Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Монография Москва Академия естествознания 2011 214 страниц




страница1/9
Дата27.06.2017
Размер2.8 Mb.
ТипМонография
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
Министерство образования и науки Российской Федерации Государственное образовательное учреждение Высшего профессионального образования «Дальневосточная государственная Социально-гуманитарная академия» Институт водных и экологических проблем ДВО РАН В.Г. Шведов, А.Н. Махинов РОССИЙСКОЕ ЗЕМЛЕПРОХОДЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ПРИАМУРЬЕ (XVII ВЕК) ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА Монография Москва Академия естествознания 2011 214 страниц СОДЕРЖАНИЕ Введение I. Некоторые вопросы теории и методологии исторического политико-географического познания. I.1. Проблемы развития исторического политико-географического познания I.2. Основные методы исследования в исторической политической географии и их краткая характеристика. I.3. Методика комплексного географического анализа отписок землепроходцев XVII века. I.4. Предварительный взгляд на возможные пути актуализации исторических политико-географических исследований I.5. Лейтмотив выбора темы и её освещения.. II. Приамурье накануне российской экспансии. II.1. Краткий территориально-политический обзор аборигенного мира Приамурье в середине XVII в. II.2. Ретроспектива интересов иностранных держав в Приамурье до середины XVII века. II.3. Предпосылки продвижения России в Приамурье в XVII в. II. 4. Российское землепроходческое движение: истоки, общие принципы организации. III.Землепроходческая эпопея III.1. Василий Поярков III.2. Ерофей Хабаров III.3. Онуфрий Степанов IV.Битва за Амур IV.1. Состояние «ни войны, ни мира» IV.2. Албазинская оборона IV.3. Нерчинский договор Заключение ВВЕДЕНИЕ В 80х годах ХХ столетия, находясь под явным впечатлением тех политических процессов, которые протекали как внутри Советского Союза, так и, в прямой связи с ними – в мире, американский философ Ф. Фукуяма провозгласил наступление «конца истории». Видимо, желая человечеству самого лучшего, он напрямую связал свёртывание прямого военного противостояния СССР и США со скорым окончанием всех возможных форм геополитического противоборства во всём мире и между всеми странами. Увы, практика показала обратное. Человечество вступило в III тысячелетие Нашей эры отягощённым межгосударственной борьбой за глобальное и региональное лидерство, множеством территориально-политических конфликтов. Небывалый подъём переживает разномотивированный сепаратизм. Наконец, угрожающей реальностью современной геополитики стал международный терроризм. В этой связи нельзя не заметить, что абсолютное большинство современных геополитических и территориально-политических проблем имеет глубокие временные корни. Трансформируясь и видоизменяясь в течение времени, они стали наследием современности от прошлых эпох; и потому их объективное рассмотрение невозможно вне пристального изучения связанных с ними ретроспективных срезов. Означенный проблемный круг напрямую касается современной России. С одной стороны, это ставит перед ней актуальные вопросы укрепления своей государственности, отстаивания собственных интересов на мировом и региональных уровнях, последовательного и обоснованного оппонирования выдвигаемых к ней на данной «почве» претензий. С другой, особую важность для неё приобретает многостороннее изучение процесса формирования своей территории, специфика хода данного процесса и закрепления его результатов на различных геополитических направлениях. Одним из таковых направлений представляется Северо-Восточное, благодаря успешному продвижению по которому, Российское государство расширило свои пределы от Урала до Тихого океана, приобрело хотя и не самые комфортные в смысле природно-климатических условий, зато – богатейшие в природно-ресурсном отношении территории и, в конечном итоге, обратилось в одну из ведущих мировых держав. Первичным «инструментом» этого процесса стало пионерное землепроходческое движение: явление в мире отнюдь не уникальное, но в каждом конкретном (как и в данном) случае – весьма своеобразное. Между тем, не будет преувеличением заметить, что российское землепроходчество XVII в. практически не имеет отражения в качестве территориально-политического процесса. Посвящённые данной теме труды историков, в большинстве, де-факто, не затрагивают его пространственной стороны – анализа природных условий, в которых действовали землепроходцы, пройденных ими расстояний, причин выбора тех или иных векторов продвижения. Иной поход сложился в географии, где внимание исследователей, по преимуществу, сосредотачивается лишь на аспекте первооткрывательства новых земель. Как представляется, сложившийся между данными подходами разрыв способна заполнить историческая политическая география – пограничное познавательное направление, назначение которого, в самых общих чертах, состоит в сбалансированном соединении исторической и географической традиций рассмотрения территориально-политических реалий прошлого, придании ему многостороннего характера. Данная книга посвящена историко-географическому изложению одного из эпизодов российского землепроходческого движения – того, который в XVII в. волей судьбы оказался связан с Приамурьем. Такой выбор объясним несколькими причинами. В настоящее время юг российского Дальнего Востока является одной из самых проблемных частей нашей страны. Обеспечивая ей прямой доступ в незамерзающую акваторию Тихого океана, являясь, без преувеличения, передовым краем её территориально-политического присутствия за Уральским хребтом, а так же – обладая огромным и разнообразным природно-ресурсным потенциалом, он страдает от недоосвоенности своих земель, низкого уровня их экономического развития, нехватки населения. Все эти минусы очевидны и служат основой для «доказательства» высказываемых в различной форме идей о «неправомерности» обладания Россией этим регионом. Безусловно, наивно надеяться, что перечисленные негативы окажутся выправлены в ближайшее время. Но мы должны со всей ясностью осознавать, что Россия столетиями строилась потом и кровью наших предков, которые создавали эту огромную страну для нас, с тем, чтобы мы жили и трудились на ней. И потому наш долг состоит в том, чтобы сохранить их наследие не только для себя, но грядущих поколений, которые, наверняка, смогут в чём-то лучше нас распорядиться этим бесценным даром – самым большим и богатым в мире государством. К сожалению, широкий читатель в основном слабо знаком с теми трудностями и той напряжённой борьбой, которая велась в XVII в. Россией за обладание Приамурьем. Отдельные её моменты до сих пор незаслуженно остаются в тени, другие имеют не совсем объективное изложение. На этой основе, в первую очередь в сети Интернета, множатся публикации, изображающие данное явление в искажённых тонах – либо в благостных, либо, напротив, в виде грубых пасквилей на землепроходцев – пионеров российской государственности на Дальнем Востоке. Землепроходческое движение в Приамурье было, во-первых, явлением, адекватным условиям своего времени, а во-вторых – одной из сторон многогранного процесса созидания территории Российского государства. В таком духе мы и постарались отразить его на страницах этой книги. НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЛИТИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ I.1. Проблемы развития исторического политико-географического познания. Историческая политическая география (ИПГ) является одним из слабо развитых направлений общей исторической географии. Для познавательной области, дающей пояснения по поводу сложившегося территориально-политического размежевания Ойкумены, становления и трансформации современных геополитических интересов, зарождения меж- и внутригосударственных конфликтов, а так же – способствующей пониманию многих нюансов существующих систем размещения населения, производства, транспортных коммуникаций, это положение неоправданно. Однако таковое в настоящее время является устоявшимся. На это указывает малое количество публикаций по соответствующей тематике, их разрозненный характер. За 40 лет, истекших с формального признания исторической политической географии в качестве самостоятельного направления1, не было проведено ни одного научного форума, на котором была бы рассмотрена и обсуждена связанная с ней проблематика. Такое положение обусловлено рядом причин. Первая из них состоит в комплексном характере общей исторической географии, в едином русле которой объединены восемь направлений2. Все они, при определённом подходе, могут рассматриваться как ретроспективное отражение отдельных дисциплин географии современности. В свою очередь, большинство из них имеет свою теоретико-методологическую базу, которая обладает рельефной спецификой. К примеру, в физической и экономической географии: - за основу выявления территориальных неравномерностей берутся разные качественные критерии; - рознятся подходы к выделению территориальных таксонов; - отличаются принципы и приёмы анализа структурного построения территории; - имеются различные представления о возрастной оценке явлений, темпах их динамики и результатах их развития. Итак, из различных дисциплин географии современности в общую историческую географию «автоматически» экстраполируются отличающиеся друг от друга категории, термины, оценки, методические приёмы. Но ещё никто из исследователей не позаботился о том, чтобы все они, «попадая» на историко-географическое познавательное поле, были приведены в состояние взаимного соответствия3. Эти несовпадения не были существенны на начальных этапах становления географической науки в целом, когда её назначение состояло в описании новых территорий и осмыслению самых общих закономерностей построения геосоциосреды. Разумеется, тогда к её ретроспективному разделу особых требований не предъявлялось, и за ним сохранялась свободная по содержанию, не обременённая какими-либо структурными рамками, форма. Но в дальнейшем, такое положение становилось всё более архаичным. В настоящее время различные дисциплины географии современности сохранили общую сущностную основу. Но за время длительного развития, между нами сложились заметные теоретико-методологические отличия. В принципе, это естественный, свойственный всем динамичным наукам, процесс. Но на данном положительном фоне, общая историческая география, будучи продекларированной как комплексная дисциплина1, стагнирует. В ней отсутствует своя объединяющая, инструментально унифицированная теоретическая база, которая позволила бы равновесно и взаимосвязано уместить на одной платформе «нисходящие» в неё потоки теоретико-методологической и фактологической информации со стороны дисциплин географии современности. Возникновение данной ситуации предвидел И.