Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Монголия и Кам




страница24/41
Дата15.05.2017
Размер5.99 Mb.
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   41

В октябре, в ущелье Бар-чю, благодаря его довольно высокому поднятию над морем -- 3 980 м -- вместе с сильным падением температуры и большой облачностью стал чаще перепадать обледенелый дождь или крупа, а вершины гор укрывалиеь настоящим снегом. Невольно чувствовалось приближение зимы.

Между тем, в указанный тибетцами срок, была получена через Нанчин-Чжалбо бумага, в которой нас просили не переступать границу дэвашунской земли, так как из Лхасы будто бы получено было строжайшее приказание не пускать кого бы то ни было из европейцев в далайламские владения. За неисполнение же подобного распоряжения лхасские власти угрожали постам на проходах смертной казнью.

Я решил двинуться в Чамдо, где рассчитывал с китайцами выяснить шансы на дальнейшее движение к югу: вправе ли тибетцы задерживать наше движение по Каму, которое обеспечивалось экспедиции китайским паспортом, выданным из Цзун-ли-ямыня, и не окажут ли в этом должного содействия высшие чамдоские тибетские власти под давлением чиновников богдохана.

С плосковершинного здесь хребта Рокхильских гор, разграничивающих воды Бар-чю и Джи-чю, мы увидели в северо-восточной дали знакомую уже нам конусообразную вершину Гаик-ганри, в хребте Русского Географического общества, дивно блестевшую на солнце яркой белизной снега. В сторону Чамдо также высоко взгромоздились к небу остроконечные седые пики окраинных на юго-востоке вершин все того же хребта Вудвиль Рокхиля, на котором находились мы теперь. В соседстве с нами прыгали грациозные антилопы -- ада (pazella picticauda), а из птиц характерным представителем нагорья являлся камский жаворонок (Eremophila alpestris khamensis), который держался небольшими стайками и издавал однообразный пискливый звук.

С хребта караван экспедиции начал постепенно спускаться в очаровательную по красоте и богатую растительным и животным миром теснину речки Цатим, по которой движение затруднялось с одной стороны его девственными зарослями могучих елей и листвениц, с другой же -- присутствием высоких, узких карнизов, а ещё более -- сближенными до крайности отвесными боками ущелья. По дну каменного русла-дороги струилась во всю ширину её порядочная речка, с прозрачной и крайне студёной водой. В подобную теснину солнечные лучи заглядывают лишь на самое короткое время, а в её в высшей степени характерных боковых выемках, провалах и ответвлениях, исписанных между прочим громадными цветными мани, царят вечный мрак и холодная, пронизывающая сырость, свойственная большинству настоящих буддийских храмов. По счастью, в этой теснине, мы ни с кем из проезжих туземцев не встретились, иначе я не знаю, как бы мы вышли из неудобного положения при разъезде; но самым большим несчастьем, могущим обрушиться на долю случайных путников, следующих через эту теснину, бесспорно служит ливень, который в течение нескольких минут в состоянии превратить небольшую речонку в могучий временный поток и унести или уничтожить на своем пути все, что ни встретится.

За главной тесниной следуют второстепенные, иногда наподобие каменных ворот, чередующихся с многими карнизами и луговыми скатами. Дорога, или вернее тропа, часто открыто перебегает с одного берега речки на другой, порой же прячется в чаще леса, пока не минует места слияния речек Цатима и Бар-чю и не вступит на возвышенный полуостров, образуемый следующей стрелкой -- Бар-чю и Джи-чю, или Ному-чю, как она называется ниже. Только придя сюда, в урочище Цзедоси, мы могли свободнее вздохнуть и удобнее разместиться с караваном: здесь горизонт расширяется. С северо-запада на юго-восток проходит мягкая приветливая долина южного притока Меконга, воды которого имели в это время серовато-дымчатую окраску и с оглушительным шумом прыгали по каменистому, порожистому ложу, с пеной у гребней волн. С севера круто впадает сине-зеленая красавица Бар-чю, ещё более стремительно низвергаясь по валунным нагромождениям. От самой воды начинались густые заросли леса и кустарников, взбегающих на вершины приветливых гор; только местами встречались неприятные для глаз участки леса, погибшего от пожара. Ширина Ному-чю простирается от 20 до 30 сажен (от 40 до 60 м) при глубине в 15--20 футов (5--7 м). Со дна долины, по сторонам реки, встают каменные обрывистые берега, имеющие на вершинах последовательно расположенные террасы, засеваемые где повыше только ячменем, а пониже и пшеницей, так как абсолютная высота здесь значительно понизилась -- до 11 700 футов (3 570 м).

