Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Моника Спивак Мать, жена, сестра, дочь?




страница1/3
Дата09.04.2017
Размер0.49 Mb.
  1   2   3


Моника Спивак
Мать, жена, сестра, дочь?

(Объект влечений Андрея Белого)
Тексты А. Белого столь очевидно пригодны для психоаналитических штудий, что без какого-либо насилия могут быть помещены в учебные хрестоматии. В мемуарной и автобиографической прозе писатель подробнейшим образом рассказал про первые миги сознания и не до конца осознаваемые влечения, про мать и отца, их семейные отношения и их травматическое воздействие на формирующееся “Я” Бориса Бугаева. Автор “Петербурга” и “Москвы”, “Котика Летаева” и “Крещеного китайца” производит впечатление человека, нечаянно перепутавшего свой рабочий стол с кушеткой психоаналитика. А. Белый провоцировал на обнаружение у себя широкой гаммы комплексов — эдиповых и кастрационных, гомосексуальных и нарциссических… Эта особенность личности и творчества А. Белого не могла не обратить на себя внимание критики. В. Ф. Ходасевич, первооткрыватель темы, и его современные последователи двинулись по пути, указанном самим писателем: в центре их внимания оказались внутрисемейные проблемы Бугаевых, образы отца, матери и сына, появляющиеся, начиная с “Петербурга”, во всех романах позднего А. Белого[1].
В данной статье нас интересует объект влечений А. Белого: образы возлюбленных, механизмы опознания избранницы и способы осмысления любовной близости — родства.
1. Чужая “жена, облеченная в солнце”
Соловьевский культ Вечной Женственности, уже сам по себе предполагающий смешение духовного экстаза с экстазом эротическим, в полной мере был унаследован и развит поколением младосимволистов. А. Белый, А. Блок, С. Соловьев, В. Иванов на разные лады переживали и перепевали любовь к Подруге Вечной или Прекрасной Даме, к Жене, облеченной в Солнце или же окутанной “голубым покровом”. Любовь Небесная искала в их жизнестроительных мифах воплощения, Подруга Вечная приобретала более или менее четкие очертания подруги земной. У Блока, Иванова — более четкие, у А. Белого — менее. Блок и Иванов предпочитали “мистически влюбляться” в знакомых женщин, в конечном счете — в своих собственных жен. А. Белый — в чужих и как можно более недоступных.
Перечень мистических возлюбленных А. Белого не то, чтобы очень велик, но и не так уж мал. Семеро.
Самая яркая — Маргарита Кирилловна Морозова, жена известного промышленника и коллекционера М.А. Морозова, мать его детей. Светская дама, меценатка и “общественница”, она была старше А. Белого на 8 лет. В период наиболее интенсивного переживания влюбленности в М. К. Морозову поэт не был с ней знаком вовсе: он повстречал “Жену, облеченную в Солнце”, “воплощение Души мира, Софии Премудрости Божией”[2], на концерте, произвел себя в ее рыцари, стал писать экзальтированные любовные письма.
Впоследствии, когда в 1905 г. знакомство А. Белого с М. К. Морозовой состоялось, писатель вовсе не говорил даме о своих чувствах, хотя и продолжал писать любовные письма: мистическая любовь к Морозовой — Лучезарной Подруге и “Жене, облеченной в Солнце”, существовала отдельно, а светские и дружеские отношения с Морозовой — хозяйкой салона, устроительницей лекций и организатором издательских проектов — отдельно[3]. “И не на Вас смотрю я, смотрю на Ту, которая больше Вас. Та близится, ибо время близко”,[4] — теоретизировал сам А. Белый в письмах к М. К. Морозовой.
Если верить мемуарам Белого, то мистическая любовь к М. К. Морозовой была не первым его увлечением подобного рода. Первое случилось задолго до того, как Боря Бугаев стал символистом Андреем Белым, прочитал сочинения Вл. Соловьева и вообще научился читать.