А. Витвер2. Но высказанные им по этому поводу опасения не были восприняты с должным вниманием, что и стало причиной сложившегося положения дел. Фактическое отсутствие сбалансированной теоретической основы привело к внутренним диспропорциям «внутри» общей исторической географии. В лучшем состоянии находятся те из её направлений, которые тематически связаны с более развитыми в теоретико-методологическом отношении дисциплинами географии современности. С другой стороны, направления, связанные с дисциплинами, находящимися на стадии теоретического становления, «западают» самым серьёзным образом. В результате этой диспропорции обозначилась перспектива обеднения содержания общей исторической географии за счёт его сведения к ретроспективному ландшафтоведению. И заметим, что такой подход нередко рассматривается как эффективная мера по выходу историко-географического познания из того системного кризиса, в котором оно ныне находится3. Однако, полностью признавая научную значимость исторического ландшафтоведения, а так же – ту важную формальную роль, которую оно выполняет в настоящее время в качестве основного представителя историко-географического познания, необходимо признать, что одно познавательное направление на должно подменять собой целую науку. Ведь если следовать рассмотренной здесь логике, то и всю географию современности тоже следует свести к рамкам ландшафтоведения. Но при этом ясно, что несмотря на всю свою разносторонность, эта познавательная область содержательно не всеобъемлюща. За её пределами остаётся обширный круг специальных вопросов территориальной организации природы и общества, специфических вопросов их взаимодействия. Таким образом, очевидно, что география современности не может быть «втиснута» в хотя и широкие, но, тем не менее, имеющие свои пределы, рамки ландшафтоведения. Однако с исторической географией, к сожалению, происходит именно этот процесс. На нежелательность его развития указывал В.С. Жекулин, отмечавший, что прогресс исторической географии состоит в наращивании потенциалов всех её направлений, поиске путей их равновесного объединения на единой синтезирующей основе1. Но эта важная конструктивная идея практически забыта. За последние годы в свет вышел лишь один заметный труд по исторической географии комплексного характера – «Историческая география мира» В.П. Максаковского (1997). Как представляется, данная ситуация несёт в себе разрушительный потенциал. Её дальнейшее развитие обрекает на угасание целый ряд направлений историко-географического познания. В их числе находится и историческое политико-географическое. Итак, основная причина слабого развития ИПГ связана с проблемным состоянием вмещающей её общей исторической географии. Но есть и иные негативы, находящиеся за пределами «внутригеографической» среды. Их влияние на историческую политическую географию оказалось существенным т.к. она имеет ярко выраженный межнаучный пограничный характер. Рассматривая ретроспективу различных территориально-политических явлений, результаты её исследований в равной степени востребованы как географической, так и исторической науками. И данное, в целом позитивное, обстоятельство парадоксальным образом обернулось против неё. В XVIII в. Ш. Монтескьё сформулировал идеи географического детерминизма, представлявшие собой вульгаризированный взгляд на процесс пространственно-временного взаимодействия общества и природной среды в пользу диктата последней. Его тенденциозные выводы, в силу своей простоты, получили широкое хождение при поверхностном толковании многих положений истории. Это объясняет негодование историков, которым пришлось отстаивать свою науку от псевдогеографической профанации2. Но предпринятые ими в этой связи меры оказались не лишенными крайностей. В частности, основными проявлениями таковых стали: - пренебрежение анализом географических условий территории, в пределах которого происходили те или иные исторические явления; - едва ли не полный отказ от научного сотрудничества с конструктивно настроенными географами, их огульные обвинения в «интервенции» на «чужое» познавательное поле. Исключения из данных негативов редки3. Вместо того, чтобы стать областью межнаучного взаимодействия, ИПГ обратилась в зону межнаучного конфликта. При этом не трудно заметить, что в основе этого состояния находится негативное проявление субъективного фактора. Но его отрицательное воздействие отличается высокой мощностью. Вместо поиска путей к диалогу, конфликтующие стороны тратят энергию и время на взаимные претензии и обвинения, чем невольно расчищают путь различного рода спекуляциям в областях и истории, и географии. Не менее существенный ущерб развитию ИПГ нанесли коллизии, связанные с такой областью научного познания, как геополитика. Её основатели (Ф. Ратцель, Х. Маккиндер, Н. Спикмен, Р. Челлен, К. Хаусхофер, П. Савицкий и др.) широко использовали в своих теоретических построениях исторические политико-географические материалы. Данная традиция получила устойчивое развитие, что было вполне оправдано, т.к. разработка обоснованного анализа какой-либо современной геополитической ситуации невозможна вне изучения истоков её формирования в системе пространства-времени. Это, в свою очередь, предполагает как обстоятельное знакомство с территориально-политической ретроспективой, так и умение её грамотной тематической интерпретации. Такое развитие событий открывало перед исторической политической географией самые благоприятные перспективы. «Потребителем» её материалов в конце XIX – начале ХХ вв. стала динамично развивавшаяся, общественно востребованная область знаний, которая, со своей стороны, содержательно обогащала ИПГ, поддерживала с её помощью тесную связь с материнским массивом географической науки. Данный позитив был перечёркнут воздействием вненаучного свойства. В середине ХХ в. геополитика, будучи необоснованно определена как часть идеологии германского национал-социализма, подверглась обструкции. Это не могло не сказаться на тесно связанной с ней исторической политической географии. В отличие от геополитики, она не подвергалась запретам. Но накопленный ею опыт изучения ретроспективы различных территориально-политических явлений, их связи с современностью, стал рассматриваться как база геополитических построений и, в итоге, оказался невостребованным. Обращаться к нему некоторое время было даже небезопасно. Следствием этого стала основательная деградация исторического политико-географического познания. Произошедший относительно недавно ренессанс геополитики, изменений в данное положение, к сожалению, почти не внес. Опыт задействования в ней исторической политико-географической составляющей в наше время практически утерян. Пример французской школы «новой геополитики» И. Лакоста, представители которой пытаются выправить ситуацию, единичен1. Напротив, большинство проводимых ныне геополитических изысканий слабо связано с ретроспективным территориальным анализом. Происходит это по той причине, что обращение к нему предъявляет высокие требования к знаниям о прошлом природной среды и общества, особенностях динамики их взаимодействия, но и к умению их комплексного использования. А специалистов столь широкого профиля в настоящее время не так уж много. Приведённые негативы, как в отдельности, так и в совокупности, создали эффект отталкивания от ИПГ исследователей-географов. Мало кто имеет желание связывать свою деятельность со столь «конфликтной», в значительной мере утратившей своё теоретико-методологическое оснащение, областью знаний. Такое положение является глубоко неудовлетворительным постольку, поскольку влечёт за собой: - сужение познавательного «поля» географической науки в целом; - обеднение его теоретико-методологического содержания; - признание фактического разрыва с такими областями знаний, как история и геополитика; - утрату уникального, имеющего важное практическое значение, направления. Как представляется, эти тенденции несут в себе лишь отрицательный потенциал. И данная монография, отчасти, предназначена для внесения вклада в предотвращение их дальнейшего развития. I.2. Основные методы исследования в исторической политической географии и их краткая характеристика. Несколько перефразируя В.С. Жекулина, метод исследования можно рассматривать как «инструмент» научного познания1. Необходимость, интенсивность и особенность его применения зависят от того, на какой исходной позиции и в каком состоянии находится изучаемая проблема, раскрытие какой из её сторон на текущий момент более существенно. Выбор методов, их сочетание определяются в каждом случае множеством переменных обстоятельств. При этом, разумеется, что, как и в любом процессе материального или интеллектуального производства, наибольшая результативность работы достигается при помощи оптимального подбора инструментов. Это обстоятельство предполагает необходимость знакомства со всеми методами, которые применимы в ИПГ. А их последующая компоновка, в свою очередь, зависит от темы, цели и задач того или иного проводимого исследования, возможностей осуществляющего его учёного. Рассмотрим вкратце те методы, которые представляются наиболее приемлемыми в области исторической политической географии. Фактологический метод предусматривает непосредственную работу с материалосодержащими источниками. Формально в нём можно различать документальный и вторичный субметоды. Сильная сторона документального субметода состоит в том, что исследователь напрямую черпает сведения из исторических источников. Под таковыми следует понимать оригиналы летописей, официальных документов, разного рода записей современников о тех или иных явлениях. Все они представляют собой «свидетельские показания» очевидцев или участников событий, их непосредственные оценки, сделанные «изнутри». Это определяет эксклюзивность подобных материалов, невозможность их замены ничем и ни при каких условиях. Вместе с тем, этот субметод не лишён некоторых недостатков, которые осложняют его применение. Первое затруднение состоит в том, что исторические документы, по преимуществу, раритетны и сосредоточены в избранных архивных и библиотечных фондах. Следовательно, в большинстве своём, они зачастую физически недоступны для подавляющего большинства «рядовых» исследователей. Далее, огромную