От туземцев мы уже знали, что в Чамдо ведут две дороги по обоим берегам Ному-чю, причём путь по правому берегу удобнее, и что в 5 верстах ниже по реке существует мост, по которому удобно переправиться на противоположный берег и по нему следовать к намеченной цели.
С таким расчетом, оставив место слияния рек, мы направились вниз по Ному-чю в сопровождении старшины. Пока шли по левому берегу до моста, все обстояло благополучно, но лишь только мы хотели вступить на него, как скрывавшиеся в овраге тибетцы быстро подбежали к мосту с противоположной стороны и приготовились стрелять в нас. Я через проводника спросил, в чем дело. Получив в ответ, что за мостом уже начинаются лхасские владения, куда лхасскими же властями не приказано пускать нас, я попытался было вызвать к себе для объяснения начальника стражи, но напрасно: на наш зов никто не явился. Зная, что по левому берегу также существует дорога в Чамдо, я оставил тибетцев в покое и направился дальше.

Не знаю, за что сочли туземцы нашу вторую уступку, но, думаю, не за великодушие, а за слабость, чему подтверждением может служить встреча с ними на другой день, 28 октября при селении Согторо. Здесь, на нашей последней дороге в Чамдо, я был ещё более удивлен неожиданно стеной вставшим передо мной тибетским отрядом, начальник которого Нинда-Гунчюк, подняв саблю, крикнул: "Стой, ни шагу дальше!.. Выслать переводчика!". Пока шли переговоры, тибетцы держали себя крайне вызывающе, то и дело бросая на сошки свои длинные фитильные ружья и прицеливаясь в нас. Отпустив переводчика, Гунчюк, охорашиваясь, стал прохаживаться впереди своих подчиненных и ободрять их.

От переводчика мы узнали, что тибетцы приготовились сейчас гнать нас, как собак, огнем своих ружей; на доводы же, приводимые переводчиком относительно того, кто мы, какие у нас паспорта и куда мы идем, Гунчюк совсем не отвечал, гордо отвернувшись от посредника.

Тем временем наш караван стянулся в одно место; гренадер Шадриков, сопровождавший первый эшелон, передал мне, что в него по дороге тибетцы бросали камнями, смеялись и злобно показывали рукой вперед, по направлению к засаде тибетцев. Теперь ещё больше стало ясным, с кем мы имеем дело, -- против нас, маленькой горсти русских людей, в глубине Тибета нежданно-негаданно восстали его обитатели, подстрекаемые ламами многочисленных монастырей, но главным образом Чамдо и его верховным представителем Пакпалой.

С большой поспешностью удалось счастливо сплотить свой караван и, заняв удобную позицию, очистить себе дорогу. Скоро стрелки вернее всякого китайского паспорта обеспечили лучший для нас исход дела. Тибетцы бросились бежать частью в селение, частью к реке, прикрываясь её обрывистыми берегами; часть же воинов засела в легком строении и продолжала стрелять в наш маленький отряд, перешедший теперь в наступление. Чтоб вполне обеспечить себе проход, нам пришлось поджечь постройку, занятую разбойниками, откуда они и стали выбегать группами и, поодиночке. В течение полуторачасовой перестрелки мы израсходовали 300-патронов. Тибетцы были рассеяны и, как впоследствии выяснилось, понесли тяжелые потери: убитыми 23 человека и тяжело и легко ранеными 17. Мы все, по великому счастью, уцелели.

По окончании стычки мы привели караван в порядок и решили скорее оставить это тяжелое по воспоминанию место, продолжая двигаться в прежнем направлении. Вскоре, поднявшись на высокий косогор и оглянувшись назад, мы увидели тибетцев, шедших с разных сторон к месту, где лежали их павшие в бою товарищи.

