсь сейчас на психологическую поддержку всех тех, кто прочел эту книгу и оценил мою искренность. Все остальное — я знаю это — заслуживает серьезного анализа и критики, но за искренность этих стра­ниц я отвечаю. Ни слова не изменил я в своих дневниках. -■■ Рудольф Загайнов ■ . I Это особая страница в моей биографии практического психоло­га. Нона Гаприндашвили, Нана Александрия, Нана Иоселиани, Нино Гуриели — сборная Грузии, в недавнем прошлом — сборная СССР, победитель Всемирной Олимпиады. Мне посчастливилось работать с ними, быть рядом на самых ответственных матчах, ви­деть вблизи их характеры и души, пусть не полностью, но познать их внутренний мир. И они в моей памяти — в отдельном от всех строю. О них я вспоминаю, так сказать, автономно. Ни на кого они не походили, и работа (как и общение) с ними всегда проходила в особой ат­мосфере, которую отличало от атмосферы других, не менее пре­красных коллективов и отдельных людей, неповторимое благо­родство их натур, отношения к людям, поведения. Даже после поражения сохраняли они свой лучший образ, мужчинам есть чему поучиться у них. На некой предельно высокой ноте живут они и всегда готовы поделиться богатством своего внутреннего мира с простым смерт­ным. И я, простой смертный, до сих пор несу в себе и боюсь расте­рять в суете мирской жизни ощущение той сказочной атмосферы, в которой волею судьбы пришлось побывать, прикоснуться к боже­ственному миру этих редких людей. Матч первый Я вхожу, и мы пожимаем руки. Сегодня первая партия матча. Готовлюсь с утра, детально продумываю наш раз­говор и сеанс внушенного сна, темой-лейтмотивом которо­го будет: «Готова ко всему, ничто не удивит!» Перед нача­лом матча необходимо напомнить шахматистке, что нео­жиданность может подстерегать ее в первой же партии. Имеется в виду дебют и даже самый первый ход против­ника. Тему, эти несколько слов, я обозначаю в форме лозун­га на отдельном листе бумаги, который вручаю Ноне Те­рентьевне Гаприндашвили при нашей встрече в четырнад­цать часов тридцать минут — за два часа до начала партии. Потом обыграю эту тему в сеансе, а когда Нона встанет, то сама прочтет эти слова еще раз. Мы проходим в ее комнату, садимся напротив и обсуж­даем состояние и настроение Ноны. Она говорит: Не могу сказать, что испытываю волнение. Ну и хорошо, — говорю я. После этого диалога я провожу сеанс внушенного сна, в который включаю приготовленный заранее сюжет в рас­чете на то, что он разбудит воображение человека, при­даст его мыслям эмоциональную окраску, являющуюся как бы ключом ко всему задуманному настроению. Но в этом есть и более простой смысл. Я составляю человеку, образно говоря, компанию в его отдыхе. Но сам я не отдыхаю, моя роль иная. Своим рассказом я помогаю Ноне отвлечься от разных навязчивых мыслей, например о том, что ждет ее сегодня. Сам спортсмен избавлен в этом одностороннем диалоге от необходимости отвечать. Мне нужно только слушать и не обязательно с полной включенностью. Чаще всего спорт­смен засыпает под аккомпанемент моего ровного, моно- 12 Проклятие профессии Два матча 13 тонного текста. И это тот случай, когда я рад невежливо­сти моего собеседника. Но быстро уснуть перед боем труд­но, и главное я успеваю сказать. Когда Нона прочла лозунг, мы засмеялись. Она поня­ла меня, хотя, конечно, готова к неожиданностям. Но в этом понимании есть еще один смысл — мое сопережива­ние, участие, готовность взять на себя часть ее груза. И я понимаю, что и на все последующие партии должны быть приготовлены такие же темы-лозунги. И нельзя допус­тить повтора, неточного посыла, пустоты содержания. Ухожу на полчаса раньше Ноны. Медленно иду к Двор­цу шахмат, анализирую все, что было, оцениваю себя, свою работу и подготовку к ней. Вроде бы все было непло­хо — подвожу я итог. Побыл на партии полтора часа и ушел в гостиницу. Но через час что-то стало беспокоить