Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Монах Варнава (Санин) собрание сочинений




страница9/11
Дата03.07.2017
Размер2.97 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Часть вторая
ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

или


ТОЧКА ВОЗВРАТА

В самый разгар производственного совещания холдинга, его генеральному директору Виталию Николаевичу Основину или, как я в дальнейшем, по привычке, буду называть своего давнего друга – Виталию70, позвонила жена.

Тон ее был такой, что он невольно вспомнил один непростой для них обоих случай, когда она попала в катастрофу, которая только чудесным образом в итоге оказалась без жертв.

То есть, просто аварией.

- Что там еще у тебя? – жестом извиняясь перед подчиненными, мол, дома что-то случилось, спросил он.

И услышал:

- Тут такое… такое… Одним словом – Сережа приехал!

- Ну так прекрасно, радоваться надо! – с недоумением сказал Виталий, узнав о приезде брата жены.

- Да нет… он… он… Я свозила его в клинику, показала самым лучшим врачам, и они сказали… Ой, я не могу долго говорить. Спешу, пока он на балконе сейчас курит. Приезжай – сам все увидишь!

Ничего не понимая, Виталий, благо, в свое время он был подполковником, и поэтому умел делать все четко и ясно, быстро решил основные вопросы.

Второстепенные поручил своему заместителю.71

Сел в машину.

Примчался домой.

И увидел…

Да, права оказалась жена!

Перед ним стоял до неузнаваемости изменившийся, с уменьшимся до размеров почти детского лицом, просто высохший, ее брат…

Совсем еще недавно - мужественный красавец.

Мастер спорта по акробатике.

Бывший офицер.

Бывший военный летчик.

Совершивший множество боевых вылетов.

Бывший…


Бывший…

Бывший…


А в настоящее время – сразу было видно: инвалид первой группы и безнадежно больной человек.

Одни глаза, как говорится, остались.

Те же самые.

Выразительные.

Большие.

Небесно-голубые.

Но такая сквозила в них боль и тоска.

Что горло у Виталия перехватило.

И он, проглотив горький комок, подумал:

«Ах, Сережка, Сережка! И как же это тебя угораздило…

Они обнялись.

Поздоровались.

Все тело Сергея мелко дрожало от слабости.

Виталий помог дойти ему до дивана.

Сесть…

Устроился рядом.



Приказал себе немедленно взять себя в руки.

Помолился, как всегда перед началом любого разговора.

И, словно ни в чем не бывало, стал расспрашивать: как дорога? что дома? чем теперь радуют авиаконструкторы летчиков?

Сергей несколько удивленно слушая его, отвечал.

Наконец, не выдержал и сказал:

- Ты что… это все – серьезно?

- Конечно. Ты же прекрасно знаешь, что меня всегда интересовала твоя работа. А в чем собственно дело? – вопросительно взглянул на него – и снова не без труда справился с комком в горле - Виталий.

- Да так… - уклончиво пробормотал Сергей, но, очевидно вспомнив, что с мужем сестры нужно всегда говорить прямо, сказал: - Ты первый человек за последнее время, который, вроде бы, как…

- Вроде бы, что?

- Ну, одним словом, не жалеет меня!

- А чего тебя жалеть?

- Как это чего? Ведь умру.

- Ну и что? – невозмутимо пожал плечами Виталий. - Нет на Земле бессмертных людей. Все умрем. С одной только разницей – кто раньше, а кто попозже…

- Постой… погоди… ты - шутишь?

- А с какой стати это я должен шутить?

- Но ведь я же уйду совсем скоро… Гораздо раньше тебя!

- Это еще не факт, - возразил Виталий. - Бывает и кирпичи с крыши падают. И не все аварии заканчиваются без жертв. Другое дело, что я…

«Говорить сразу или сначала как следует подготовить? – остановившись на полуслове, подумал он и оборвав сам себя: - Когда готовить – нет у него уже для этого времени!»