Выбирая более широкую часть, долины для своей остановки, мы принуждены были двигаться до сгущенных сумерок, когда, наконец, дали и себе и животным отдых. Но какой мог быть нам отдых, когда нравственное состояние было так потрясено.

На другой день ранним утром мы двинулись дальше. Вскоре на дороге показалась фигура тибетца, высланного к нам навстречу местным гембу в качестве проводника. По дороге тибетец стал нас уверять, что его маленький начальник -- гембу -- страшно скорбит о вчерашнем происшествии, тем более, что он ни в чем неповинен, так как с нами воевали другие тибетцы, они же все узнали о стычке только вечером, при паническом бегстве пострадавших воинов.

Общий характер долины Ному-чю оставался прежний; река капризно извивалась и местами совершенно терялась среди густых зарослей леса, но открытые террасовидные уступы левого берега в то же время давали возможность свободно следовать каравану и наблюдать впереди себя, по направлению к югу-востоку. Вскоре, на командующем скате, у заповедного леса, показалась кумирня Момда-гомба, и окаймляющее её с запада боковое ущельице, в котором был сосредоточен небольшой конный отряд тибетских воинов, очевидно, наблюдавших за нами. За полверсты до нашего прихода к ним тибетцы быстро исчезли.

У самой кумирни река Ному-чю описывает своим течением ещё более прихотливые зигзаги, что в связи с высокими каменными берегами, с их. выступами, карнизами и нишами представляло красивейший вид, от которого глаз не в состоянии был оторваться. Скат противоположного берега ютил, на стрелках ручьёв и небольших речек, обособленные домики -- фермы. Рамкой долины служили иглы хвойного леса, исчезавшего за ближайшими гребнями гор.

Невдалеке за кумирней Момда-гомба мы встретили трех нарядно одетых всадников, выехавших к нам из Чамдо для ведения дипломатических переговоров в качестве представителей местной тибетской администрации. Старший из них, в звании да-лама, высокий брюнет,- с черными проницательными глазами, был в тёмнокрасных одеждах и парадной шляпе, украшенной синим шариком. Через плечо этого чамдосца, подобно генеральской ленте, висела связка серебряных гау, а в левом ухе -- наградная массивная золцтая серьга, художественно отделанная бирюзой и кораллами. Двое других меньших чиновников доставляли его свиту. При встрече с нами чамдосцы тотчас сошли с своих богато убранных лошадей и вежливо приветствовали нас; мы ответили тем же. После этого да-лама стал просить меня не заходить в Чамдо, согласно будто бы желанию находившихся там лхасских чиновников, привезших из резиденции далай-ламы такого рода распоряжение. Умоляюще складывая руки и устремляя глаза к небу, да-лама продолжал настоятельно просить о том же. "Пожалейте мою голову", -- показывая пальцем на шею, повторял представитель чамдоской власти, и каждый раз, в ожидании перевода фразы, его испуганное лицо страшно бледнело. С своей стороны я выразил да-ламе большое удивление, что чамдоская администрация решила заговорить с нами позже, нежели следовало, иначе такого сложного недоразумения не могло бы произойти. Во всяком случае поступок тибетцев, действовавших по наущению главы великого монастыря и окрестных ему кумирен, переполненных монахами, послужит большим укором совести для того, кто благословил воинов поднять против нас оружие и кто теперь, потеряв голову, командировал его к нам для улаживания этого неприятного дела. На мои доводы хитрый чиновник ничего не ответил, и, чтобы не дать прочесть выражения своего лица, низко склонил голову. После этого я предложил чиновнику проследовать вниз по долине реки до места бивуака, где можно будет обстоятельнее выяснить этот тяжелый вопрос.

Селение Бэноп для экспедиции было последним, которого она могла достигнуть на пути по долине Ному-чю, так как, в конце концов, я уступил просьбе да-ламы, исходящей непосредственно из Лхасы.