Первой дамой его детского сердца стала трехлетняя Маруся Стороженко, дочь отцовского друга, профессора Н. И. Стороженко. “Увлечение Марусей”[5] датируется 1885 годом: влюбленный был четырех лет от роду. Однако и в таком раннем возрасте обнаруживается общая для всех будущих мистических влюбленностей А. Белого схема: “… мне было прислугою внушено, что Маруся Стороженко — моя невеста; я поверил этому: и убедил себя, что в Марусю влюблен <…> в ответ на мое заявление о том, что я Марусин жених, Маруся ответила мне, что жених ее не я, а Ледя Сизов (сын В. И. Сизова, заведующего Историческим музеем). Тем дело и ограничилось” (НР., 216-217).


В автобиографической повести “Котик Летаев” писатель придает своей влюбленности в чужую невесту гораздо больше значения, чем в мемуарах: “Все, что было, что есть и что будет: теперь между нами <…> Соня Дадарченко есть: ничего больше нет”[6]. О мистическом характере чувства свидетельствует, в частности, и то, что писатель переименовывает Марусю Строженко в Соню Дадарченко — в Софию.
Как и в случае с М. К. Морозовой, чувства к Соне Дадарченко приправлены религиозными коннотациями: “Соня Дадарченко <…> какая-то вся «т е п л о т а», которую подавали нам в церкви, — в серебряной чашке — ее бы побольше хлебнуть: не дают <…>“ (КЛ., 122). Если М. К. Морозова уподобляется “Жене, облеченной в Солнце”, из Откровения Иоанна Богослова, то Соня подается в евхаристическом контексте: “теплота” — вода, вливаемая на литургии в чашу перед причастием.
Для А. Белого значимым в его чувстве была сама любовь к вечно-женственному, а уж привязывание любви к образу реальной женщины вторично, случайно. Он подчеркивает, что любовь к Соне не является любовью к конкретной девочке: “И — ослепительна будущность: моей любви… — я не знаю к чему: ни к чему, ни к кому: —
— Любовь к Любви!” (КЛ., 121).
Соня, разумеется, не замужем, но и она — подобно Морозовой — принадлежит другому, что, впрочем, ничуть не расстраивает и не останавливает влюбленного:
“— Не твоя я.

—Я — Димина…

А сама улыбается ясненьким личиком.

Это ясное личико — мило.