меня. И когда я снова пришел на партию, то увидел, что у Ноны хуже и вдобавок — цейтнот... Полтора часа я не сводил взгляда с ее лица, особенно концентрируясь в момент обдумывания ею хода. Партия отложена с лишней пешкой и шансами на выигрыш. Сразу после партии я подошел и сказал: Нона Терентьевна, очень нужно десять минут — кое-что сделать в отдельной комнате. — Она на секунду задумалась, потом решительно сказала: Идемте. — И твердым шагом пошла обратно во Дворец шахмат. И получился момент для фильма. Когда мы вошли в комнату и остались без свидетелей, то сразу же пожали друг другу руки, как заговорщики. И она эмоционально заговорила: Главное, что вся партия — сплошная импровизация. Ну и отлично, проверили себя, — отвечаю я и про­ должаю, — но главное сейчас — забыть об этой партии, потомуЧто завтра другая партия. Да» — говорит Нона, — я даже расставлять пози­ цию не буду дома. А теперь ложитесь, — И провел сеанс на тему: «За­ быть! Вы спокойны». После сеанса Нона сказала: Теперь интересно, как я буду спать после этого. Раньше сон не имел такого значения. Но сейчас, когда такая борьба... Хорошо будете спать, — мягко перебиваю я. Прекрасное чувство победы! С этим чувством я уходил в свой одинокий номер и был благодарен спортсменке за это. Очень устал, но заставил себя записать впечатления дня и приготовил лозунг на завтра: «Не сходить с ума!» Так сама Нона охарактеризовала одно из обязательных условий правильной стратегии матча. И завтра, вспомнив эти слова, наверняка снова улыбнется. А улыбка спорт­смена перед боем стоит многого. Но я предлагаю этот ло­зунг не только ради улыбки. Завтра важно белыми не за­теять слишком острую, рискованную игру после первой удачной партии. i Лозунг она встретила хорошо. Сна­чала не поняла, но потом вспомнила и засмеялась. Ночью спала плохо, и ак­цент в сеансе я сделал на усыплении. Встала свежей, но играла тяжелее, чем вчера. Партию отложила с двумя лиш­ними пешками. С меньшей охотой по­шла на сеанс. Я заметил это и при прощании сказал: — Завтра партии нет, живите по своему плану, а пос­лезавтра я у Вас в четырнадцать тридцать. Во время доигрывания Иоселиани долго не сдавалась. Вероятно, это часть их стратегии, рассчитанная на изматы­вание Ноны. Нона в этот день была бледнее обыч­ного, и я решил предложить взять тайм-аут. Но важно это сделать аккуратно, чтобы шахматистка не почувствовала намека на ее уста­лость и на мою в связи с этим неуверенность. 14 Проклятие профессии Два матча 15 Накануне вечером я позвонил и сказал: А не отдохнуть ли денек на даче Нона ответила: Вообще-то я хочу играть. Чувствую себя отлично. — Хорошо. Спокойно спите ночь, а утром решим. Я позвоню. Это заслуживающий внимания путь, используя кото­рый можно предсоревновательную ночь, неспокойную и напряженную, преобразовать в обычную. Но это допусти­мо только в шахматах, где возможен перенос партии по желанию спортсмена. Утром я позвонил, и Нона сказала: Спала отлично. — И я сократил разговор до мини­ мума: Значит, буду полтретьего. А тайм-аут я предложил по одной причине: куда нам спешить Все оставшееся время я ломал голову над девизом оче­редной партии. Все же удалось придумать, и Нона снова смеялась. Я звоню. Нона открывает. Я говорю как всегда: — Прошу разрешения — И вхожу. Пожимаем руки, и я вручаю лист бумаги. Сегодня там написано: «И снова бой! Покой (то есть дача) нам только снится». Проходим в комнату, минут десять разговариваем. Сегодня ■— о футболе, к которому Нона неравнодушна. Потом час и десять минут Нона отдыхает, и я работаю более тщательно, все-таки она устала от трех трудных дней. Ничья, но с позиции силы, то есть Нона взяла иници­ативу. После партии мы встречаемся, и я говорю: Давайте по традиции посидим в той комнате. — Мы идем по коридору, и она говорит: Где-то я упустила, можно было играть на выигрыш. Все отлично, — говорю я. И