Продолжил:

- … уповаю на то, что пойду к Богу. Во всяком случае, делаю сейчас для этого все, что только могу. Еще при жизни стараюсь быть верным Ему и исполнять все, что Он заповедовал. А если не получается – каяться. Поэтому-то, уповая, конечно, исключительно на Его милость, надеюсь, что и после жизни пойду к Нему. А вот куда пойдешь ты? Вот в чем вопрос… Вот о чем думать надо! Тем более тебе, сейчас. Когда счет уже, возможно, не на месяцы, а на недели.

Сказав все это, Виталий решительно встал.

И отправился успокаивать жену.

Оставив Сергея одного.

У того, действительно, не осталось уже много времени на долгие размышления.

К тому же, он был военным летчиком.

И умел принимать решение не то, чтобы за секунды, а порой даже за доли мгновения.

Когда вечером они снова остались наедине с Виталием, он сказал:

- Я летчик и лучше других знаю, что такое точка невозврата. Поэтому ты был прав. Все земное, действительно мишура. А то, что сказал ты… Ты, Виталька, ты! Другого бы я просто не стал слушать… В общем, так. Решено. Я тоже пойду к Богу.

- Ну вот и договорились! – обнял его за плечи Виталий, и хотя ему вдруг показалось, что тело Сергея перестало мелко дрожать, решил: – Завтра положу тебя в клинику. Полежишь там недельку. Окрепнешь немного. А я тем временем договорюсь с батюшкой. С докторами, чтоб отпустили на полдня. И отвезу тебя на исповедь и причастие в храм!

Но уже через три дня Виталию позвонил сам лечащий врач.

«Неужели я не рассчитал и уже всё - поздно?» – похолодел он.

Но тот каким-то слегка странным голосом сказал, что Виталий Николаевич может приезжать и забирать своего родственника.

Теряясь в догадках, Виталий немедленно приехал в клинику.

В просторной одноместной палате, куда поместил он Сергея, было несколько чем-то не на шутку озадаченных врачей.

Как сразу понял Виталий – здесь проходил, точнее, уже заканчивался целый консилиум.

- Вот, - кивнув на людей в белых халатах, сказал ему брат сестры. – Не хотят меня здесь больше держать. Как говорится в таких случаях, чтобы не увеличивать процент смертности в клинике, выписывают домой…

Он перевел свои небесно-голубые глаза на врачей и чуть дрогнувшим голосом спросил уже их, показывая при этом на свои, командирские часы:

- Ребята, скажите прямо: сколько мне еще осталось? Вы что – отпускаете меня умирать?

- Нет – жить! - ответил ему главный врач и развел руками: - Мы сами не можем понять, как это случилось. У нас есть атлас ваших раковых клеток. Но они почему-то перестали быть похожими на раковые… Одним словом, вы совершенно здоровы!

Сергей недоверчиво посмотрел на него, на врачей.

Потом перевел взгляд на Виталия.

Ожидая, а что скажет он – всегда умеющий говорить честно и прямо.

И вот тут у Виталия действительно основательно перехватило в горле.

Он молча стоял и ничего не мог сказать.

Понимая лишь то, что Господь уже за одно только решительное намерение Сергея пойти к Нему, сотворил здесь такое чудо.

«Пора бы давно привыкнуть к чудесам, - отчитывая себя за чисто человеческую слабость, подумал он и в кои-то веки тут же нашел себе оправдание: - Но разве к ним можно привыкнуть?..»


КЛЮЧИ ОТ …ЧУДА

У каждого наверняка в жизни был хотя бы один случай, который, если проанализировать его честно и непредвзято, является самым что ни на есть – настоящим чудом.

Так и с Виталием.

Однажды ему впервые пришлось задуматься о том, что есть нечто такое, чего нельзя объяснить земными привычными мерками, опытом всех наук и законами логики.

