Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Монголия и Кам




страница30/41
Дата15.05.2017
Размер5.99 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   41

Дома, числом до 20, прочно сложены из речной гальки, сцементованной глиной, и сгруппированы в два длинных прямоугольника, образующих узкую улицу, за исключением двух-трех домов, прицепившихся к крутизнам того и другого скатов ущелья. Общий характер здешних построек тот же, какой указан выше, то-есть дома имеют по нескольку этажей, из которых нижний служит помещением для скота, а верхний -- жильем самих хозяев и для склада их имущества до запасов хлеба, сена и соломы включительно. В домах зажиточных тибетцев красиво выделяются веранды-балконы, открытые на полуденную сторону, где местные обитатели часто проводят время за домашним делом или угощением родных и знакомых. На этих же верандах в летнюю пору тибетцы и ночуют, нередко оставляя открытыми двустворчатые цветные ставни.

Внутри домов тибетцев по большей части царит полумрак; в небольшие окна вместе со слабым светом проникает и наружный воздух -- теплый или холодный -- безразлично; тибетцы с оконными рамами и стеклом для защиты от непогоды не знакомы, как не знакомы и с занавесками. Дым с беструбных очагов поднимается к потолку и выходит наружу в отверстие, специально устроенное для этой цели в плоской кровле. Во время ветра и дождя сидеть в таком помещении не особенно приятно; дым, не имея выхода, ест глаза, дождь брызжет словно под открытым небом. Впрочем чиновники и знатные ламы устраиваются практичнее: у них в зимнее время ставни запираются наглухо, в помещение же вносится таз с горячими углями и ставится у низкого стола, стоящего просто на полу или на некотором от пола возвышении. Содержатся дома вообще довольно чисто, даже имеются и те приспособления, правда курьезно устроенные {В виде открытых балконов, сооружаемых обыкновенно на стенах, обращенных в противоположную сторону от улиц или дорог.}, о которых в наших деревнях сплошь и рядом не имеют понятия как о специальных пристройках или помещениях.

В административном отношении селение Бана-джун подчинено Дэргэ и управляется одним из многочисленных в округе хондо. Так как мы прибыли сюда в обществе дэргэского тонкора и лхасских хондо, то население отнеслось к нам далеко не враждебно, а вскоре затем даже и дружелюбно, получая деньги за все доставляемое нам по части продовольствия и фуража.

С восходом весеннего солнца, скоро согревавшего нашу палатку, лагерь возобновлял свою дневную деятельность. В то же время из жилищ тибетцев поднимался дым, стада прогонялись на пастьбу, женщины спускались за водой; часов около 10 утра тибетцы тащились на поля, а около пяти пополудни уже возвращались обратно. Полуденному отдыху туземцы предавались на полях, пока животные, оставаясь под ярмом, съедали корм, привозимый из дома. Пашут здесь преимущественно на хайныках, считающихся незаменимыми животными и для этой тяжелой работы. С пригоном стад домой и погасанием вечерней зари селение погружалось в дремоту; смолкали и детские звонкие голоса, хором взывавшие к небу о ниспослании на землю обильных урожаев.