продолжаю: А может быть день отдохнуть и прибить ее белыми (Что означает: «А завтра не возьмем тайм-аут») Нона думает, потом говорит: — Нет. Она плохо играет, надо воспользоваться этим и играть. Это они должны брать тайм-аут. А знаете, — сразу же я ухожу от этой небезобидной темы, — сколько мы работаем, Вы еще не проиграли ни одной партии. Правда — спрашивает она и облегченно смеется. Потом говорит: Но в Ростове на Кубке страны я плохо играла. Но меня там не было. Она смеется, а я говорю: Раз завтра играем, то ложитесь. Нона беспрекословно подчиняется, а во время сеанса я продолжаю тему: — За состояние, за пятый час игры я отвечаю. А шах­ матная подготовка — это ваше личное дело. До пятидеся­ ти лет гарантирую успех. А там решайте сами. Нона лежит с закрытыми глазами и опять смеется. 6 Противники взяли тайм-аут. И пер­вое, что Нона мне сказала: — Ну, как я угадала Потом мы обсуждаем ситуацию в матче и снова оцениваем те восемь сла­гаемых будущей победы, которые опре­делили перед началом матча. Сама идея перед каждым соревнованием определять слагаемые буду­щего успеха, на мой взгляд, заслуживает внимания. Спортсмен задумывается о качестве и деталях своей под­готовки к каждому соревнованию. А после его окончания есть смысл определить ценность каждого отдельного сла­гаемого и внести необходимые коррективы в план подго­товки к следующему соревнованию. Сегодня все слагаемые получили отличную оценку. Зна­чит, сформулированы они были объективно. А во-вторых, подготовка к матчу была отличной. Я предложил запом­нить все детали проделанной работы и образа жизни, чтобы повторить их при подготовке к следующему матчу. V Ноны прекрасное настроение. И мы стали гораздо ближе, как настоящие соратники в этой борьбе. Но, ко­нечно, главными причинами такого тесного рабочего кон- 16 Проклятие профессии Два матча 17 такта является успех, победа. И поэтому, чтобы, не дай Бог, не было неудачи, я столь же ответственен в своей работе, строг к самому себе, к своей ежедневной готовно­сти, к каждому своему слову. Закончился большой перерыв, и не­ясное чувство тревоги подкрадывается ко мне. Я давно знаю, сколь хрупкое это по­нятие — «спортивная форма», состояние человека. Сколько раз я был свидетелем того, как за секунду менялось что-то в спортсмене, готовящемся к началу боя. Боюсь всего, на что не могу повлиять сам. Просто надеюсь, что ничего не помешает, не подведут шахматные тренеры, не подкрадет­ся болезнь. Как всегда, Нона открывает мне дверь. Я говорю: Я Вас приветствую. — Нона слегка улыбается: Здравствуйте. — Я вручаю ей лозунг: «Если не Вы, то кто же» Она смеется (задача решена), и мы идем в ее комнату. Первое, что Нона говорит мне: — Сын заболел. — И еще я вижу какого-то молодого человека в квартире и думаю: «Все-таки жить нужно в гостинице». Но перед партией ничего не говорю. Мы об­ суждаем ее состояние. Шахматистка объясняет мне свои ощущения, вместе анализируем их и синтезируем в цело­ стную оценку готовности к партии. Сегодня Нона говорит мне, что отлично отдохнула на даче, что шахматами не занималась. — Ну и правильно, — говорю я, и то же самое я сказал бы, если бы услышал, что шахматами Нона занималась много. Сегодня в сеансе у меня сложная задача. Ввиду того, что Нона свежая, основное место в сеансе я уделю не рас­слаблению, а внушению. И я начал: — Так как мы много отдыхали, то обязаны больше позаботиться о собранности, чем об отдыхе. И итогом на- шей сегодняшней работы будет состояние, которое наибо­лее верно можно определить как «спокойная собран­ность... То есть я сразу указываю цель, направление, финиш­ную черту. И потом вместе со спортсменом мы идем к этому финишу. При наличии установки! И я продолжаю: — Именно «спокойная собранность», и играть мы дол­ жны сегодня спокойно, без риска. Я понимаю, что Вы лучше нас всех знаете, что и как делать (перед партией нелишне