Целую ее” (КЛ., 123-124).
Итак, Маруся Стороженко, Маргарита Кирилловна Морозова… Далее последовали мистико-эротические отношения с писательницей символистского круга Ниной Ивановной Петровской, супругой С. А. Соколова, владельца издательства “Гриф”. Здесь А. Белого постигло разочарование. Петровская не хотела быть мистической возлюбленной и “Женой, облеченной в Солнце”, пыталась найти в чувствах А. Белого не “Любовь к Любви”, а любовь к ней самой. И Белый закономерно бежал, испугавшись, что Н. И. Петровская разрушает его мистериальную идею[7]. Потом — столь же трагическая, сколь и мистическая влюбленность в Любовь Дмитриевну Менделееву, жену и “Прекрасную Даму” А. Блока. Чувства А. Белого к этим чужим женам стали не только фактами его личной жизни, но и общеизвестными событиями литературной жизни эпохи, нашли отражение и в многочисленных мемуарах, и в классических произведениях серебряного века, а потому не требуют пространных пояснений.
Очередное мистическое прозрение настигло писателя при встрече с Марией Яковлевной Сиверс, секретарем и женой его духовного учителя, основателя антропософии Рудольфа Штейнера: “Вся огромность Марии Яковлевны открылась мне <…> с октября 1913 г.; с этого времени я почувствовал, что между нами возникла особая, непередаваемая связь <…> ее лейтмотив в душе вызывал во мне звук, оплотняемый словами: «Сияй же, указывай путь, / веди к недоступному счастью/ Того, кто надежды не знал./ И сердце утонет в восторге при виде тебя…». Разумеется, в этом непонятном мне обоготворении М.Я. не звучали ноты «влюбленности»; и все же: образ ее для был для меня символом Софии…”[8].
При Штейнере и М. Я. Сиверс А. Белый провел четыре года жизни, с 1912 г. по 1916 г. Тогда он уже был связан с Анной Алексеевной Тургеневой. Ася единственная из его мистических избранниц не была ни чужой женой, ни чужой невестой[9]. Но и в ней А. Белый хотел видеть не Асю, а “Ту, которая” за ней: “мне она — юный ангел <…> и — любовался я издали ей; мне казалось: она — посвятительный вестник каких-то забытых мистерий”[10].
Потом произошла встреча с Клавдией Николаевной Васильевой, супругой доктора П. Н. Васильева. Верной спутницей жизни А. Белого она была с середины 1920-х, развелась с первым мужем в 1931 г., тогда же вышла замуж за А. Белого. Клавдия Николаевна — последняя любовь поэта, как выясняется, — тоже мистическая: “Клодя, — не могу о ней говорить! Крик восторга — спирает мне грудь. <…> вместо нея вижу — два расширенных глаза: и из них — лазурная бездна огня <…> Она — мой голубой цветок, уводящий в небо”[11].
“Очами, полными лазурного огня”, глядела на Вл. Соловьева в поэме “Три свидания” встреченная в египетской пустыне Лучезарная Подруга — София[12]. Вслед за Соловьевым, А. Белый, описывая свою Лучезарную Подругу — К. Н. Васильеву, обращается к тем же строкам из стихотворения М. Ю. Лермонтова “Как часто пестрою толпою окружен…” (1840): “Люблю мечты моей созданье / С глазами, полными лазурного огня…”[13].
Вообще, в поисках аналогий собственному весьма странному восприятию женского пола писатель неоднократно обращался к литературному и мистическому опыту предшественников, в первую очередь — к опыту Лермонтова, собрата по переживанию мистической любви. “«Нет, не тебя так пылко я люблю» <…> Но кого же, кого?” — размышляет вслед за Лермонтовым А. Белый и вместе с Лермонтовым отвечает: “«Люблю мечты моей созданье / С глазами, полными лазурного огня». Вот кого любит Лермонтов”[14].
Тот же вопрос — “«Нет, не тебя так пылко я люблю» <…> Но кого же, кого?” — можно было бы переадресовать самому Белому, постоянно опознававшему в своих избранницах “Ту, которая за ними”. Единое “созданье мечты” А. Белого четко просматривается во внешнем облике его избранниц. Все возлюбленные писателя оказываются в прямом смысле слова на одно лицо, они все “выкрашены” в одну цветовую гамму — желто-голубую, или, если обозначить ее возвышенным слогом А. Белого — золотолазурную.
Вот детская любовь Котика Летаева: “Соня Дадарченко <…> в желтых локонах: из-под них удивляются два фиалковых глаза на мир”. “Два бирюзеющих Сонина глаза”, “девочки в желтых локонах” (КЛ., 123), питают чувства автобиографического героя повести: “два фиалковых глаза безмолвно проходят в меня, бархатея и ластясь мне синью и ширью” (КЛ., 128, 123, 124).