Ко дню прихода экспедиции в Бана-джун здесь уже были следующие прилетные птицы: коршуны черноухие, краснохвостки (Phoenicyrus ochruros phoenicuroides, Ph. schisticeps), ласточка горная (Biblis rupestris), удод (Upupa epops), чеккан (Pratincola maura Przewalskii), плиска (Motвcilla alba Hodgsoni), грач (Corvus frigilegus Pastrinator) и турпан (Casarca ferruginea). Из оседлых заслуживают упоминания кроме бородатого ягнятника и снежного грифа ещё и гриф-монах (Aegypius monachus), державшийся крайне строго, тогда как его гималайский собрат был настолько смел и нахален, что не боялся схватывать куски мяса ила внутренности барана положительно из-под рук поваров. Наши казаки упражнялись в ловле на крючок этих гигантов-птиц, чем со стороны зрителей-туземцев вызывали большой смех и удивление. Что касается до прочих оседлых, то сюда относятся: сарычи, сокол-пустельга, черные вороны, вороны, сороки, клушицы, галки (Coloeus dauricus et С. monedula), державшиеся там и сям в окрестности; из соседнего леса неслись голоса белых ушастых фазанов, сифаньской куропатки, дрозда Кесслера, дубоноса, каменного голубя, а из ближайших кустарников -- Janthocincla ellioti, маленькой изящной синички, красных вьюрков (Carpodacus rubicilloides), полевых воробьев, чечёток, завирушек (Prunella rubeculoides, P. strophiata), овсянок; над бивуаком, порой, проносились большими стайками тёмно-серые вьюрки, типа Montifringilla или Fringillauda, перемещавшиеся с одной стороны ущелья на другую, и небольшими стайками жаворонки, которые днем кормились на полях, а вечером улетали в горы; в заключение следует упомянуть соек, наблюдавшихся по луговым откосам, и водяную оляпку, нередко выдававшую себя превосходным пением, приютившись где-либо на камне, у прозрачного звонкого ручья. По части зверей окрестностям Бана-джуна свойственны: медведи, волки, лисицы, хорьки, сурки, зайцы, пищухи, кабарга, антилопа-ада и козули. Последние на общий взгляд отличаются от сибирских коз сравнительно меньшими размерами и более светлой окраской. Рога местной козули в это время были покрыты шерстью, что привлекало тибетцев-охотников стрелять этих зверей для сбыта их рогов китайцам за плату от рубля и выше, считая на наши деньги. Тибетцы этого зверя называют "кашаг" -- "внук оленя".

Ввиду довольно позднего развития свежих кормов в горах мною было решено, ещё до прихода в Бана-джун, приютиться лагерем где-либо на границе кочевого и оседлого населения, с тем, чтобы недели на две дать отдых животным перед тяжёлым долгим переходом к Цайдаму и в то же время организовать поездку Бадмажапова в Хор-гамдзэ в обществе лхасскйх и дэргэского хондо и двух наших цайдамских монголов -- Дадая и Чакдура. Только такой состав лиц поездки к непокорному хорскому населению, по мнению лхасских главных послов, с которыми вопрос о посещении Хор-гамдзэ принципиально был решен и мог ещё служить гарантией в достижении намеченной цели; о принятии же участия в ней кого бы то ни было из русских, не только членов экспедиции, но даже и конвоя, не могло быть и речи. Помимо знакомства с Хор-гамдзэ я мотивировал поездку Бадмажапова необходимостью сдать китайским властям последнюю тибетскую корреспонденцию и при их содействии пополнить всевозможные запасы до Цайдама, так как в скором будущем мы должны были покинуть сначала оседлое, а затем и кочевое население. Из таких соображений я исходил, при первых моих мыслях о посещении Хор-гамдзэ, в разговоре с главными членами тибетской миссии.

В последний день истекавшего марта месяца пестрый и нарядный разъезд с Бадмажаповым во главе был направлен в Хор-гамдзэ.

После отъезда Бадмажапова я в сопровождении банаджунского хондо совершил поездку на берега Ялун-цзяна. Эта река, стремительно пробегая по каменистому галечному руслу, обставленному высокими мягкими берегами, далеко разносила по сторонам свой шум. Серые некрасивые волны пестрели по всей видимой поверхности реки, имеющей в ширину от 30 до 40 сажен (60--80 м) при глубине, по словам туземцев, около 10 футов (3 м), при теперешнем сравнительно низком уровне и раза в полтора более в период наибольшего поднятия воды. Общее направление реки шло от северо-запада к юго-востоку и, насколько хватал глаз, вся прилежащая долина была занята земледельческим населением: серые дома одиночками и группами чередовались с разграничивающими их полями, носившими такой же серый, безжизненный печальный вид, какой имели в это время и ближайшие и отдаленные горные скаты, по которым кое-где виднелись маленькие участки леса и кустарника. Стада крупного и мелкого скота паслись там же по неприветливым луговым увалам. Свежая травка ещё боязливо выглядывала из земли, и нужно было пристально всмотреться, чтобы обнаружить её присутствие. Несколько обыкновенных мельниц, расположенных в ряд по речке Сэр-чю, молчали, некоторые же из водяных мельниц-молелен, или хурдэ, пристроенных на боковых ручьях, вертели молитвенные цилиндры.

Вернувшись из поездки на Ялун-цзян, я привел в порядок свои дневники и журналы, астрономически определил географические координаты Бана-джуна и приступил было к составлению отчета, согласуясь с приблизительным двухнедельным отсутствием Бадмажапова, но внезапное появление последнего, на пятый или шестой день, прервало это занятие. Светлые мечты не оправдались.