напомнить спортсмену, что сегодня он — глав­ ная фигура в нашей группе), это лишь дружеское напоми­ нание. Потом в части «внушение» было возвращение к лозунгу: — Да! Если не Вы, то кто же Я чистосердечно могу Вам сказать, что не знаю, кто, кроме Вас И в 1981 году мы исправим положение, которое я считаю искусствен­ ным. Кстати, лозунг к матчу с Чибурданидзе я уже пригото­вил: «Сделать историю!» Действительно, вернуть звание чемпионки мира означает сделать историю. Такой лозунг был у Кроуфорда — олимпийского чемпиона в беге на сто метров в Монреале. Правда, в Москве сделать историю ему не удалось, но об этом я говорить Ноне не буду. Да, победа над девятнадцатилетней Майей Чибурда­нидзе будет подвигом, равным подвигу пятидесятилетнего Ботвинника, победившего в матче-реванше двадцатилет­него Таля. Надо будет этот пример сделать основным для Ноны в процессе подготовки к матчу 1981 года. И я иног­да якобы случайно намекаю Ноне, что готовлюсь уже к той работе. Уходя от Ноны, я полечил ее сына. И ему стало лучше. Он, конечно, расскажет об этом маме перед ее уходом на партию. И ей это будет приятно. В трудные дни спортсмен исключительно ценит любую, самую пустячную заботу о себе. А доброе слово, сказанное вовремя, вообще не имеет цены. На партию я пришел к концу. Позиция Ноны была явно лучше, но она была в страшном цейтноте. Дорого 18 Проклятие профессии мне стоил этот последний час партии. Но как уверенно Нона делала ходы на висячем флажке! Я задержался в толпе, спускавшейся со второго этажа, и, подойдя к служебному входу, увидел, что муж и брат Ноны ищут меня, и прибавил шаг. И думал по дороге: «А когда-то я мечтал об этом. Меда мечты сбываются, но чув­ствую это я один. Наверное, одиночество психолога еще больше, чем одиночество спортсмена». Когда мы вошли в комнату, я протянул руку: Это поздравление с блестящей игрой в цейтноте, но будет и критика. Какая — и Нона даже напряглась. Мне показалось, что дома была нерабочая обстанов­ ка. Этот мальчик — ваш родственник... Нет, — прервала меня она, — мы поцеловались, когда он пришел, вот и все мои нервные затраты. А как Дато Он в таком восторге, — и она широко улыбнулась. Ну ложитесь, надо отдохнуть. Нона ложится, закрывает глаза и говорит: — Да, я устала сегодня, но была борьба все пять ча­ сов. Я начинаю сеанс, чаще обычного вставляя слова: — Молодец! Вы — молодец! Мы все благодарны Вам за такую отдачу. Потом, когда мы прощаемся, она говорит: Я посплю, а утром решу... Я Вас понял, я — за. Вот так, скрывая даже от стен, мы обсудили возмож­ный завтрашний тайм-аут. Я шел в гостиницу, вспоминал всю нашу работу, нашу группу и подумал: «Вот идеал спортивного коллектива, где главная фигура — спортсмен, а мы — помощники спортсмена. И каждый отвечает за свой участок работы». С тренерами мы вежливо здороваемся. Никто никому не мешает. Нет конфликтов, нет лишних разговоров, ко­торые иногда обязательны и утомительны, как «приятно­го аппетита» по несколько раз в день при вынужденном контакте. 19 Два матча А если есть проблема, я докладываю свой вариант ее решения Ноне, она обсуждает его с тренерами, потом зво­ню снова и принимается решение. И плюс за такой дело­вой климат в группе самому спортсмену — нашей Ноне Терентьевне. «И все-таки, — заканчиваю я свои раздумья, — цейт­нот был по причине нарушения обычного порядка дома в день этой партии». Наверное, это ворчание стареющего человека. Предчувствие никогда меня не обма­нывает. Или плохо была проанализи­рована позиция или что-то другое (как потом выяснилось, анализ продолжался до 15.00, а доигрывание начинается в 16.00), но победа была упущена. Нона, а это случалось с ней раньше, прозевала троекратное повто­рение позиции. Это удар. Я позвонил. Сын ответил, что ее нет. Я сказал ему: — Дато, передай маме, что звонил я и что все в поряд­ке. Понял Все в порядке! ■ Я звоню утром, и Нона говорит: Все в порядке, я еще вчера взяла себя в руки. Тогда до полтретьего. И как всегда Нона говорит: — Я жду Вас. До полтретьего я в раздумьях. Продумываю лозунг и наш разговор перед партией, точнее — перед сеансом. Представляю, как мы встретимся. Вижу лицо Ноны, ее глаза, глаза спортсмена, обращенные к тебе. В надежде на твое понимание возникшей ситуации и душевного состоя­ния, в надежде найти в тебе опору перед очередным испы­танием. 