А вот М. К. Морозова, выведенная в первой книге А. Белого, “Симфония (2-ая, драматическая)” (1902), под именем “Сказка”: “…два синих глаза, обрамленных рыжеватыми волосами, серебристый голос и печаль безмирных уст”[15]. По этим признакам узнал в ней “Жену, облеченную в Солнце”, золотобородый аскет — главный герой “Симфонии”. Естественно, аскет тотчас же пленяется, и образ мистической возлюбленной начинает преследовать его воображение: “И опять, как всегда, два синих, печальных глаза, обрамленных рыжеватыми волосами, глядели на аскета…”[16] (Симф., 164).
Л. Д. Блок также запала в душу А. Белому, “влюбила” его в себя, когда “сидела на уголочке дивана <…> положив золотистую голову на руку; слушала, — и светила глазами”[17]. Она напоминала поэту “"царевну", златокудрую в розово-струйном хитоне” (ВБ., 87), казалась похожей на богиню Флору: “молодая, розовощекая, сильная, с гладкой головкою, цвета колосьев…” (ВБ. 86). По свидетельству второй жены А. Белого, “основным в его отношениях с Л. Д. Блок было влечение к ней как к женщине. Нравились в ней голубые глаза с "разбойным разрезом", золотистые волосы и изумительный, "миндального лепестка" цвет лица”[18].
В рассказе “Куст” (1906), где отразилась сложная романическая коллизия, связавшая судьбы А. Белого, А. А. Блока и Л. Д. Блок, Иванушка-дурачок, то есть А. Белый, борется с кустом-колдуном, полонившим красну девицу, огородникову дочку. Героя “дурманило русалочных кос золото”, “волос потоки — желтый мед, ей на плечи стекавший”, его сердце не могло “вынести ее несказуемых, ее синих, ее, хотя бы и мимолетных взоров из-под тяжелых, как свинец, темных ее ресниц”[19]. На этом основании он прозрел в огородниковой дочке пленную душу (свою собственную или Мировую — не важно) и вступил в неравный бой за ее освобождение.
Деревенская баба Матрена из романа “Серебряный голубь”, увлекшая и погубившая главного героя, тоже списана с Л. Д. Блок. Здесь А. Белый не только не восхваляет небесную красоту возлюбленной, а напротив, обидно и жестоко мстит за поруганное, но все еще владеющее им чувство. Матрена, “как ведьма, пребезобразна”, “когда-то прошелся на ее безбровом лице черный оспенный зуд <...> груди отвислы <...> выдается живот”… Однако — несмотря на знаки падения, деградации — по-прежнему “волосы ее рыжи” (“рыжие космы”, “кирпичного цвета клоки вырывались нагло из-под красного с белыми яблоками платка”), а глаза сини: “Такие синие у нее были глаза — до глубины, до темноты, до сладкой головной боли <…> два аграмадных влажных сапфира медленно с поволокой катятся там в глубине — будто там окиян-море синее расходилось из-за ее рябого лица…”. Эти глаза и “рыжие космы” указывают со всей непреложностью, что их обладательница — та самая “люба”, которую герой неосознанно “искал и нашел”, что она и есть “святая души отчизна”[20].
В отличие от Л. Д. Блок, портрет М. Я. Сиверс Белый рисует с благоговением, но внешние приметы избранницы остаются прежними: “женщина с очень строгим лицом, с очень ясными синими и пронзительными глазами, с волною волос золотых”. А. Белому запомнилась она — “синеокою, златоволосою и румяной”[21]. Писатель подчеркивал испытываемое им чувство потрясения, “когда она, проходя с букетом роз или ландышей, сияя лазурью глаз и золотом волос, расточала свою милостивую улыбку, которая бывала иногда не улыбкой, а солнышком”[22].
В автобиографической повести “Записки чудака” первая жена А. Белого Ася Тургенева выведена под именем Нелли. Ася не была ни рыжей, ни голубоглазой, но автор акцентирует исходящее от возлюбленной “солнечное” впечаление-излучение: “мне светила она, мое солнышко, шесть с лишним лет” (ЗЧ., 328); “два глаза, лучистых и добрых, мягчили ее неуклонную думу чела <…> Мне она — юный ангел: сквозной, ясный, солнечный” (ЗЧ., 291-292). Порой возникает и необходимый “золотеющий локон” или “золотеющая вея кудрей” (ЗЧ., 326, 327). В стихах влюбленный поэт еще более последовательно наделяет даму сердца теми чертами, которые желает в ней разглядеть: “Опять золотеющий волос, / Ласкающий взор голубой; / Опять — уплывающий голос; / Опять я: и — Твой, и — с Тобой”[23]. “Слово найдено”, искомые компоненты — голубой цвет глаз и золотой цвет волос — соединены.