Из селения Бана-джун Бадмажапов направился по речке Сэр-чю к долине Ялун-цзяна; далее, следуя вниз по этой реке, сначала правым берегом, до Дэбджу-повран, а затем и левым, он через 90 верст, на третий день движения, достиг Хор-гамдзэ. Привожу некоторые сведения из путевых наблюдений Бадмажапова.

Верстах в шести севернее большой дороги, на правам берегу Ялун-цзяна {Ялун-цзян имеет общего протяжения более 1200 верст и впадает в Янцзы-цзян слева, в месте южной извилины этой великой реки Китая. Абсолютная высота долины Ялун-цзяиа у селения Чжон-ро 11600 футов (3 540 м).} на скалистом мысу, живописно приютился женский монастырь Аниг-гомба. Это первый женский монастырь, встреченный нами в Тибете. В нем считается 50 монахинь желтого толка; основан он не особенно давно, лет около 70 тому назад одной старухой, выстроившей себе вначале на этом месте небольшую хижину и часовню. Вскоре образовалась община, постепенно затем разросшаяся до размеров нынешнего монастыря. Сюда принимаются молодые женщины и девушки, изъявившие желание постричься, равно не отказывают в допуске в монастырские стены всевозможным несчастным: калекам, уродам и вообще неспособным к труду. Несколько монахинь в роли учительниц занимаются обучением вновь поступивших грамоте и чтению священных книг.

Правила в этом монастыре настолько строги, что, по словам тибетцев, правила мужских монастырей несравненно мягче. Молодые монахини могут отлучаться из монастыря только днем, на ночь же обязаны возвращаться в его стены. Мужчины допускаются в Аниг-гомба тоже только днем и на время, достаточное лишь для того, чтобы успеть помолиться богам и сдать свои приношения. Эти правила распространяются и на лам, которые вообще редко заглядывают в женский монастырь. Вечером уже ни один мужчина не смеет подняться к монастырю по двум узким, крутым дорожкам -- монахини неминуемо побьют его камнями сверху.

Буддийские монахини бреют голову и одеваются почти так же, как и ламы-мужчины, но они несравненно чистоплотнее последних. Бадмажапов, дважды проезжая вблизи Аниг-гомба, видел молодых монахинь моющимися на реке. Здоровье их не оставляло желать лучшего: они выглядели округлыми, румяными и несравненно белее своих сестёр-мирянок. Нрава они были, повидимому, довольно веселого, так как встречали и провожали моего спутника улыбками и звонким смехом.

Служба в женском монастыре происходит совершенно так же, как и в мужских монастырях. Чины и администрация в Аниг-гомба носят такие же названия, как и у последних. Во время службы кафедру занимает настоятельница, а монахини по старшинству садятся в два ряда, как и ламы в мужских монастырях. Трубы, бубны и тарелки употребляются по положению, принятому также в мужских монастырях.

К югу от этого женского монастыря расположен большой мужской -- Дарчжи-гомба, в котором, как передавали моему спутнику его провожатые, имеется не менее тысячи лам, следующих учению Цзон-хавы, с двумя хутухтами во главе; монастырь расположен в открытой долине, имеет много красивых построек, которыми справедливо гордятся ламы одного из богатейших монастырей в окрестности Хор-гамдзэ.

Когда мои посланные поднялись на последний увал, то с вершины его им открылся сначала огромный монастырь, -- собственно и носящий название Хор-гамдзэ, -- красиво расположенный по скату большого холма и занимающий своими постройками лёссовые террасы. Внизу, у подножья холма, расположен город, серые, высокие каменные постройки которого очень скучены; улицы узки, глубоки и страшно пыльны. Своего посланца, который должен был встретить Бадмажапова ещё за городом, он не встретил и без него въехал во внутрь этого многолюдного пункта, в надежде, что кто-нибудь из тибетцев проводит его куда следует. Вскоре однако ему повстречался лхасский хондо, смущенный, растерянный и на ходу проронивший: "дело плохо, нас решено не пускать в город!" Что было делать?..