20 Проклятие профессии Два матча 21 И я понимаю, что никакого спокойствия в моей работе никогда не будет. Еще вчера я думал, что все у нас идет отлично и затруднений не предвидится. И не придется опять что-то искать, придумывать и максимально мобили­зоваться. Но сегодня все иначе, и у меня такое чувство, что к этому я не готов. И еще — ощущение большой уста­лости и какой-то заторможенности мысли. В полтретьего я нажимаю на кнопку звонка, и Нона открывает. Мы пожимаем руки, и она говорит: — Видите, какой несчастный случай. — И поднима­ ет на меня глаза. И в ее глазах я не вижу уверенности. Сколько я видел таких глаз перед стартом! Спортсмен как бы предлагает тебе: «Действуйте, я слушаю Вас, я надеюсь на Вас! И я должен выиграть в очередной раз битву за этого человека, за его сегодняшнее состояние и результат. Да, в этой работе не может быть побед раз и навсегда. И, главное, Нона не сопротивляется, как иногда быва­ет, когда спортсмен считает, что способен настроиться и без посторонней помощи. Он весь твой сегодня. Он рассчи­тывает только на тебя. Это тот случай, когда свои соб­ственные ресурсы человек исчерпал. И поэтому сегодняшняя твоя работа должна быть безо­шибочной, принести успех могут только искренность и вдохновение, и самые точные слова. Действовать надо категорично и с абсолютной уверенно­стью в каждом своем слове. И даже в интонации нужно быть точным, интонация не менее информативна, чем слова. И я твердо говорю: — Никакого несчастного случая, а просто — урок на будущее. Хорошее напоминание о том, что нам есть над чем работать. Это я говорю по пути в ее комнату, где мы садимся друг против друга и несколько минут разговариваем. — Сегодня вместо лозунга я принес папку, которую хочу показать Вам. На папке написано: «М.Чибурданидзе». Нона улыбается. А я продолжаю: — Так что имейте в виду, что я уже готовлюсь. Она улыбается снова и говорит: А знаете — вчера после этого не хотелось почему-то идти домой. Мы пошли в кино, погуляли по Тбилиси. Вро­ де бы нарушила режим — легла полпервого, но зато сразу уснула. Хорошо выспалась. И, главное, сегодня есть еще и злость. О, — говорю я, — это очень хорошо. — И снова Нона улыбается. Начинаем сеанс. Я делаю акцент на внушении уверен­ности и в паузах между «формулами расслабления» встав­ляю свои размышления-монологи. — Да, уже время думать о Чибурданидзе и именно поэтому я даже в какой-то степени доволен этим уро­ ком. Это «метод возвращения» к тому, что уже было ска­зано. Затем я так же «возвращаюсь» к злости и говорю: — Это хорошее, нужное, мобилизующее чувство. И возвращаюсь к вчерашнему, так как очень важно до­копаться до сути ошибки и объяснить ее так, чтобы она — эта суть — сыграла на уверенность, а не наоборот. И я говорю: — Это была переоценка позиции, что может случиться с любым шахматистом. В какой-то степени я защищаю тренеров, которых при желании можно было бы обвинить в недоброкачественном анализе. — Да, переоценка отложенной позиции, — повторяю я. Снова идут формулы: «Вы спокойны и расслаблены. Отдыхает голова, отдыхают глаза. И следующая вставка — о сплоченности нашей группы, о взаимной преданности, о порядке в нашей работе. Сегодня нужно напомнить о наших сильных сторонах, а сильные стороны — это и есть опоры уверенности человека. Работа до партии продолжается один час. Я ухожу, а Нона еще полчаса подремлет. Затем мама постучит в дверь, и Нона встанет. Двад­цать минут на приведение себя в порядок, и за десять минут до начала партии муж отвезет Нону на машине во Дворец шахмат. 