сложность представляют письменный и языковый барьеры. Умение чтения знаков древних небуквенных алфавитов доступно лишь узкому кругу специалистов. Но и перевод древних буквенных текстов, исполненных в устаревших лингвистических формах даже на родном языке, всегда требует особых профессиональных знаний и навыков. Эти проблемы служат основой звучащих иногда советов географам «не заниматься не своим делом». Но их неконструктивность и неэтичность очевидны1. Во-первых, схожие затруднения присущи и широкому кругу историков. Во-вторых, данная ситуация, «по идее» (несмотря на всю её абсурдность), может иметь обратный знак, когда географы «запретят» специалистам из других областей использовать карты и оперировать понятиями территориального анализа. Наконец, как далеко назад будет отброшена наука в целом, если между различными её областями вместо взаимодействия будут возводиться непреодолимые формальные преграды Очевидно, что подобные выпады просто не следует принимать всерьёз. Но это отнюдь не снимает тех письменных и языковых проблем, которые часто возникают при работе с оригинальными историческими документами. Данные сложности повышают значимость вторичного субметода. Он состоит в работе с недокументальной научной литературой, которая рассматривает территориально-политические явления и их результаты post-factum, со значительным временным отрывом от них. В сравнении с документальным субметодом он считается более легковесным. Такая оценка мотивируется тем, что событие или процесс, будучи изложены спустя какое-то время, приобретают интерпретацию; т.е. – вольно или невольно подвергаются разной степени искажения. Оппонируя этому мнению, отечественный историк С.Л. Утченко указывал, что любое изложение явления, в том числе и его современниками, уже представляет собой его интерпретацию2, что обусловлено двумя причинами: - очевидцы различных процессов и событий практически никогда не являются бесстрастными наблюдателями. Поэтому их изложение неизбежно несёт в себе оттенки политической конъюнктуры, личных симпатий и антипатий, широты индивидуальных взглядов, уровня их образованности3; - современник вполне мог оставить записи о каких-либо процессах и событиях, не будучи их очевидцем, а с чужих слов или сообщений. Под данным углом зрения, граница между документальным и вторичным субметодами в инструментальном отношении оказывается размытой. Это позволяет внимательнее отнестись к позитивным сторонам использования недокументальной научной литературы. Её круг обычно достаточно обширен. Это позволяет глубже и всестороннее ознакомиться с изучаемой проблемой, сопоставить различные точки зрения, отобрать больше разнообразного и необходимого материала. Вторичный субметод предоставляет заочный доступ к оригиналам исторических документов, содержание которых в переводе излагается или цитируется в современной литературе. Не менее важно, что учёные, рассматривающие некое явление сквозь призму времени, имеют возможность дать ему всестороннюю оценку, осветить систему его взаимосвязей с другими явлениями – приёмы, по понятным причинам далеко не всегда доступные создателям первоисточников. Следует признать, что заметным недостатком вторичного субметода является склонность некоторых авторов к вольной трактовке исторических фактов. И таковая может варьировать от незначительных непреднамеренных штрихов до целенаправленных грубых искажений. Тем не менее, данный изъян преодолим. Широкое знакомство с научной литературой, развитые навыки работы с ней, сопоставление материалов различных произведений, позволяют подходить к полученной информации критически, освобождать её от спекулятивных наслоений. И этот подход оказывается тем эффективнее, чем органичнее фактологический метод сочетается с другими методами исследования политико-географической ретроспективы. Адаптационному методу в ИПГ принадлежит важная роль толкования собранных исторических материалов в тематическом русле территориального анализа. Очевидно, что все субъекты политической деятельности, начиная от отдельных личностей и заканчивая коалициями государств, руководствуется в своих действиях, помимо всего прочего, и географическими императивами. В этой связи, ни одна акция не начинается ими без определения: - планируемых пространственных параметров её развёртывания; - территориальных особенностей её практического осуществления. - возможных пространственных результатов осуществления намеченного действия. Однако, не смотря на столь очевидную важность географической составляющей, в исторических трудах она обычно освещается слабо. Отсюда проистекает явный разрыв между реальным значением территориальной составляющей в конкретных политических действиях и подходом к её рассмотрению в исторической литературе. Данная практика, к сожалению, распространена достаточно широко. Её следствием оказывается множество неубедительных толкований и инсинуаций. Адаптационный метод призван выправить этот недостаток. Он рассматривает любое политическое явление как явление территориальное, находящееся в тесной связи с комплексом географических данностей в месте своего возникновения, развития и окончания или трансформации. Рассмотрим в этой связи применение адаптационного метода к рассмотрению распространённой в зарубежной исторической литературе версии о победе в 1812 г. над французами в России «генерала Мороза»1. Её сторонники упускают из внимания целый ряд важных географических обстоятельств. С одной стороны, они не обращают внимания на те факты, что половину своего пути из Москвы до Смоленска армия Наполеона проделала в терпимых для поздней осени и ранней зимы температурных условиях; что затем, когда действительно начались сильные холода, находившиеся в поле русские солдаты страдали не меньше французских2; что Наполеон ранее успешно провёл зимнюю кампанию в 1805-1806 гг. в Пруссии и Польше, холодный сезон которых мало отличается от такового в Европейской России. Наконец, французы уже имели накопленный богатый опыт ведения боевых условий во время морозов в Северной Америке в XVII – XVIII вв. Таким образом, крах наполеоновского похода 1812 г. был обусловлен вовсе не климатических условий, а множеством иных факторов, в том числе – и географических. Но последние имели тогда в первую очередь не термальное, а метрическое и конфигурационное выражения: коммуникации французской армии оказались слишком растянуты и имели вид узкой полосы, которая пролегала по разорённой ранее местности и легко перерывалась в любом месте ударами партизан. Следовательно, задача адаптационного метода состоит в выявлении и детальном рассмотрении следующих позиций: - определении тех территориальных приоритетов, которыми руководствовались конкретные субъекты политической деятельности; - составлении координатных, параметрических и конфигуративных характеристик изучаемых политических явлений. Тем самым они получают точную привязку к определённым секторам земной поверхности и обретают ясность некоторых из своих важных характеристик. К примеру, при рассмотрении военных конфликтов, большое значение имеют показатели охваченной ими территории, растянутости коммуникаций, абрис мест проведения отдельных операций и т.д.; - сбалансированный подход к оценке тех географических условий, которые так или иначе «вступили» в соприкосновение с исследуемым политическим явлением. При этом сбалансированность следует понимать трояко. Во-первых, связанный с ней анализ не должен принимать вид географического детерминизма. Во-вторых, географические условия имеют как природное, так и общественное происхождение. И это следует учитывать в равной степени. Наконец, политические явления не только подвержены влиянию условий вмещающей их территории, но и сами разносторонне влияют на их состояние, вид и дальнейшую эволюцию. Так что взаимосвязь оказывается здесь обоюдной и неразрывной. Метод логической реконструкции позволяет восполнить пробелы в имеющихся научных данных с помощью логической реконструкции. Он, по праву, относится к категории рискованных. С одной стороны, его задействование необходимо, т.к. массив ретроспективной политической информации утратил множество фрагментов. Образовавшиеся в этой связи пробелы нередко можно восстановить пока только реконструктивно1. Иными словами, если исследователю известен определённый круг фактов о каком-либо явлении, он может путём их прямого сопоставления и сделанных на этой основе логических умозаключений «достраивать» какие-либо неизвестные детали данного явления. Благодаря логической реконструкций были идентифицированы места Ледового побоища и Куликовской битвы, определено нахождение гробницы Цинь Ши-хуанди, столиц Хазарского каганата и Золотой Орды, состоялось открытие Г. Шлиманом руин Трои. Эти примеры указывают на то, что применение данного метода вполне доказало свою эффективность. Вместе с тем, следует признать, что он никак не защищён от недобросовестного подхода, подмены строгих логических реконструкций необоснованными суждениями, откровенными фальсификациями. Бороться с этими отрицательными проявлениями крайне трудно постольку, поскольку реконструкция действительно предусматривает определённую вариативность создаваемых с её помощью построений. А это свойство пока не имеет защитных «механизмов» от необъективных суждений. В целом, таковые не являются отрицательными, имея характер научных гипотез. В этом случае их авторы, как правило, продолжают работать над поиском новых достоверных фактов, вносят в свои построения необходимые поправки. Хуже обстоят дела, когда недобросовестные создатели в погоне за сенсацией, выгодой, либо упорно следуя своим заблуждениям, створяют ложные реконструкции. При этом они стараются популяризировать свои «детища», призывая «широкие массы» на их защиту от «консервативной традиционной» науки. В настоящее время создание различного рода лжереконструкций не является редкостью, что наносит заметный ущерб реконструктивному методу, дискредитирует его инструментарную ценность. Но этот досадный факт не должен служить основанием для отказа от дальнейшего построения научно обоснованных реконструкций. Выход из этого положения указывал в своё время Ю.Г. Саушкин2. По его мнению, логическая реконструкция должна иметь не только научно ответственный, но и дополняющий, подчинённый характер. Иными словами – она не должна подменять содержание достоверно известных информационных блоков, подчинять их себе; ей следует лишь выполнять задачу временного заполнения познавательных лакун между ними. При этом каждый сегмент логической реконструкции должен выстраиваться в строгом соответствии со всей совокупностью доступных фактов, но не в противоречии с ними. Возможность появления различных вариантов той или иной логической реконструкции представлялся Ю.