2 ноября экспедиция вновь поднялась на хребет Вудвиль Рокхиля, в восточной, еще более величественной его части, где перевал Мо-ла, поднятый на 15 400 футов (4 700 м) над морем, открывает бесконечный лабиринт гор по всем направлениям. Командующими блестевшими на солнце вершинами того же Рокхильского хребта были снеговые вершины Моди и Зачжи, на которые, по словам нашего чамдосца-спутника, старейшие ламы их богатого монастыря часто обращают взоры, так как, при созерцании последних "чистых" ступеней земного мира, человек в состоянии скорее отрешиться от житейской суеты и приблизиться к познанию нирваны... Гребни гор по большей части состояли из обнаженных серых скал, бока же их в это осеннее время темнели зарослями леса, среди которого змейками извивались серебристые ленты многочисленных ручьев и речек, с шумом низвергавшихся в долину. При слиянии речек, там и сям, ютилось земледельческое население с своими обособленными или сгруппированными по нескольку вместе домиками, резко выделявшимися на золцтом фоне посохшей травянистой растительности. Очень крутой спуск затем вывел нас на речку Шопа, а эта последняя в ближайшее соседство кумирни того же имени -- Шопа-гомба, расположенной уже в долине Меконга, еще более богатой и еще более живописной и приветливой, нежели долина Ному-чю.

Многоводный Меконг стремительно несется по широкому (от 40 до 50 или даже до 60 сажен) (от 80 до 120 м) галечному руслу, обставленному желто-бурыми или буро-лиловыми песчаниковыми {Песчаники -- глинистый, твердый, мелкозернистый или с тонкими прожилками кварца. Такие песчаники встречаются и по низовьям второстепенных речек, впадающих в Меконг.} берегами. Его зеленовато-голубые волны, скрывающиеся зимой подо льдом лишь на самое ограниченное время, да и то в местах плавного течения, пестрят барашками, разбивающимися на порогах в мельчайшую водяную пыль, играющую на солице нежными цветами радуги. Местами же река катится величаво-спокойно и представляет собой стальную или зеркальную гладь, красиво отражающую прилежащие скалы и леса. Глубина верхнего Меконга, по определению туземцев, вариирует от 3 до 7--8 сажен (от 6 до 16 ж), а уровень -- от 7 до 20 футов (от 2 до 6 м).

Долина Меконга богата лесами. К прежним высокоствольным елям, лиственицам и древовидному можжевельнику здесь во множестве примешиваются рододендроны, береза, красная и белая рябина, акация, абрикосовые деревья, дикие яблони; кроме того несколько видов жимолости, барбарис, боярышник, ива и многие другие кустарники.

По части птиц, в ближайшем к бивуаку районе, помимо отмеченных на Бар-чю, добавляется кривоноска (Pomathorhinus gravivox), держащаяся в чаще кустарников и показывающаяся на глаза человеку лишь случайно, подобно бурой кустарнице, с которой она во многом и схожа; и ту и другую птичку не трудно пропустить совсем не замеченными. Далее следуют: серенькая скромная синичка (Proparus striaticollis) и очень красивый вьюрок (Carpodacus trifasciatus), никогда раньше мною также не наблюдавшиеся, обыкновенный краснокрылый стенолаз (Tichodroma muraria), пищуха Пржевальского (Sitta leucopsis Przewalskii), тёмный сарыч (Buteo plumipes) и сифаньская куропатка (Perdix sifanica). Все вообще птицы в это время были наряжены в прочную зимнюю одежду, и оба наши препаратора, Телешов и Maдаев, успели их собрать здесь около 50 экземпляров один лучше другого.

Тем временем посланный да-ламой из селения Бэноп в Чамдо успел прибыть сюда, доставив экспедиции купленное там продовольствие и кое-какие другие предметы, необходимые при сборах естественно-исторических коллекций.

Чамдо, которого нам таким образом видеть не удалось, представляет собой однако большой интерес, а потому здесь я привожу те сведения, которые мы добыли как от тибетцев, так и от китайцев, постоянно там живущих. Основан город Чамдо и его монастырь, говорят, давно, ещё во времена Ландарма-хана, то-есть в IX или X веке нашей эры {Хан Ландарма, то-есть хан Лан-скотина -- Юлиан отступник и гонитель буддизма -- вступил на престол, по одним данным, в 838-м году н. э., по другим -- в 899-м, 902-м или 914-м. Царствовал года три.}. Город представляет собой главный центр торговли в Каме; он расположен на стрелке при слиянии Меконга с его правым или южным притоком Ному-чю; через ту и другую реки имеются мосты, выводящие на сычуанскую и юнаньскую дороги.