Последняя мистическая любовь А. Белого, Клавдия Николаевна Васильева, тоже не вполне отвечала необходимым внешним критериям избранницы. “Лазурной бездны огня”, исходящей из ее глаз, было недостаточно. Изобразив свою вторую жену в романе “Москва” под именем Серафимы — медицинской сестры, вернувшей Коробкина к нормальному существованию и ставшей ему верной спутницей жизни, А. Белый попытался исправить положение: “пучочек волосиков с отблеском золота, — рус”, “никто б не сказал, что глазенки бесцветные <…> умеют голубить и голубенеть”[24]. Однако Коробкин, постигший душу Серафимы, открывает в ней и золото, и лазурь: “<…> глаза ее, золотом слез овлаженные, — голубенели звездою” (М., 474). А к концу романа малопривлекательный “пучочек волосиков с отблеском золота” преобразуется под любящим пером писателя в необходимое “золото мягких волос” (М., 608).
Труднее всего было “перекрасить” Н. И. Петровскую, ее “зловещие черные волосы” и “огромные карие, грустные, удивительные ее глаза”[25]. А. Белый, впрочем, не очень старался, ведь эта недолгая мистическая влюбленность оказалась профанной и принесла лишь разочарования. Но все же некоторые попытки предпринимались. В стихотворении “Предание”, навеянном отношениями с Н. И. Петровской, лицо героини, Сибиллы, — это “облачко, закрывшее лазурь, / с пролетами лазури / и с пепельной каймой” (Ст., 82). Волосы возлюбленной осветляются, от черных до пепельных, и подсвечиваются солнечным светом: “Диск солнца грузно ниспадал <…>/ Сивилла грустно замерла,/ Откинув пепельный свой локон” (Ст, 82). А карие глаза становятся “пролетами в лазурь”[26], то есть, как и положено, — “голубенеют”.
Итак, желтоволосость и голубоглазость для А. Белого — те признаки, по которым он опознает мистическую возлюбленную. Если же реальная дама сердца нужными глазами и волосами обладает не вполне, то поэт щедро наделяет ее недостающими внешними параметрами. Очевидно, что причина такого постоянства не в скудости воображения. Различные оттенки желтого и голубого, золотого и лазурного призваны символизировать солнце и небо, указать на солнечную и небесную природу избранницы: Лучезарной Подруги и Небесной жены.
Наиболее откровенно связь с солнцем и небом означена в рассказе “Световая сказка” (1904): “Ее глаза — два лазурных пролета в небо — были окружены солнечностью кудрей и матовой светозарностью зорь, загоревшихся на ее ланитах”[27]. Именно потому, что героиня рассказа несет на себе отблеск солнца, она и становится объектом мистической любви: “Вся солнечность, на которую я был способен, все медовое золото детских дней, соединясь, пронзили холодный ужас жизни, когда я увидел Ее. И огненное сердце мое, как ракета, помчалось сквозь хаос небытия к Солнцу <…>“ (Ск., 242). Показательно, что и здесь герой любит не саму героиню, а “Ту, которая больше нее”.
2. Солнце как “смутный объект желания”
Любовь к солнцу А. Белый провозгласил основой своего жизненного кредо еще на заре литературной карьеры. Именно он актуализировал в русской литературе начала 20 века миф об аргонавтах, влюбленных в солнце, влекомых к солнцу, готовых улететь к солнцу[28]. Аргонавтические интенции А. Белого нашли выражение в стихах из сборника “Золото в лазури” (1904) и в ранней прозе.
Аргонавты А. Белого вечно тоскуют о солнце, его прославляют и вечно к нему стремятся. “За солнцем, за солнцем, свободу любя, / умчимся в эфир / голубой!…” (Ст., 24); “Летим к горизонту: там занавес красный /сквозит беззакатностью вечного дня./ Скорей к горизонту!…” (Ст., 28), — предлагает поэт в программных стихотворениях с красноречивыми заглавиями: “Золотое руно” (1903), “За Солнцем” (1903) и др.
Само по себе прославление Солнца, конечно же, нельзя назвать оригинальной находкой поэта. Однако у А. Белого имеется черта, отличающая его от поэтов-современников, также сделавших воспевание солнца своей темой. Солнце у А. Белого — женского пола. В отличие, например, от солнца у В. Иванова или К. Бальмонта.
“Будем как солнце”, — призывал К. Бальмонт, так как в его восприятии солнце — это “жизни податель, / Бог и создатель, / страшный сжигающий свет”, способный воспламенить, сделать “страстной, / жаркой и властной / душу” поэта[29]. Для В. Иванова небесное светило — это “Солнце-Сердце”, “Солнце-двойник”, “гость мой, брат мой, лютый змей”, “Царь, сжигающий богатый, самоцветный свой венец”[30] и т.д. “Кто б ни был, мощный, ты, — перебирает поэт солнечные дефиниции:
— царь сил — Гиперион,