Г. Саушкину допустимым, т.к. связанный с их построением процесс заведомо несёт в себе вероятностный характер. Однако он подчеркивал, что такие вариации могут отличаться друг от друга лишь в деталях, т.к. их создание не является самоцелью. Они несут в себе совершенно иную смысловую нагрузку, отражая процесс поиска подходов к восстановлению искомой реальности. Итак, логическая реконструкция необходима в качестве методологического инструмента, который служит для создания обоснованных гипотетических моделей, служащих временному объяснению неизвестных фрагментов тех или иных явлений. В последствии, по мере появления, накопления, обработки и введения в научный оборот достоверных сведений, такие модели должны уступать место реконструкциям, созданным на основе научно доказанных фактов. Метод исторического среза многофункционален, т.к. с его помощью: - собранная ретроспективная информация упорядочивается в пространственно-временном измерении; - устанавливается смысловая связь между различными явлениями; - показывается их генетическая роль в формировании современных политико-географических реалий. Любое, даже самое краткосрочное территориально-политическое явление (к примеру – сражение) имеет свои предпосылки и последствия, в которые тем или иным образом вовлечено множество иных данностей. Будучи рассмотренным изолировано от них, это явление оказывается вырвано из той системы пространственно-временных связей, которые послужили основой его возникновения, а затем трансформировались под его непосредственным или косвенным воздействием. В результате, «препарированное» подобным образом явление теряет связь с действительностью, причины его проявления становятся неясными, а доказательность значения – неубедительной. К примеру, ключевым событием в свержении золотоордынского ига на Руси справедливо считается «стояние на Угре». Однако взятое в «чистом» виде, оно выглядит достаточно странно: сошедшиеся для генерального сражения армии так и не решились на форсирование мелкой речки и прямое столкновение. В результате, знаменитое «стояние» получает различные иррациональные толкования – от «чудотворности», до взаимной «трусости» противоборствовавших сторон. По-иному это событие представляется контексте исторического среза, который вовлекает в процессуально-событийный анализ того времени диверсию войск Московского княжества под Казанью, позицию союзного Москве Крымского ханства, разрыв альянса с Золотой Ордой Великим княжеством Литовским и т.д. В результате, «стояние на Угре» получает объективное объяснение своей действенной специфики, лишь представ в качестве одного из звеньев общей системы территориально-политических отношений и явлений соответствующей эпохи. Совмещая временное и пространственное измерения, исторический срез позволяет создавать упорядоченные картины прошлого. При этом он проявляет исключительную гибкость, т.к. с его помощью могут строиться м обобщённые, и детализированные модели, меняться их хронометрический и территориальный охваты. Это, в известном смысле, сближает данный метод с методом томографии, при котором взаимосвязанно-раздельное рассмотрение материальных срезов того или иного объекта позволяет создать всестороннее представление как о нём в целом, так и об отдельных его составляющих. В свою очередь, метод исторического среза состоит из двух взаимодействующих субметодов – хорологического и сравнительного, каждый из которых несёт собственную функциональную нагрузку. Одновременно, или примерно одновременно, на Земле происходит множество территориально-политических событий, существует множество политико-географических объектов. Хорологический субметод позволяет: - определить их своеобразие в зависимости от положения в разных частях планеты и специфики условий вмещающей их географической среды; - идентифицировать степень и особенности их пространственного сочленения друг с другом; - выявить тот общий колорит, который придаётся им общим временем их существования. Планетарная геосоциосреда отличается богатым разнообразием. Следовательно, каждое территориально-политическое явление, возникая, развиваясь и угасая в более нигде не повторяющихся, кроме как на месте его проявления, географических условиях, становится уникальным. Задача хорологического субметода состоит в том, чтобы определить, какое именно сочетание местных условий привело к феномену данного явления. Разумеется, что круг рассматриваемых при этом географических условий должен быть предельно широк, т.к. основой формирования уникальности, в каждом отдельном случае, является специфика: - сочетания образующих и влияющих на образование явления компонентов географической среды; - степеней проявления воздействия данных компонентов (силы, интенсивности, длительности) на рассматриваемое явление. Изучение географических условий под данными углами зрения, служит базисом формирования для конкретизированного, устойчивого, но при этом – последовательно и преемственно меняющегося образа некой территории, которая теперь воспринимается в качестве места развития определённого, типически различимого политико-географического фона. Вместе с тем, подобные места развития не изолированы друг от друга. Они соседствуют и, так или иначе, взаимодействуют друг с другом (в т.ч. – и не являясь при этом непосредственными соседями). Изучение сопряжённых с этим обстоятельством аспектов принадлежит сравнительному субметоду. Все виды разнообразия основаны на проявлениях различного рода сходств и различий. Их обнаружение и объяснение предоставляют возможность: - определить присущие им причины, степени и формы; - систематизировать полученные на данной основе данные как типологически, так и классификационно. Основным средством осуществления этих действий служит сравнение. Проводиться оно должно в рамках определённого, заданного темой и целью исследования, круга критериев, которые по своим показателям обычно делятся на качественные и количественные. Сильная сторона количественных критериев состоит в присущей им числовой формализации данных. Связанные с ней показатели конкретны, однотипно сравнимы. Их использование придаёт результатам наглядно выраженную и измеряемую достоверность. Вместе с тем, количественные показатели не всегда могут отразить объективное состояние изучаемой данности. К примеру, крупные размеры страны не являются обязательным показателем её экономической или военной мощи. Кроме того, им свойственны следующие недостатки: - не все стороны территориальных явлений подлежат формализации; - немалое количество ретроспективных численных показателей либо остаётся неизвестными, либо является недостоверным. Эти обстоятельства говорят в пользу обращения к качественным критериям. Их крайне сложно привести к общему знаменателю и выразить в конкретно измеряемых единицах. Но они обладают такими важными показателями своего проявления, как: - возможностью формулирования многосторонне выраженных оценок; - зримостью своего действенного эффекта; - несомненной конечной результативностью. Приведённые различия не являются поводом для противопоставления количественных и качественных критериев. Напротив, они указывают на их взаимодополнение. Так, аннексия Великобританией Гибралтара по Утрехтскому миру (1713 г.) в метрических показателях выглядела малорезультативно – площадь сделанного территориального приобретения была крайне мала. Однако его невозможно было недооценить с позиции качества обретённых геостратегических выгод. А последние позже повлекли за собой проявление множества численно измеряемых позитивов – от количества побед базирующегося в Гибралтаре британского военного флота, до роста собираемых его администрацией таможенных сборов. Этот пример отражает лишь одну из частных сторон комплиментарности количественных и качественных критериев. Вариативность их сочетаний практически бесконечна. И она предоставляет неограниченные возможности для совмещённого, количественно-качественно анализа сколь угодно сложных территориальных явлений, в т.ч. – и политического свойства. Значение картографического метода представляется уникальным. Это объясняется тем, что он придаёт наглядную положенческую ориентацию изучаемым явлениям, зримо отражает их материальную и динамическую стороны. Причём данное отражение строится на параметрически, конфигуративно и координатно выверенной основе. Историческое политико-географическое картографирование отличается хорошо выраженной, соответствующей его предметному наполнению спецификой, т.к. отражаемая им тематика целиком принадлежит ретроспективному измерению. При этом спектр его изобразительных сюжетов обширен. Уже при первом приближении, в их числе можно назвать показ динамики границ и территорий политических образований, распространения различных политических явлений, перемен разного рода геополитических реалиях, особенности вмещения всех этих данностей в определённые условия природной среды, а так же – их взаимодействия с иными территориальными системами организации общества. Данная специфика предъявляет определённые требования к изобразительным свойствам исторических политико-географических карт. Главным компоновочным требованием здесь является показ по всему периметру изображаемой территории прилегающего к ней внешнего пространства. Это обусловлено тем, что политические процессы с относительной лёгкостью пересекают границы места своего зарождения и первоначального распространения. Поэтому их изобразительная изоляция будет резко противоречить их сущности. Что же касается общей для всех картографических произведений проблемы генерализации, то к ней в историческом политико-географическом картографировании следует подходить с двух позиций. С одной стороны, она подчиняется общему правилу изображения карт: тематичности изображения. Следовательно, приоритет на них должен отдаваться отражению территориально-политических данностей. Вместе с тем, их безусловное графическое преобладание (как это часто бывает на «чисто» исторических картах) ведёт к смысловому разрыву с условиями того сектора географической среды, где эти данности зародились и так или иначе проявили себя. С другой стороны, подробное изображение всех тех географических компонентов, которые принимали участие в формировании определённой политико-географической картины, может загромоздить изобразительный фон и лишить его зрительного восприятия. Очевидно, это