Население Чамдо, за исключением монастыря, насчитывающего в своих стенах около 2 тыс. лам, достигает 5 тыс. человек обоего пола и состоит главным образом из тибетцев. Китайцев и дунган, проживающих в этом городе по службе и торговцев, считается не менее 500 человек, в том числе и 100 семейств китайцев, поженившихся на тибетках.

Как самый город, так и весь округ управляется главным ламой, перерожденцем Пакпала, получающим ежегодно от пекинского двора около 400 лан серебра и 54 куска шелковых материй в жалованье. Ближайшими помощниками этого великого перерожденца являются Даин-хамбо, ведающий монастырем, и три других светских больших чиновника, в ведении которых находятся город, земледельцы и кочевники. В давние времена, когда именно -- туземцы не помнят, вся земля, подведомственная Чамдо, была разделена по числу семейств земледельцев, по столько-то борозд на семью, и определено раз навсегда количество мер ячменя, причитающегося с каждой семьи. С тех пор число душ населения, конечно, изменилось, изменилось и число семейств, но подати с каждой семьи остались те же. И только в позднейшее время новая семья, отделившаяся от родителей, платит половину того, что взыскивается с родительской семьи.

Размер самой подати не одинаков: наибольшая степень -- это 20 мер ячменя, около 8 пудов (130 кг) весом, один баран, два ведра местной хлебной водки или две меры зерна; кроме того с семейства по полчжина масла с каждой души.

При взимании податей, конечно, происходит не мало злоупотреблений: так, состоятельный плательщик всегда может съездить в Чамдо и заплатить крупному начальнику небольшую взятку, взамен которой сн получает квитанцию в том, что уплатил всё, следуемое с него. Квитанцию эту он предъявляет сборщику податей; последний, зная отлично -- в чем дело, с него ничего уже не берет, а раскладывает недостающую сумму на остальных. Таким образом случается, что небогатые тибетцы платят вдвое или втрое более, нежели с них полагается.

Кочевники и те из жителей, которые земли не пашут, платят подати несколько иначе: с каждой головы крупного скота по пяти лан масла и три чашки чуры или сушеного творогу, а с каждых десяти баранов одну мерлушку. Все то, что причитается с отсутствующих, находящихся в отъезде или укочевавших в другой хошун, раскладывается на оставшихся налицо жителей. Количество подати с незапамятных времен одно и то же и взыскивается по стародавним спискам семейств, хранящимся в Чамдо.

Ламы, составляющие около 20% населения вообще в Тибете, а в чамдоском округе и более, разумеется, ничего не платят; только те из них, которые живут в селениях, вносят то или другое количество продуктов непосредственно в тот монастырь, в котором числятся.

Вся вообще подать, взимаемая сборщиками, идет на содержание многочисленных монастырей рассматриваемого округа и чиновников администрации. Кроме подати, в случае приезда в Чамдо чиновников из Лхасы для разбора какого-либо дела, все жители доставляют по три вьюка сена. Последнее доставляется и в монастыри по требованию лам, но это не обязательно.

Для управления китайским населением города Чамдо сюда на три года присылается из Чэн-ду-фу китайский гражданский чиновник лян-тай, которому вменяется в обязанность также следить не только за обитателями чамдоского округа, но и за ближайшими хошунами тибетцев вообще. Кроме того в Чамдо же проживает и военный китайский чиновник, вышеуказанный тун-лин, солдаты которого расквартированы по станциям, расположенным на большой лхасской дороге, для пересылки почты и конвоирования чиновников.

Китайская торговля, находящаяся в руках шаньсиских фирм, достигает солидной цифры в 500 тыс. лан в год. Торговцы привозят шелка, бумажные ткани и прочие предметы, необходимые в обиходе лам и кочевников. За свои товары они берут, кроме золцта и серебра, сырье, мускус, маральи рога и лекарственные травы.

В городе же китайцы забрали и все промыслы: мельничный, кузнечный, столярный, портняжный; там существуют заводы водочный и уксусный и несколько кухмистерских.