Иль Митра, рдяный лев, иль ярый Иксион,

На жадном колесе распятый,

Иль с чашей Гелиос, иль с луком Аполлон,

Иль Феникс на костре, иль в пламенях дракон,

Свернувший звенья в клуб кольчатый, —

Иль всадник под щитом на пышущем коне,

Иль кормщик верхних вод в сияющем челне,

Иль ветхий днями царь с востока”[31] …
В общем, как бы солнце ни было представлено, оно все равно окажется верховным мужским божеством.
У А. Белого не так. Для него солнце — это “образ возлюбленной — Вечности”, “Вечности желанной”, “с ясной улыбкой на милых устах”. “Глаза к небесам подними, — утверждает поэт, — с тобой бирюзовая Вечность. // С тобой, над тобою она, / ласкает, целует беззвучно….” (Ст., 22-23).
А. Белый развивает здесь тему Вл. Соловьева, выраженную в его программных строках: “Смерть и Время царят на земле, — / Ты владыками их не зови; / Все, кружась, исчезает во мгле, / Неподвижно лишь солнце любви”; “Зло пережитое /Тонет в крови, — / Всходит омытое / Солнце любви”[32]. Соловьевское “солнце любви” божественной, помещенное в контекст беловского аргонавтического мифа, становится солнцем любви женской: “Пронизала вершины дерев/ желто-бархатным цветом заря. / И звучит этот вечный напев:/ «Объявись — зацелую тебя…»“ (Ст., 28-29); “Полосы солнечных струн златотканные / в облачной стае горят…/ Чьи-то призывы желанные, / чей-то задумчивый взгляд” (Ст., 38).
Наделяя солнце атрибутами женственности, А. Белый активно пользуется весьма специфическими образами-заместителями. Солнце — это “окно в золотую ослепительность”, или “кольцо золотое”, или “роза в золоте кудрей”, которая “красным жаром разливается”. Солнце и его воздействие ассоциируется с обволакивающими тканями (нежным бархатом или лобзающим атласом), с тянущимися нитями или ветвями — со всем тем, что дает тактильное ощущение ласки и желанной близости. Герою аргонавтической лирики А. Белого кажется, что “нити золота тешат” его (Ст., 28-29), что “воздушные ткани / в пространствах лазурных влачася, шумят,/ обвив” его “холодным атласом лобзаний (Ст., 28), что “ветви <…> золотых, лучезарных дерев” “страстно тянутся” к нему (Ст., 28-29) и т.п.
То же “тактильно-тканевое” влечение фигурирует и при описании чувств к женщине. По мнению Котика Летаева, Соня Дадарченко — “какая-то вся, как мое пунцовое платьице, о которое мне приятно тереться, которое хочется мять” (КЛ., 121).
И солнце, и возлюбленные наделяются у А. Белого вкусовой привлекательностью. В стихотворении “Возврат” происходит детальная сервировка солнца к столу — с последующим экстатическим его пожиранием:
“На пир бежит с низин толпа народу.

Стоит над миром солнца шар янтарный. <…>

Подножье пира — льдистая вершина.

Пылает скатерть золотом червонца.

В сосудах ценных мировые вина:

Вот тут — лазурь, а там — напиток солнца. <…>

Венчая пир, с улыбкой роковою

Вкруг излучая трепет светозарный,

Мой верный гном несет над головою

На круглом блюде солнца шар янтарный <…>

В очах блеснул огонь звериной страсти.