противоречие можно разрешить с помощью двух приёмов. Один из них состоит в определении допустимой степени насыщения исторической политико-географической карты вспомогательной информацией. Допустимость в данном случае определяется изобразительными возможностями создаваемой графической композиции. Главным условием здесь является соблюдение двух требований: - на карте должны быть представлены те элементы географической среды, которые решающим образом повлияли на складывание особенностей изображаемого территориально-политического явления; - карта должна при этом сохранить визуально «читаемый» вид и иметь чёткую распознаваемость в тематическом плане. Другой приём состоит в применении многоплановой серийности. Она предусматривает жёсткую изобразительную генерализацию карты, на которой изображаются только тематические явления1. Но при этом она должна сопровождаться картографическими материалами, содержащими дополнительную информацию. Их задача состоит в формировании путём сопоставления максимально полного представления о географическом образе того сектора земной поверхности, в который оказалось вмещено картируемое территориально-политическое явление. Эти приёмы равноценны. И их выбор находится исключительно в области индивидуальных склонностей или возможностей исследователя. Важную роль в проведении исторических политико-географических исследований играют методы районирования и территориального структурирования. Они обобщают результаты, полученные в результате применения ранее перечисленных методов, суммируют и систематизируют их, «переводят на язык» научного географического анализа. Возможность выделения на «собственной» тематической основе устойчивых образований уравнивает ИПГ «в правах» с иными областями географического познания. Для направления, низведённого до периферийного, угасающего состояния, это важная позиция, которая, согласно Н.Н. Колосовскому, уравнивает её с иными областями географического познания2, способствует её реабилитации и указывает путь её дальнейшего развития. Ход политико-географических процессов и событий, по определению, не может быть монотипичным для всей Ойкумены. На него влияет множество сочетаний местных, как природного, так и общественного свойства, условий. Это обстоятельство дополняется тем, что сложившаяся в определённых территориальных рамках процессуальность-событийность приобретает преемственность внутреннего развития. Следовательно, ей может быть присуща определённая инерционность, которая делает её не полностью соответствующей очевидным географическим реалиям места её развития. В результате, в едином политико-географическом фоне планеты образуются комбинации различий, которые группируются на нескольких уровнях пространственного охвата – от глобального до локального. Разница в их размерах, преемственной устойчивости и характере признаков (более общих или более частных) позволяет выстроить для исторической политической географии иерархию территориальной дифференциации. Она вписывается в применяемую в сфере общественно-географических дисциплин систему: область – подобласть – район – подрайон, а так же включает вспомогательное образование, которое предлагается именовать контактным пространством. Метод районирования нашёл применение в ИПГ относительно недавно, когда с его помощью было обосновано выделение Восточно-Азиатской области, слагающих её единиц второго порядка (районов, контактного пространства), а так же – намечены признаки выделения Европейско-Ближневосточной и Латиноамериканской областей1. Структурный метод позволяет рассматривать исторический политико-географический район в качестве саморазвивающейся системы, построенной на взаимосвязанной совокупности функциональных элементов. Складывается таковая по классическому образцу линейно-узлового каркаса с прилегающей к нему дезэлементной периферией. Она не подменяет реальных образований, но типизирует их, представляет собой их схематичную проекцию, которая отражает специфику внутренней организации и динамики выделенного образования. Её основными свойствами являются: - упорядоченность территориального и хронометрического существования в конкретных пространственно-временных координатах; - причинность и дифференцированность внутренних связей между структурообразующими элементами; - способность к функциональной и конструкционной эволюции; - сочетание открытости и устойчивости по отношению к разного рода внешним воздействиям. В составе линейно-узлового каркаса целесообразно выделять элементы общего и специального рядов. Под первыми понимаются те, которые, в принципе, присущи структурным общественно-географическим построениям любого вида. Их ряд образуют: - ядра и ядроиды (субъядра, узлы), представляющие собой разноразмерные и разнофункциональные центры организации политической жизни на данной территории; - линейные элементы: структурные оси, соединяющие ядра и ядроиды, и вектора проникновения, направленные от каркаса вглубь периферии. Элементы специального ряда являются образованиями, выделение которых целесообразно сугубо с позиции территориально-политического анализа. При первом приближении в их числе могут быть названы следующие площадные образования: - цитадельные земли: естественно-природные, относительно труднодоступные образования, которые играют выдающуюся роль в военно-стратегическом отношении; - квазицитадельные земли: негативный аналог цитадельных земель. Их труднодоступность используется разного рода подрывными силами, которые отрицательно воздействуют на вмещающий каркас; - буферные пояса: территории, насыщенные специально созданным оборонным потенциалом. Их назначение состоит в прикрытии стратегически важных элементов структуры. Окружающая структурный каркас периферия имеет слоистое строение, возникновение которого обусловлено как внутренними свойствами самой периферийной территории, так и влиянием со стороны каркаса. Опыт структурного анализа в ИПГ находится на стадии становления. Поэтому не исключено, что предложенные здесь ряды структурообразующих элементов в дальнейшем будут дифференцированы и дополнены. Особенность исторической политической географии состоит в том, что ею рассматриваются территориальные результаты одной из наиболее динамичных сфер человеческой деятельности – политической. Причём данная результативность, как правило, вписывается в более или менее широкие временные срезы. Это лишь усиливает динамический характер предметной стороны ИПГ и диктует необходимость включения в её методический арсенал некоторых дополнительных составляющих. Речь идёт о методах, с помощью которых то или иное территориально-политическое явление рассматривается с позиций, детализированных под определёнными углами зрения. Это позволяет понять некоторые особенности их зарождения и развития, оценить конечную форму их результативности. Иными словами, существует серия вспомогательных методических приёмов, которые помогают с предёльно возможной чёткостью «препарировать» отдельные предметы исторического политико-географического исследования, выявляют их уникальность. В числе таковых назовём: - действенный. Изучает особенности воздействия конкретных социумов и индивидуумов на территориально-политические явления; - поведенческий. Тесно связан с предыдущим, т.к. вводит в него объяснение отдельных субъективно обусловленных действий, рассматривает их на уровне поступков; - институциональный. Отражает роль различных социальных институтов в создании территориальной мозаичности политических явлений; - ценностный. Позволяет определить значение результатов того или иного территориально-политического явления в сравнении с иными такими же явлениями, а так же – его вклада в формирование современной ему политико-географической обстановки в заданных исследованием границах. Перечисленные вспомогательные методы имеют особое реконструктивное значение. Их применение предоставляет возможность вникнуть в нюансы изучаемых явлений, сосредоточиться на их уникальности путём рассмотрения действий и поступков участвовавших в нём людей, воздействия различного рода организаций, диктатом материальных, моральных или ментальных ценностей соответствующей эпохи. Вместе с тем, следует помнить, что они несколько абстрагируют предмет исследования. К примеру, сосредоточение на них способно привести к переоценке той роли, которую сыграли в том или ином территориально-политическом явлении отдельно взятая личность или группа людей. Поэтому их применение должно иметь лишь вспомогательный характер. Комплексное и сбалансированное применение всех рассмотренных методов позволяет с предельно допустимой возможностью восстанавливать избранные историко-географические «картины» прошлого, обосновывать их достоверность. Следующий параграф демонстрирует возможности их консолидированного применения, которые раскрываются при проведении анализа таких важных документов, как записи, ведшиеся командирами землепроходческих отрядов XVII века. I.3. Методика комплексного географического анализа «отписок» землепроходцев ХVII века. Отписки русских землепроходцев, не являясь упорядоченными описаниями тех земель, которые открывали, и в пределах которых действовали их отряды, тем не менее, несут в себе значительную и разнообразную географическую информацию. Вместе с тем, её использование без должного анализа нередко приводит к фактологическим ошибкам в восстановлении особенностей тех или иных событий. Незнание физико-географических характеристик мест действий землепроходцев представляет многие детали их походов в неверном свете. В первую очередь, это относится к пунктам создания поселений, пределам проникновения вглубь неизученных территорий, скорости передвижения по ним и т.д. В опубликованной литературе по дальневосточному региону неоднократно делались попытки решения подобных задач. При уточнении маршрута похода И.Ю. Москвитина (Тураев, 1990, Левкин, 1990), поисках Ачанского городка Е.