Во время нашего путешествия в Чамдоском районе глава этого великого и пользующегося большой славой монастыря, молодой 33-летний Пакпала, вел борьбу с местной тибетской администрацией или, иначе говоря, с своими подчиненными, выступившими вместе с престарелым отцом перерожденца ярыми обличителями его поведения, позорящего монастырь.

Малодушный, лицемерный Пакпала притворился, что хочет исправиться, и торжественно обещал избранным чиновникам оставить порочащий его образ жизии, объявив всем им о своем намерении отправиться в Лхасу, с целью замолить свои грехи. Обрадованный народ быстро собрал большую сумму денег и таким образом предоставил своему главе возможность с подобающей пышностью направиться в столицу Тибета -- Лхасу. Приехав в резиденцию далай-ламы, Пакпала стал не столько думать о молитве и раскаянии, сколько о том, каким бы образом приговорить к наказанию всех тех, кто осмелился осуждать его поступок. Приближенные далай-ламы за известную мзду помогли осуществлению его планов и повели дело так, что в Чамдо экстренно помчались судьи с заранее намеченными приговорами жестоких наказаний как для отца святителя, так и для трех главных чиновников округа. Престарелый отец перерожденца был мучительно казнен, чиновники же -- ослеплены и лишены всего их имущества. Подобные репрессалии готовились и другим видным чамдосцам; однако последние себя до этого не допустили и в одну ближайшую мрачную, глухую ночь, в числе 60 человек, бежали к нголокам, захватив с собой оружие, деньги и все важные бумаги-грамоты, хранившиеся в управлении.

Описанное событие, достоверно нами дознанное, случилось в Чамдо за полгода до нашего носещения этого округа, то-есть в начале лета 1900 года, когда недовольство народа достигло крайнего напряжения и когда чамдосцы во всех своих неудачах готовы были видеть наказание, ниспосылаемое свыше.

Слух о приближении русского отряда к Чамдо, в такое тревожное время, вызвал в обитателях этого округа опасение за новое испытание; всех больше появления русской экспедиции в чамдоский монастырь боялся конечно главный виновник скандала -- Пакпала, именем которого, но главным образом именем далай-ламы немногочисленные приверженцы чамдоского хутухты во главе с Даинхамбой успели собрать военный отряд, который и благословили сражаться до последней капли крови, чтобы только не впустить в свой округ пилинов -- иностранцев, могущих оглашением скандала с Пакпалой омрачить многовековую славу чамдоского монастыря. Начальство над отборными храбрыми воинами, охотно вызвавшимися охранять Чамдо от экспедиции, принял на себя известный своими боевыми качествами батырь Нинда-Гунчю.

Только после всего этого нам стала ясна настоящая причина того враждебного отношения, которое так ожесточенно было проявлено по отношению к экспедиции встреченным и на Н'ому-чю тибетцами.

Переправа экспедиции на трех плотах, специально для нее сооруженных по распоряжению да-ламы, была произведена вполне благополучно, и мы, познакомившись с левым прибрежьем Меконга, 15 ноября, в обществе да-ламы, адъютанта тун-лина и многочисленной их свиты, отправились в дальнейший путь, держа направление к северо-востоку -- к месту зимовки. До последней, по берегу речки Рэ-чю, левому притоку Меконга, было не более двадцати верст, тогда как по нашему маршруту, описавшему крутую дугу на север от этой речки, местами сдавленной скалами, вышло около пятидесяти.

С Меконга мы поднялись на крутой выступ массива, с двух сторон отвесно ниспадающего к долине этой реки и речки Рэ-чю; с вершины этого выступа, сложенного из бурого бескварцевого биотитового цератофира, я в последний раз любовался Меконгом, его меридиональной долиной, по дну которой темноголубой блестящей лентой картинно извивался этот многоводный данник Южно-Китайского моря. В северной части горизонта теснились угрюмые скалы, на юге река терялась в гигантских каменных воротах, за которыми в синеющей дали словно облака граничили с голубой полоской неба снеговая восточная окраина Рокхильского хребта и вершины более отдаленных Далайламских гор. Ближайший к нам сонм боковых скалистых отрогов темнел многочисленными складками сплошной заросли хвойного леса; ручьи и маленькие речки терялись на дне глубоких оврагов или второстепенных ущелий. У прибрежных террасовидных полян группировались серые домики тибетцев.

1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   41