Так как в городе находился в это время какой-то лхасский чиновник-лама, то Бадмажапов и решил остановиться у него и выяснить свое положение. Мой спутник думал найти содействие у китайцев, но не знал, где находится их ямынь или управление, а разыскивать его было не время. У дома же, где проживал лхасский чиновник, Бадмажапов оставил свой караван и людей, за исключением Дадая и обоих лхасских хондо, с которыми прошел через двор, окруженный постройками, и по лестнице поднялся во второй этаж, в комнату, где жил лама-лхасец. После приветствий Бадмажапов объяснил ему свое дело и попросил его повлиять на местных властей, чтобы ему отвели какое-нибудь помещение, добавив в заключение, что не только русские, которых так боялись хорцы, не придут сюда, но даже и он пробудет здесь самое ограниченное время, достаточное лишь для приобретения на базаре самого необходимого из предметов продовольствия и снаряжения. Лхасский лама ответил моему спутнику следующим: "Ни местные власти ни он не в состоянии сговориться с городской чернью, требующей одного -- изгнания русских из города!". Но он надеялся всё же, что при содействии китайского чиновника, проживающего в городе, ему удастся устроить моих людей, хотя бы на одну ночь или в ямыне у китайцев или у него в доме; поэтому он вежливо предложил Бадмажапову обождать его несколько времени здесь, пока он сходит к китайцам, и вышел; больше его Бадмажапов уже не видел.

Между тем на улице происходил ужасный шум, и Дадай с одним из лхассцев отправился туда, чтобы присмотреть за своими вещами. Лишь только они вышли из двора, как туда ворвалась толпа вооруженных саблями тибетцев, а минуту спустя она уже заняла всю лестницу и коридор, равно и плоскую кровлю нижнего этажа, куда выходило единственное окно из комнаты ламы-лхасца. В комнату толпа однако не вошла, а расположилась от порога её по всему коридору. Передние грубо спросили: "Что вы за люди и зачем сюда явились?". Бадмажапов, как мог, при посредстве остававшегося с ним в комнате лхасского хондо, немного говорившего по-монгольски, объяснил возбужденной толпе, что прислан сюда за покупками, имеет при себе паспорта от китайского богдохана и от лхасских властей. Но несдержанная толпа галдела без умолку, мешая Бадмажапову говорить, а передние на его заявление о паспортах грубо ему ответили: "Паспорта твои для нас ничего не значат; мы плюем на далай-ламу и знать его не хотим, так как он сам в Лхасу вас не пустил и требовал того же от нас, а между тем теперь посылает пилинов к нам, да ещё в сопровождении своих людей. Богдохана мы презираем ещё более; он выдает пилинам паспорта, а сам пешком удирает от них из столицы в Си-ань-фу. Изменники оба -- и далай-лама и богдохан -- и мы ещё раз плюем на них и бросаем им в глаза пепел. Вы же немедленно убирайтесь, если хотите остаться живыми, иначе будете перерублены!". Толпа, повидимому, озверела и пришла в неистовство, требуя от передних рядов скорее прикончить Бадмажапова и его спутника, а тела их выбросить к ним на осмотр.

Предчувствуя недоброе, Бадмажапов потихоньку спрятал за пазуху револьвер и не вынимал оттуда правой руки, невольно сжимавшей рукоятку его, в левой же руке держал пачку патронов. Сидевшим впереди, на их требование немедленно уйти, мой спутник ответил: "Обождите немного и дайте мне возможность переговорить с посланным в китайский ямынь: выяснив дело, я немедленно уеду!". Толпа вняла было вежливой просьбе Бадмажанова и удалилась во двор, очевидно, для совещания. Полуторачасовой напряженный разговор утомил моего спутника и не столько физически, как нравственно. Не успел он вздохнуть свободнее, как толпа, ещё более многочисленная и ещё более возбужденная, ворвалась в коридор и заградила выход, крича и всячески понося моего спутника и требуя немедленного удаления его из Хор-гамдзэ. Бадмажапов продолжал стоять на своем, надеясь, что посланный к китайцам, наконец, явится; но последнему, как оказалось впоследствии, не было возможности протискаться к нему через огромную толпу черни, занявшей не только все ближайшие улицы, но и крыши домов. Самая же отчаянная компания с зверскими, налитыми кровью глазами, то приходила в коридор, то его оставляла и наконец явилась в последний раз и, подойдя к порогу, уже не уходила, а грозила схватить Бадмажапова, если он, на их последнее требование немедленно удалиться, останется в комнате.