П. Хабарова (Полевой, 1960 и другие), выявлении местонахождения Косогорского острога (Спижевой, 1998) и в других случаях применялись отдельные методы географического анализа. Однако из-за отсутствия принципа комплексности применения и недостаточного знания физико-географических особенностей рассматривавшихся территорий, они не всегда оказывались успешными. При анализе отписок русских землепроходцев с целью выявления точного маршрута похода, мест сражений, длительных стоянок и зимовок, селений и т. п., необходимо отождествление реальных природных объектов с теми, которые упоминаются в исторических документах. В этой связи заметим, что можно выделить несколько важных показателей, которые связанны с особенностями географической среды и позволяют проводить территориальную идентификацию событий прошлого. В их числе назовём: - отождествление названий природных объектов, поименованных в «отписках» XVII в., с современными. В первую очередь, это относится к рекам. С одной стороны, они, будучи основными путями продвижения землепроходцев, наиболее часто упоминались в их записях; с другой – названия крупных рек в процессе освоения территории изменяются достаточно редко. Однако это не снимает вопросов, связанных с измерением пройденных по ним расстояний. Как правило, в данном случае необходим обоснованный расчёт возможной скорости продвижения по ним. Кроме того, особое значение имеет упоминание об обнаружении устьев наиболее крупных притоков основной реки. Указание на порядок и хронометрию (по принципу – от одного устья до другого) их открытия позволяет с максимально возможной точностью определять направление, протяжённость и скорость движения землепроходцев. Другим важным объектом являются горы. Они нередко тоже сохраняют свои названия до наших дней. Но и без этого, зная основное направление маршрута землепроходцев и используя оставленные ими даже весьма скудные характеристики гор, можно определить положение того или иного пункта или события в их ближнем радиусе. Упоминание характера растительности может говорить о природной зоне, и, следовательно – оказать помощь в уточнении некоторых деталей похода, отдельных, связанных с ним, событий. Указание на имевшиеся тип и особенности освоения территории (наличие пашни, либо её отсутствие), также свидетельствует о специфике упомянутой в «отписках» местности, что позволяет существенно сузить её поиск. К примеру, распаханность земель, помимо всего прочего, свидетельствует о равнинности территории, наличие в её пределах степных или лесостепных участков. Важно описание отдельных естественных объектов, а так же – характерных для данной местности природных процессов и явлений. Например, точно подсказать место могут пороги и водопады на реках. Весьма примечательным может быть упоминаемое даже вскользь время замерзания или вскрытия рек. Эти гидрологические характеристики различны для разных участков рек и средние их показатели до нашего времени обычно изменяются мало. Большое значение следует придавать оценке скорости передвижения отрядов. Она была разной в зависимости от условий. Походы землепроходцев осуществлялись в основном по воде, реже – по суше, преимущественно пешком. Очевидно, что скорость движения по реке зависела от её характера и направления движения – по течению или против него. Вниз по горным водотокам скорость могла достигать 70-80 км в день, вниз по Амуру – 40-45 км в день. Однако на Амуре можно было поставить парус или грести, что увеличивало скорость в 1,5 – 2 раза. При этом очевидно, что против течения скорость движения снижалась в 5-6 раз. Скорость передвижения пешком могла составлять в среднем 20-25 км в день. Наличие вьючных животных, равнинный и открытый характер местности увеличивали эту дистанцию до 40-50 км. В то же время, на труднодоступной (горной, лесной, заболоченной) местности, а так же – зимой, из-за снежного покрова и небольшой продолжительности светового дня, скорость движения редко достигала среднего показателя. Несомненную ценность представляет указание на выбор подходящих для длительной стоянки или зимовки мест. При их организации территория предварительно тщательно изучалась. Для этого всегда учитывались её основные особенности. Важнейшим выдвигаемым требованием являлся оборонный фактор, который предусматривал наличие хорошего, желательно на все стороны, обзора, а также – присутствие естественных защитных рубежей: возвышений, оврагов, крутых склонов и т.д. Другим важным фактором была удобная привязка к маршруту передвижения отряда. Его весомость диктовалась теми частыми случаями, когда стоянку приходилось покидать без лишних промедлений. Учитывая, что землепроходцы в основном придерживались речных русел, такие стоянки обычно находились на берегу. Зная данное обстоятельство, отметим, что указания на долговременные стоянки имеют для историко-географической реконструкции особое значение. Дело в том, что пригодных для их организации мест на речных берегах не так уж много. К примеру, для них совсем не подходили низинные поймы, заболоченные участки, уплощённые отрезки побережий. Кроме того, тяготение долговременных стоянок к рекам объясняется тем, что они являлись надежными и незаменимыми источниками проточной питьевой воды, а также – источником пищи, поскольку их рыбные ресурсы в прошлом были априори велики. Решающую роль для мест зимовки в суровых условиях Восточной Сибири и Дальнего Востока, несомненно, имела близость лесных массивов. Лес являлся основным материалом для возведения оборонительных укреплений, жилых помещений, а также – источником дров для отопления. Леса служили местом охоты на диких зверей, что могло иметь немаловажное значение для организации питания отряда. Немаловажную роль имеет восстановление конкретных явлений с их привязкой к реальной местности. При описании некоторых событий, прежде всего военных действий, важное значение приобретает разработка наиболее вероятных их сценариев. Следует оценить, могли ли такие действия происходить в данных условиях. Детальный осмотр местности позволяет представить места расположения и движения сражавшихся сторон, размещения оборонных сооружений, распределение секторов обстрела, мест организации засад, планирования возможных путей отступления, другие элементы боевых действий. Наиболее полное представление о специфике тех или иных событий даёт анализ географических характеристик на достоверно установленных местах их прохождения. Одним из таких пунктов в Приамурье является Албазинский городок, построенный Е.П. Хабаровым в верхнем течении реки Амур и детально изученный сотрудниками Института истории и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН. Исследование географических условий на месте его раскопок и на прилегающей к ним территории, позволило дать объяснение многим, изложенным в отписках XVII в., нюансам его обороны от маньчжурских войск. Таким образом, комплексный географический анализ служит важным действенным средством выявления особенностей деятельности землепроходцев в Сибири и на Дальнем Востоке по материалам их, часто весьма лаконичных, записей. Его применение позволило В.А. Тураеву существенно уточнить маршрут походов И. Москвитина, выявить некоторые особенности похода В. Пояркова, обосновать сотрудникам ИВЭП ДВО РАН подлинное местонахождение основанного Е. Хабаровым Ачанского городка. I. 4. Предварительный взгляд на возможные пути актуализации исторических политико-географических исследований. Сложившееся к настоящему времени неудовлетворительное состояние исторической политической географии ставит вопрос о поиске путей актуализации связанных с ней исследований. Это сложная проблема, при решении которой следует учитывать следующие моменты: - актуализацию не следует подменять популяризацией. Она должна опираться на такие научные критерии, как достоверность и доказательность задействованного информационного массива, а полученные с её помощью данные – поддаваться формализации и систематизации, иметь практическую востребованность. Несоблюдение этих требований создаст почву для возникновения как непреднамеренных искажений, так и умышленных фальсификаций. А их следствием может стать полная дискредитация ИПГ; - актуализация должна находиться в тесной инструментарной и смысловой связи с принципами территориального анализа в самом широком его понимании. Его формы, назначение, дозирование, а так же – методы применения, могут варьировать в зависимости от тематики, целей и задач отдельных исследований. Но каждый раз он должен обладать достаточно чётким звучанием. Отрыв от территориального анализа обращает изыскания в области ИПГ в ничем не подкреплённые рассуждения «на вольную тему», пародию на «чисто» исторические исследования; - сама по себе задача актуализации того или иного познавательного направления для географии относительно нова. По крайней мере, таковая не имела широкого обсуждения в специальной литературе и не располагает общепринятым методическим оснащением. Из перечисленных проблем, первые две, как представляется, более относимы к личностной сфере, т.к. профессионал сам в состоянии контролировать пути их разрешения. Что касается вопросов формирования и применения «механизма» актуализации, то они пока ещё требуют тщательного подбора и первичной апробации. Эти задачи, в силу их неразработанности, должны стать предметом отдельного рассмотрения. Данная монография имеет иное целевое назначение. Поэтому здесь уместно лишь затронуть начальное действие актуализации исследований в ИПГ – первичный выбор её наиболее очевидных путей. Таковыми на текущий момент представляются: - глокальный подход к изучаемым явлениям; - территориальный анализ событий; - персонификация исследований; - рассмотрение процесса формирования государственных территорий. Рассмотрим вкратце их основные характеристики. Глокальный подход, в самых общих чертах, можно определить как логически совмещённое рассмотрение территориально-политического явления с двух позиций: - определения локальных особенностей его зарождения и специфики пространственно-временного развития; - сопоставления выявленных на этой основе локальных данностей территориально-политического свойства с такими категориями, как единовременно существующие (существовавшие) с ними состояние и процессами развития глобальной территориально-политической обстановки. Данные позиции связаны друг с другом непосредственно и многолинейно. Это обусловлено устоявшимися реалиями формирования и внутренней динамики политико-географической среды, её тесного взаимодействия с иными средами единой планетарной геосоциосистемы. Очевидно, что первоначально все виды территориально-политической деятельности, равно как и результаты их проявления, соответствовали локальному масштабу. Но по мере интенсификации и усложнения практики различных форм политического взаимодействия, проявления общей устойчивой тенденции к расширению их территориального охвата, росту территориально-политического кругозора, они, всё чаще выходили за рамки пространственной локальности. Данный процесс проявился уже в Античное время1. Затем он только прогрессировал и достиг пространственного апогея в эпоху Великих географических открытий. Тогда ситуации территориально-политической заинтересованности, конфликтности или, напротив, партнёрства, зарождаясь на локальном уровне, оказались способны к: - очаговому проявлению в самых различных, нередко – весьма удалённых от места своего генезиса пунктах Земного шара; - быстрому перерастанию узких территориальных рамок и существенному пространственному расширению вплоть до распространения на всю Ойкумену2. Таким образом, территориально-политические явления достаточно рано и вполне устойчиво обнаружили своё общее стремление к проявлению в максимально широком охвате, т.