22 Проклятие профессии Два матча 23 Все расписано по минутам, и где бы я ни был, я посто­янно посматриваю на часы и мысленно говорю себе: «Нона встает.., одевается.., садится в машину...» И в эти минуты боюсь одного: чтобы родные не сбили Нону с настроя не­нужными разговорами, вопросами, нарушающими кон­центрацию. Но в этой семье, по-моему, полный порядок. И эта мысль успокаивает меня. Уходишь от спортсмена и не знаешь, решил ли ты се­годня задачу. Это выяснится позже, когда я приду в зал и буду изучать и оценивать не только позицию, но и расход времени, напряженность позы, уверенность походки. И так как пока ничего не ясно, я так же напряжен, как и до прихода к своему спортсмену. И, дай Бог, если поздно вечером удастся облегченно вздохнуть. Но это может случиться не раньше половины десятого. Затем мы будем минут двадцать беседовать и восстанавливаться. А еще позже, где-то через час, я сяду за письменный стол, чтобы подвести итоги дня и сделать заготовки на завтра. Но сегодня вечерняя программа будет иной. Попро­щавшись с Ноной, я беру такси и еду в аэропорт. Сегодня же вечером я должен быть в Сухуми, где произошло ЧП с нашими художественными гимнастками, которые в соста­ве сборной СССР готовятся к чемпионату Европы. Я думаю о Ноне, и совесть моя неспокойна. Я успокаи­ваю себя тем, что Нона играет белыми и проиграть не дол­жна. И еду я всего на три дня. И не могу не поехать, так как, во-первых, приказ руководства и, во-вторых, Ира Га-башвили, Марина Халилова и Ира Жемчужина очень меня ждут. Так мне сказала их тренер, выдающийся специалист и человек Нелли Ильинична Саладзе. У девочек травмы и сложные взаимоотношения с тренерами сборной. В таком самоуспокоении проходят часы дороги. При­ехав в гостиницу, бегу к телевизору, но программа «Вре­мя» уже закончилась. Выхожу на улицу, где гуляют отды­хающие, нормальные в отличие от меня люди, подхожу к одному, другому с вопросами: — Вы не смотрели программу «Время» — Нет, никто не смотрел. Вдруг вижу тренера ленинградского «Спарта­ка» Кондрашина. — Владимир Петрович, как сыграли Гаприндашвили — Иоселиани И как обухом по голове: Счет 3:3. Не может быть, — говорю я. Точно, — повторяет Кондрашин, — три—три. Нона проиграла. Я ухожу, забывая сказать «спасибо». В гостиницу, где наверняка встретятся знакомые, не иду. Хожу среди дере­вьев и проклинаю себя. Потом снова вспоминаю Нону. Когда она легла и закрыла глаза, я внимательно рас­смотрел ее лицо. Оно было бледнее обычного, под глазами темные круги. Лицо человека, пережившего страдание. Но предложить взять тайм-аут было уже поздно. Это можно было сделать не позже одиннадцати часов утра. На секунду появляется злость на Нону. Разве она сама не чувствовала, что не в порядке Но тут же оправдываю ее. Думаю, что она рвалась в бой с тем чувством злости, о котором говорила. Но дело может быть и в том, что Иоселиани сегодня очень хорошо играла. Вчерашний подарок Ноны наверня­ка стал мощным стимулом в данном случае. Утром просыпаюсь разбитым, но вспоминаю, что меня ждут другие спортсмены, которые столь же дороги мне, как и Нона. И приказываю себе забыть о шахматах. Но шестнадцатого сентября с утра я уже неспокоен. Нона знает, что я приеду семнадцатого утром, и при жела­нии может взять тайм-аут, чтобы дождаться меня. И я признаюсь себе, что мне было бы это приятно. Сажусь в вечерний поезд и первое, что спрашиваю у проводника, — работает ли в вагоне радио Но нет, радио не работает, и он не помнит, когда оно работало. Утром на вокзале покупаю газеты и читаю, что Нона в отложенной позиции имеет материальное и позиционное преимущество. Я мысленно говорю: «Ура!» Ускоряю шаг,
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

  • Москва Смысл 2001
  • ISBN 5-89357-002-2