Неизвестность того, что происходит с остальными людьми на улице, где шум увеличивался, невозможность сговориться с дикой разбойничьей толпой не оставляли моему спутнику другого исхода, как уехать из Хор-гамдзэ, о чем он и объявил ближайшим тибетцам; при этом попросил их оставить коридор, битком набитый туземцами, и дать ему дорогу. Но толпа озверевших тибетцев предложила Бадмажапову итти между нею, иначе, говоря, она решила схватить его в тесноте, где мой спутник не мог бы и руки освободить из-за пазухи, или просто заколцть его мечами. Тогда он вынул револьвер и объявил тибетцам, что если они не очистят коридора, то он половину их перестреляет. Это заявление подействовало, и толпа быстро освободила дорогу из дома, но заняла весь двор. Выйдя с своим спутником на лестницу, он и здесь с револьверам в руке потребовал удаления толпы из двора, что она также исполнила. Со двора Бадмажапов направился к воротам и на улицу, где были его люди с караваном. При его появлении в воротах толпа отхлынула, и глазам Бадмажапова представилась следующая картина: Дадай, Чакдур, лхасец, проводники и избитый дэргэский хондо стояли, прижавшись к стене, с лицами, почерневшими от ужаса. Как потом Бадмажапов узнал, они натерпелись страха, да и было от чего. Толпа в буквальном смысле приперла их к стене и не давала им покоя в продолжение шести с половиной часов, проведенных в свою очередь Бадмажаповым без движения в тесном помещении, и всячески над ними издевалась. Особенно набрался страху Чакдур, на которого точил зубы один отъявленный разбойник; последний говорил, обращаясь к нему: "Ты монгол! а... это хорошо! да какой же ты молодой и толстый! Вот эта моя сабля ещё никогда не рубила монголов, и я теперь очень радуюсь, что она поработает на твоей круглой шее". При этом негодяй вынимал клинок и, посматривая на Чакдура, пробовал пальцем лезвие сабли.-- "Вы, -- обращаясь к толпе, говорил тибетец, -- оставьте мне этого монгола, я его убью, а сами займитесь другими...".
Однако, при появлении Бадмажапова на улице, толпа и здесь отступила и он с своими спутниками, пользуясь замешательством тибетцев, вскочил на своих лошадей и направился вон из города. Теперь он был уверен, что его маленький караван спасен и благополучно выберется от недругов, начавших бросать в них камнями, глиной, сопровождая все это площадной бранью. Летели в моих людей камни и сверху, с крыш домов; все, за счастливым исключением Бадмажапова, были побиты; особенно серьезно пострадал дэргэский хондо, который был жестоко избит ещё тогда, когда Бадмажапов сидел в фанзе; его, несчастного, били беспощадно и таскали по земле за длинные волосы; в конце концов отняли саблю и шаль, повязываемую вокруг головы.

Таким образом толпа хоргамдзэсцев провожала моих посланных за черту города и только там стала частями отставать от них, но зато отряд конных тибетцев следовал за ними до селения Тэвунго, где Бадмажапов расположился на ночлег.

Итак, моему спутнику не только не пришлось выполнить поручений, но не удалось даже видеться с местными властями и познакомиться с городом. Некоторые сведения о Хор-гамдзэ, о населении, торговле и административном делении Хорского округа Бадмажапов собрал лишь на обратном пути. Сведения эти не полны, конечно, но всё же могут дать некоторое понятие об этой интересной стране.

Хорский округ, или Хор-карна-шог, как его называют сами туземцы, граничит на востоке и юго-востоке с областью Ньярун, на юге -- с хошуном Таяк, ка юго-западе, западе и северо-западе -- с Дэргэ и, наконец, на севере и северо-востоке -- с кочевьями нголоков. Хор-карна-шог делится на пять хошунов: Кансар, Мансар, Бэрэ, Дэву и Дза-хог. Жители первых двух хошунов проживают частью в городе, частью в его окрестностях. Начальник хошуна Кансар, проживавший также в городе, был убит во время ссоры, перешедшей в вооруженное столкновение тибетцев двух городских хошунов, враждовавших между собой; результатом этих происшествий и явилась неурядица в городе. Большая часть обитателей этих двух хошунов живет оседло, и только незначительное число их ведет кочевой образ жизни, перенося свои черные банаги на севере в горах, и занимается исключительно скотоводством. В рассматриваемых двух хошунах считается до 1 400 семейств. Хошун Бэрэ, численностью в 550 семейств, состоит главным образом из кочевников, живущих в горах по левому берегу Ялун-цзяна; и наконец хошуны Дэву и Дза-хог, в числе от 1 200 до 1 300 семейств, живут частью оседло по обоим берегам Ялун-цзяна, вверх от Хор-гамдзэ, частью кочуют в горах, расположенных по его левому берегу.