е. – в движении к глобализации. Безусловно, далеко не все из них достигли данного масштаба. Однако нельзя отрицать, что в настоящее время любое проявление территориально-политической процессуальности-событийности, произойдя где-либо, имеет «отзвук» во всех частях Земного шара – если не в виде непосредственного участия, то в формах официальных реакций, аналитической работы спецслужб, резонанса общественного мнения. Всё это, в совокупности, и представляет собой зримое выражение упомянутого стремления, пространственно-экспансивного характера территориально-политических явлений. Вместе с тем, нельзя забывать об ином взгляде на происходящие на локальном уровне политико-географические явления. Он позволяет увидеть, что каждое из них обладает несомненной уникальностью, которая выражается в: - месте и времени зарождения и развития; - составе участников, их геополитических интересах, конкретных целях; - ходе слагающих событий; - территориально-политических результатах. Это предполагает возможность их обобщения в глобальном масштабе, но отнюдь не нивелирование. Размывание «индивидуальности» явлений обезличивает ситуацию, делают её необъясняемой, а попытки её анализа – бездоказательными, обобщёнными до уровня примитивности. Это утверждение справедливо постольку, поскольку локальные явления как раз и оказываются тем конструкционным материалом, который слагает глобальный политико-географический фон. Глокальный подход позволяет органически совместить глобальную и локальную позиции. Рассмотренное в его содержательном ключе явление одновременно предстаёт в качестве: - составной части всеобщего политико-географического процесса и сформированных им территориально-политических обстановок. Эта динамичная планетарно неразрывная в пространственно-временном измерении среда служит действенно-материальной основой возникновения политико-географических явлений и самым естественным образом аккумулирует их в себе; - феномена, который, с одной стороны, обладает чёткими территориально-политическими идентификацией и характеристиками, а с другой – вносит непосредственный вклад в складывание и трансформацию упомянутой, вмещающей его среды. Таким образом, глокальный подход даёт «объёмное» изображение политико-географического явления – во всём разнообразии причинно-следственных связей, способствует его адекватной, многосторонне обоснованной оценке. Его применение в ИПГ придаёт проводимым исследованиям большую доказательность, усиливает их многоуровенный территориальный характер, а так же – является важным смысловым звеном их связи с политической географией современности. Событие, как таковое, редко становится предметом отдельного географического рассмотрения. Определённая логика в этом, безусловно, имеется. События быстротечны, нередко не имеют сиюминутного зримого выражения1. Кроме того, частота, а так же – разница в формах и степени их проявлений, затрудняют их систематизацию, отдельное рассмотрение и оценку результативности. Поэтому в отношение к ним в географии часто директируется следующими позициями: - подходом вспомогательной избирательности, при котором отдельные события используются как иллюстративный материал при рассмотрении процесса формирования каких-либо территориальных данностей; - восприятием события в качестве категории, скорее, временной, нежели пространственной, что автоматически выводит его за пределы географического познавательного поля. Критика этих позиций вряд ли уместна, ибо возникли они небезосновательно. Поскольку внутреннее наполнение географии разнообразно, в каких-то её дисциплинах и направлениях упомянутые взгляды на события могут быть оправданными. Но это обстоятельство говорит и в пользу того, что в других областях положение может быть иным. Так, политическое событие по своей сути предельно территориально. И дело, пожалуй, не столько в том, что оно обладает соответствующими атрибутами – координатностью, параметричностью и конфигуративностью. Более существенно то, что территориальность оказывается его неотъемлемым и определяющим свойством. Это обусловлено тем, что политическое событие неизбежно происходит либо: - целиком на поверхности суши; - в иных географических сферах, но при этом в принципе невозможно без зарождения и окончания, так же, на земной поверхности. К примеру, самолёты для воздушного, а корабли – для морского сражений, неизбежно должны оторваться от «твёрдой почвы», а затем – вернуться к ней. Такая привязанность обусловлена тем, что носителями политической событийности являются люди, для которых поверхность суши является естественной средой жизнедеятельности, и их пребывание в иных географических сферах (толщах атмосферы и гидросферы, в глубине недр или в космическом пространстве) всегда так ли иначе ограничено. Следовательно, будучи категорией «предельно территориальной», политическое событие не может не быть предметом целевого географического изучения. Это положение имеет более общий характер. Внутри ИПГ оно обретает существенные дополнительные интерпретации. Допуская известную условность аналогий, политические события можно рассматривать как те первичные функциональные «клетки», из которых слагаются явления. Те, в свою очередь, становятся основой образования территориально-политических процессов, формирующих как саму политико-географическую среду в целом, так и её поступательную динамику. При отсутствии событий данная цепочка просто не выстроится. При этом надо учитывать, что «ткань» событийности неоднородна. По преимуществу её слагают логически и действенно взаимосвязанные текущие компоненты. А их, определённым образом упорядоченное, суммарное проявление и стоит в начале образования упомянутой ранее процедуры формирования политико-географической среды. Вместе с тем, из общей череды «рядовых», суммирующихся событий1, выделяются события выдающиеся. Значение каждого из них, как правило, имеет в ИПГ знаковый характер. Минуя выше стоящие средообразующие звенья, они способны в корне изменить ход крупных территориально-политических процессов, внести радикальную перестройку в межрегиональную и глобальную политико-географическую архитектуру. Примерами тому служат переломные для военных кампаний битвы наподобие Сталинградской, либо такой «частный эпизод» Великих географических открытий, как достижение Колумбом Америки. Таким образом, более активное введение в область исторических политико-географических исследований событийного мотива может стать одним из стимулирующих средств её развития. Его задействование заметно расширит тематику изысканий в ИПГ, позволит детализировать их, придаст им столь необходимые в данном случае «объёмность» и достоверность. Как упоминалось, прямыми носителями политических событий, явлений, процессов являются люди. Данный тезис, разумеется, предполагает территориальные отражение и анализ деятельности различных социумов. Но это вовсе не исключает индивидуальный аспект. Это обстоятельство не всегда принимается во внимание2. Безусловно, территориально-политическая событийность-процессуальность является сложной производной многих взаимодействующих компонентов. И потому в общих, определяющих параметрах, она творится организованными людскими сообществами. Но конкретный человек, занимая известное общественное положение, а так же – в силу особенностей времени и места своего проживания, может оказывать на неё очень существенное влияние, инициируя отдельные события и определяя своими действиями их исход, замедляя или ускоряя отдельные процессы, способствуя их распространению, сужению, консолидации или дроблению. При этом, личностный фактор придаёт всем перечисленным аспектам ярко выраженное своеобразие Всё это имеет прямое отношение к политико-географическому познанию, т.к. все перечисленные проявления обладают территориальной экстраполяцией. На необходимость учёта данного факта указывал И.А. Витвер1. Так, он заострял внимание на том, что личность не в состоянии противостоять объективному ходу процессов. Мало того, все её действия представляют собой так или иначе выраженную субъективную реакцию на эту данность. Но вместе с тем, личностный элемент вносит в неё элементы феноменальности и разнообразия. К примеру, расширение контактов (в т.ч. – и политических) между Античной и Ближневосточной цивилизациями было неизбежно. Но поход Александра Македонского ускорил их, расширил до Индостана, обратил их в устойчивую форму эллинизации Востока. Разумеется, персонификация исторических политико-географических исследований не должна становиться самоцелью. Она представляет собой одно из средств социализации данного познавательного направления, т.е. – решения проблемы, остающейся злободневной для всей общественной географии. На необходимость преодоления таковой указал Н.