С налитыми, кровавыми челами

Разорванные солнечные части

Сосут дрожаще-жадными губами” (Ст., 79-80).


Соня Дадарченко же “какая-то вся — «теплота», которую подавали нам в церкви, — в серебряной чашке — ее бы побольше хлебнуть: не дают” (КЛ., 122). В рассказе “Куст” Иванушку очаровывает в героине то, что ее “волос потоки — желтый мед” и т.п.
Мотив солнечного пира, выпивания или выплескивания солнечного вина, постоянно присутствует у А. Белого. Озаренный солнцем небосвод сравнивается с выплеснутым кубком вина, само светило — с “грецким орехом, изливающим солнечность”[33], солнечный контур приобретает вид “апельсинный и винный”, в “диск пламезарного солнца” превращает фантазия поэта запущенный в небо ананас, из которого лирический герой еще умудряется нацедить в бокалы солнечно-ананасовой влаги[34]… Аргонавтическое желание достичь солнца замещается навязчивым желанием вкусить солнце. Так, в “Световой сказке” дети, влюбленные в солнце, “собирали, как пчелы, медовую желтизну лучей”, просили у взрослых “золотого вина, полагая, что это напиток солнца”, любовались тем, как “потоки белого золота <…> качались на песке лучезарными яблочками” (Ск., 240). А герой лирического отрывка в прозе “Аргонавты” свое стремление к солнцу объясняет таким образом: “Вот из-за моря встал золотой орех… Несись, моя птица… Я хочу полакомиться золотыми орешками!” (Арг., 237).

Однако полакомиться золотыми орешками солнца, проникнуть в солнечную сердцевину аргонавту не удается. Он пролетает мимо желанной цели. Та же участь постигнет его последователей: “Обнаружились все недостатки крылатого проекта <…> Предвиделась гибель воздухоплавателей и всех тех, кто ринется вслед за ними. Человечество в близком будущем должно было соорудить множество солнечных кораблей, но всем им будет суждена гибель <…> С ужасом понял великий магистр, что, пока внизу его имя прославляют, как имя нового божества, низводящего солнце, в веках ему уготовано имя палача человечества” (Арг., 237-238).