Каждый хошун управляется своим хошунным начальником, не зависящим ни от кого, за исключением будто бы китайского чиновника, власть которого однако номинальна. Звание хошунного начальника наследственно.

Монастырь и город Хор-гамдзэ расположены среди лёссовых холмов, сбегающих от гор к левому берегу Ялун-цзяна. По словам тибетцев в монастыре считается по штату до 5 тыс. лам-желтошапочников, тогда как налицо их состоит не более половины. В этом числе значится, по показаниям одних, 18 хутухт, по показаниям же других -- 13. Храмы монастыря, повидимому, очень богаты, красивы, и некоторые из них имеют на кровлях небольшие золоченые "ганчжиры". Все монастырские постройки приличны и обнесены каменной стеной, имеющей в высоту до 4 аршин (3 м), при толщине в 2 фута (более 0,5 м); и обмазанной снаружи белой глиной.

Этому монастырю подчинены все вообще монастыри и кумирни округа Хор-карна-шог; число их достигает солидной цифры -- 60. Большая часть монастырей, расположенных в окрестности Хор-гамдзэ, населена ламами, исповедующими учение Цзонхавы; значительно-меньшая часть -- толков красного и так называемого гарчжива. Главный контингент лам, живущих в монастыре Хор-гамдзэ, состоит не только из уроженцев собственного округа; но среди них немало лам родом из Дэргэ, Ньяруна, Таяка и других мест Восточного Тибета.

В городе числится до 700 домов с населением в 2 500 человек, включающихся в состав двух упомянутых выше хошунов -- Кансар и Мансар. Из городских построек особенно выделяются два больших дома, принадлежащие начальникам этих хошунов. И здесь дома построены из дикого камня при посредстве глины и дерева, в два-три и более этажей, и обнесены высокими каменными стенами. В городе и окрестностях очень часто встречаются постройки китайской архитектуры; особенно много их в главном монастыре.

Помимо тибетцев, в городе проживают до 150 человек китайцев, принадлежащих главным образом торговцам и ремесленникам: кузнецам, оружейникам, серебряных дел мастерам, столярам, плотникам, портным и другим; постоянного местожительства они, однако, здесь не имеют, а разъезжают из Хор-гамдзэ по всему хорскому округу, имея для этой цели на руках паспорта из управления Цзун-и.

Всех китайских лавок в городе считается до 20, принадлежащих трем-четырем более или менее солидным фирмам, которые имеют здесь склады товаров, распространяемых среди тибетцев при посредстве пришлых со всех концов Китая бедняков-китайцев. Последние, являясь в Хор-гамдзэ без всяких средств, обращаются к богатым ламам, ссужающим им серебро по 14% в год, за порукой разбогатевших соотечественников тех, которые занимают деньги.

Китайский ямынь Цзун-и невелик; чиновник маленького ранга присылается сюда для "видимого" управления тибетцами на установленный срок согласно распоряжению сычуаньских властей. При чиновнике находится переводчик и конвой в шесть человек солдат.

Главное занятие тибетского городского населения Хор-гамдзэ -- земледелие, подспорьем которому является разведение свиней и кур, составляющих между прочим предмет торговли для местных или, точнее; коренных обитателей. Так как через Хор-гамдзэ проходит большая караванно-торговая дорога из Сы-чуани в Лхасу, по которой также провозят необходимые в обиходе кочевников предметы и в пределы обитателей северного сининского Кама, то среди хоргамдзэнцев и прилежащих к дороге поселян вообще хорского округа многие занимаются извозом. Первостатейным предметом, провозимым здесь в громадном количестве, является, конечно, кирпичный чай, которым почти ежедневно пополняются склады в Хор-гамдзэ, Чжэрку и других придорожных пунктах, откуда новые подрядчики грузят свои караваны для дальнейшего отправления.

1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   41