Н. Баранский, заметивший в своё время: «Человека забыли!»2. Выполняя данную функцию, персонификация ИПГ позволит: - существенно «оживить» её предметное наполнение, представить действия личности в качестве одного из факторов его формирования; - составить представление о роли той или иной личности в образовании и эволюции определённых территориально-политических данностей; - расширить тем самым возможности объяснения их своеобразия; - установить дополнительные конструктивные связи географии с такими дисциплинами, как социология, культурология, этнология и этнография, политология и, наконец, психология. Рассмотрение государственной территории в качестве специфического образования имеет в ИПГ особое значение. Формально государственная территория определяется как исторически сложившееся полисферное образование, состоящее из собственно территории (поверхности суши), прилегающей к ней акватории, расположенной над ней аэротории и размещённых под ней недр3. Функционально её можно представить как политически отграниченный от окружающего пространства сектор земной поверхности – место разнообразной самореализации создавшего этот сектор социума4. Эта самореализация состоит в формировании неповторимых, относительно устойчивых, преемственно развивающихся характеристик: этнокультурного фона, социальной структуры, типа природопользования, системы внутренних и внешних территориально-политических отношений, ментальных установок. Возможность данной самореализации представляется столь важной, что любой, имеющий государственную территорию, социум рассматривает её как «свою собственность»1, и всеми силами защищает и от внешних посягательств, и от внутреннего раскола. Параллельно существует иное стремление – к различным образом мотивируемому расширению собственного территориального контроля путём новых приобретений. Практическим воплощением данных тенденций стали бесчисленные территориально-политические разделы и переразделы земной поверхности, попытки осуществления которых не ослабли и в начале текущего, III тысячелетия. Мало того, большинство существующих на данной почве современных конфликтов обнаруживает явственные исторические корни2. Эти обстоятельства указывают на актуальность тематики, направленной на изучение процесса формирования и динамики территорий различных государств. Погружение в неё позволяет определить, насколько обоснованы, и обоснованы ли вообще, выдвигаемые в данном случае территориальные претензии, насколько они соответствуют таким категориям, как «международное право» или «историческая справедливость». Задача исторической политической географии в данном случае состоит в перенесении проблемы в область территориального анализа, реконструкции картин разделов того или иного сектора земной поверхности, объяснения предпосылок их возникновения, непосредственного хода, адекватности современным политико-географическим реалиям. Таким образом, ИПГ представляет собой важное средство в решении таких злободневных вопросов, как предотвращение военных столкновений, обоснованное оппонирование агрессивной или сепаратистской демагогии. Перечисленные пути, разумеется, не исчерпывают всех аспектов актуализации исторических политико-географических исследований. Эта тема далека от окончательной разработанности. Поэтому здесь были затронуты лишь те позиции, которые представлялись авторам наиболее очевидными. И не вызывает сомнений, что дальнейшее изучение затронутой проблемы раскроет новые возможности её решения. I.5. Лейтмотив выбора темы и её освещения. Рассмотренные ранее методы были применены авторами для восстановления той исторической политико-географической обстановки, которая сложилась в середине – конце XVII в. в Приамурье. Данный выбор не случаен. В это время к Северо-Восточной Азии приблизилась волна шедшего с запада российского землепроходческого движения. Этот процесс разворачивался на фоне глобальных политико-географических перемен. Благодаря Великим географическим открытиям, некоторые из европейских стран сделали крупные территориальные приобретения за пределами «своего» континента, и вступали в «полосу» борьбы за перераздел заокеанских владений. Одновременно активной экспансией в Азии были заняты такие государства, как Иран, Турция и маньчжурская Империя Цин. Россия тогда, несмотря на пережитые внешние и внутренние политические трудности1, продолжала оставаться одной из ведущих мировых держав. Поэтому она не могла оставаться в стороне от столь явственно проявившихся общемировых геополитических тенденций. Таким образом, землепроходческое движение следует рассматривать как одну из крупнейших территориально-политических акций нашей страны, результатом которой стало быстрое и масштабное расширение её государственной территории от Урала до Тихого океана. До определённой поры это явление разворачивалось, в основном, вне политического противоборства с иными государствами. Сопротивление Сибирского ханства, которое в конфликте с Россией предпринимало попытки привлечь на свою сторону мусульманские страны, было сломлено быстро. Европейские державы в XVII в. не имея надёжных позиций в Пацифике, и совсем не обладая таковыми в Арктике, не решались вступать в их пределах в открытую конфронтацию с русскими. Таким образом, российское продвижение в Сибири первоначально строилось в контекстах: - открытия новых земель; - решения проблемы их освоения и интеграции в собственную государственную территорию; - построения отношений с различного (но всегда – не высокого) уровня зрелости догосударственными объединениями аборигенов. Обстановка изменилась, когда русские землепроходцы вступили в бассейн Амура. Действуя здесь первоначально в ключе привычных, сложившихся за время продвижения по Сибири, стереотипов, они вскоре «обнаружили себя» соседствующими с крупной, находившейся на подъёме могущества и ведшей активную внешнюю политику державой – маньчжурской Империей Цин. До определённого времени эта страна не проявляла интереса Приамурью2, и, непосредственно соседствуя с ним, своего территориально-политического присутствия здесь практически не обозначала. Но вскоре это безразличие сменилось военным противостоянием с Россией. В результате: - Юго-Восточный фронтир Российского государства, представлявший собой до этого неразмеченную, постепенно сдвигаемую вглубь неизвестных земель линию фактического территориального контроля, обратился в зону борьбы за удержание приобретённых в Приамурье позиций; - землепроходческое движение приняло в этом регионе форму силового авангарда, которому следовало удержать данные позиции и, тем самым, утвердить российское территориально-политическое присутствие в регионе. Политический аспект землепроходческого движения XVII столетия в Приамурье получил целевое рассмотрение в работах таких отечественных авторов, как П.И. Кабанов (1956), Г.В. Мелихов (1974, 1982) А.И. Алексеев (1976, 1982), В.А. Александров (1984), В.К. Кабузан (1985), Е.Л. Беспрозванных (1986), В.С. Мясников (1987, 1997), в коллективной монографии дальневосточных авторов «Русская тихоокеанская эпопея» (1979). Но в начале текущего столетия традиция его отображения в научной литературе заметно ослабла. Между тем, приамурская «страница» землепроходческого движения в Приамурье представляет собой один из важнейших эпизодов формирования государственной территории России, начальный этап становления её геополитических интересов в бассейне Тихого океана, и потому не заслуживает забвения. Кроме того, авторы данных строк посчитали необходимым придать всем имеющимся в их распоряжении сведениям по данной теме более чёткое территориальное отображение, привести их в систему пространственных взаимосвязей. Таким образом, создание данной монографии преследовало следующие задачи: - консолидировать материалы по землепроходческому движению XVII в. в Приамурье, внести в них моменты необходимого обновления; - подравнять «западающие» фактологические фрагменты до уровня тех содержательных блоков данной темы, которые имеют в научной литературе достаточно подробное освещение, и, таким образом, создать более полное отображение рассматриваемого явления; - интерпретировать полученную картину «в ключе» исторического политико-географического анализа. Последняя из названных задач имела двойное назначение: - с одной стороны, этот анализ должен был стать средством объяснения особенностей территориальных взаимосвязей между теми процессами и событиями, которые были присущи землепроходческому движению XVII в. в Приамурье и развивались в специфических географических условиях данного региона; - с другой, он был апробирован в качестве синтезирующего подхода, в рамках которого объединились и свободно комбинировались различные методы историко-географических исследований. Степень и форма подключения каждого метода к рассмотрению отдельных фрагментов зависели от смысловой необходимости и «технологической» возможности его использования в каждом конкретном случае. Логика построения текста этой книги учла такую важную особенность российского землепроходческого движения в Приамурье, как полнота цикла его территориально-политической эволюции, которая вместилась в относительно короткие сроки. В течение неполного полувека, назначение землепроходчества здесь трансформировалось от первооткрытия новых земель и создание условий для их политической и экономической интеграции в состав России, до обороны Юго-Восточного фронтира страны от внешней агрессии. При этом в данном коротком периоде спрессовались, создав общий динамичный фон такие важные аспекты, как: - географическое открытие региона, ранее абсолютно неизвестного европейской цивилизации; - драматичный и противоречивый процесс вступления здесь в контакт носителей российской государственности с аборигенными сообществами; - накал региональных международных страстей, который протекал в общем контексте мировых территориально-политических перемен, и разразился военным и дипломатическим противоборством между двумя из крупнейших держав своего времени. В результате, все эпизоды российского землепроходчества в Приамурье приобрёли собственный «оттенок», который определялся особенностями деятельности конкретных выдающихся личностей. Иначе в данном случае быть и не могло, постольку, поскольку каждому из последовательно сменявших друг друга лидеров землепроходцев приходилось действовать в «собственном» срезе быстро меняющихся условий. Так: - при рассмотрении похода Василия Пояркова, более существенным представлялось смещение акцентов на его пионерный характер, изображение этой акции в качестве первооткрытия «земель незнаемых»; - деятельность Ерофея Хабарова представлена в свете сообразного духу эпохи процесса формирования представлений о внутреннем мире открытого региона, его положении в системе внешних отношений и контактов; - Онуфрий Степанов действовал в ситуации, когда актуальной стала проблема закрепления государственной принадлежности территориальных приобретений России в регионе в виду чётко обозначившейся внешней угрозы для них; - относительное политическое затишье позволило Никифору Черниговцеву создать наиболее основательную для Приамурья XVII в. систему разностороннего российского освоения новоприобретённых земель; - наконец, на долю Алексея Толбузина и Афанасия Бейтона выпало принять на себя всю тяжесть масштабного межгосударственного противоборства, которое развернулось и протекало в условиях колоссального регионального неравенства сил. Насколько нам удалось претворить свои замыслы в жизнь, судить, дорогие читатели, Вам.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

  • В.Г. Шведов, А.Н. Махинов РОССИЙСКОЕ ЗЕМЛЕПРОХОДЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ПРИАМУРЬЕ (XVII ВЕК) ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА
  • НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЛИТИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