Солнце у А. Белого — недосягаемый объект влечения. “Ускользающий солнечный щит” (Ст., 24-25) то садится за море, оставив влюбленному герою лишь “отблеск червонца среди всплесков тоски”, то исчезает в туче, “окаймив ее дугой огнистой” (Ст., 26-27), то покрывается “пеленой из туманов”, то просто “уходит в неизвестность” (Ст., 28). Герой вынужден печально констатировать, что “золотое старинное счастье, золотое руно” манит, но исчезает, что стремление к желанному солнцу-вечности — это “путь к невозможному”, удовлетворяясь не столько самим солнцем, сколько его производными — солнечностью, лучезарностью и т.п.: “Нет сиянья червонца. / Меркнут светочи дня / Но везде вместо солнца / ослепительный пурпур огня” (Ст., 24-25).
Если взрослый герой лирики смиряется с таким положением вещей, то ребенок из “Световой сказки” упорствует в стремлении к солнечному обладанию. Все его детство рисуется как череда подобных безнадежных попыток. То он пытается выпить солнце: “Я не знаю, чего нам хотелось, но однажды я попросил у отца золотого вина, полагая, что это — напиток солнца. Мне сказали, что детям рано пить вино”. То хочет окунуться в солнечную лужу: “Иногда мы прыгали по лужам <…> и пели хором: «Солнышко-ведрышко». Ослепительные брызги разлетались во все стороны, но когда возвращались домой, взрослые говорили, что мы покрыты грязью. Смутно понимали мы, что все это хитрей, чем кажется”. То намеревается унести солнце с собой: “После дождя лужи сияли червонцами. Я предлагал горстями собирать золотую водицу и уносить домой. Но золото убегало, и когда приносили домой солнечность, она оказывалась мутной грязью, за которую нас бранили” (Ск., 240).
Для ребенка солнце становится объектом влечения запретным, табуированным: вино пить запрещают, за “мутную грязь” бранят. Как дети, таящие от взрослых свою любовь к “солнечности”, аргонавты, готовящие отлет к солнцу, держат замысел в секрете, считают себя солнечными заговорщиками.
В чем же причина столь сильного влечения к солнцу? Согласно концепции А. Белого, влюбленные в солнце являются детьми солнца: “Поют о Солнцах дети Солнца” (Ск., 239), “О Солнце мечтали дети Солнца” (Ск., 240); “Дети Солнца, вновь холод бесстрастья! / Закатилось оно — золотое старинное счастье — золотое руно!” (Ст., 24) и т.п.
Солнце — это родина, от которой волей судьбы дети солнца оказались оторваны. Представления о матери-земле А. Белый переносит на небесное светило. В стихотворении “Светлая смерть” герой выпивает “кубок сверкающий — Солнце”, чтобы достичь обетованного неба: “Полдневные звезды мне в душу/ Глядятся, и каждая «Здравствуй» / беззвучно сверкает лучами: / «Вернулся от долгих скитаний — /Проснулся на родине: здравствуй»“ (Ст., 366).
Именно потому, что солнце — это родина, “дети солнца” так тоскуют при солнечном закате и всеми способами стремятся к солнечному обладанию: они пьют, едят солнце, одеваются в солнечную одежду и т.п. По той же причине аргонавты А. Белого мечтают не просто долететь до солнца, но туда переселиться, там жить. Для этого псвевдомифологические аргонавты строят транспортное средство, корабль “Арго”. У аргонавта “в миру” другой путь достижения той же цели — через обладание солнечной возлюбленной: “Вся солнечность, на которую я был способен, все медовое золото детских дней, соединясь пронзили холодный ужас жизни, когда я увидел Ее. И огненное сердце мое, как ракета, помчалось на Солнце, далекую родину” (Ск., 242).
Наверное, детьми Солнца могли бы назвать себя и герои стихов Бальмонта или Иванова. Ведь и там солнце — “жизни податель”. Однако у них “струится” оно “изволением Отца”[35], тогда как у А. Белого — явно “изволением матери”. А. Белый превращает унаследованное от Вл. Соловьева “солнце любви” не просто в солнце любви женской, но в солнце любви материнской. В числе персонажей рассказа “Световая сказка”, где ребенок ощущает себя “дитем солнца”, присутствует его нелюбимый отец — “седой и скорбный” старик, сидящий “на фоне зияющей тьмы” и смотрящий на то, как “две свечи погребально светили ему” (Ск., 240). Место второго родителя — матери — пустует: его занимает солнце…
В построении сборника “Золото в лазури” завуалированно соблюдена та же “семейная” система образов. Есть “я”, декларирующий влюбленность в солнце. Есть отец: в стихотворении “Разлука” (Ст., 92-93) говорится о смерти Николая Васильевича Бугаева, скончавшегося в 1903 г. Есть и указание на особо значимую роль “материнского субстрата” “Золота в лазури”. На авантитуле книги А. Белый поместил посвящение: “Посвящаю эту книгу дорогой матери”, — Александре Дмитриевне Бугаевой…
Своих голубоглазых и золотоволосых возлюбленных А. Белый любит потому, что на них лежит отпечаток, отблеск солнечности. Его же открыто декларированная тяга к солнцу является формой выражения влечения к матери. Если это так, то утверждение А. Белого, что он любит не конкретных женщин, а “Ту, которая” за ними и “больше них”, наполняется вполне определенным содержанием. Туманное “мечты созданье” “с глазами, полными лазурного огня”, приобретает четкие очертания матери — А. Д. Бугаевой. В стремлении героя к матери-солнцу солнечная возлюбленная оказывается лишь опосредующим звеном, промежуточной станцией.
  1   2   3

  • 1. Чужая “жена, облеченная в солнце”
  • 2. Солнце как “смутный объект желания”