Хотя поначалу было совсем не до размышлений.

Потерял он тогда ключи.

Большую такую связку.

Домашние.

От гаража.

И, в том числе, от рабочего сейфа.

В котором хранились срочные, важные документы.

Где?


Как?

Когда?


Попробуй определи…

Ведь был он с утра на ранней Литургии - а как не быть в праздник Преображения Господня? - в храме.

Потом на работе.

Затем в магазинах.

На рынке…

Проще сказать, где он только в тот дождливый – дворники без устали работали всю дорогу – день только не был!

Но вот, наконец, подъехал к дому.

Взял из багажника полные сумки.

Быстрым шагом – чтобы не промокнуть - подошел к подъезду.

Захотел магнитным ключом открыть подъездную дверь.

Туда-сюда, а его нет!

Точнее, всей связки…

Проверил все карманы, сумки.

Обшарил салон машины.

Нигде нет!

Если бы где выпал, так ощутил бы или услышал.

Ведь один только ключ от сейфа огромный – специально такой подбирал.

А вместе с остальными – вообще тяжелая звонкая связка.

Но факт оставался фактом.

Зацепился, наверное, одним из ключей за что-то.

И все они упали на что-нибудь мягкое…

Пришлось Виталию, горячо молясь по дороге Богу, Пресвятой Богородице и Иоанну-воину, ехать обратно.

На работу…

В храм…


По магазинам…

На рынок…

Все осмотреть.

И ни с чем возвращаться домой.

Куда, к счастью уже вернулась жена.

Поговорили с ней.

Делать нечего – нужно опять ехать на работу, взламывать сейф и ставить новый замок.

Виталий вышел из дома.

Сел в машину.

Включил зажигание.

И – что такое?..

Глазам своим не поверил.

Выбежал из машины.

Но точно: лежит, прижатая к лобовому стеклу вся связка потерянных им ключей!

Кто положил их сюда?

Как?


Откуда?

Теряясь в догадках, он попытался объяснить все законами строгой логики…

Опытом всех известных ему наук, кандидатом одной из которых он стал еще будучи офицером - военным ученым.

То есть, земными привычными мерками.

И не сумел.

Ни тогда, ни потом.

Когда рассказывал мне эту историю.

И показал те самые, нашедшиеся самым, что ни на есть, чудесным образом, ключи.

Которые, как оказалось, были совсем не простыми.

Потому что помогли приоткрыть ему то, над чем он до этого никогда всерьез не задумывался!


ПЕРВЫЙ ШАГ

Это было в те годы, когда вера была еще не то, чтобы совсем разрешена.

Но уже и не под строгим запретом.

Виталий был тогда офицером.

Подошел к нему как-то сослуживец и попросил:

- Помоги ненадолго отлучиться. Прикрой от начальства, если что!

- Ладно, - правда, не сразу, но согласился Виталий. – Но только с условием. Я напишу тебе одну короткую молитву. И ты захватишь ее с собой.

- Да хоть десять! – охотно пообещал сослуживец.

Взял листочек.

Уехал.


И все обошлось, как нельзя лучше.

Во время построения личного состава его отсутствие удалось скрыть.

Он съездил куда надо.

Вернулся.

Но – что такое?..

День молчит.

Два.

Будто размышляет над чем-то.



Или сердится на кого…

- Ну как съездил? – спросил у него тогда Виталий - сам.

И вот что услышал.

- Да поначалу все было хорошо. И даже немного лучше. Но вдруг смотрю – обгоняет нас машина, и водитель знаками показывает, что у меня что-то неладное с задним колесом. Останавливаюсь. Гляжу – и точно! Резина горит. Заклинило заднюю полуось. Сел в кабину, не знаю, что делать. Март - все же не май. Да и ночь уже на пороге. А – ни тебе автомобильного магазина поблизости. Ни мастерских. Машины на этой новой военной – ее ведь пока не все еще знают, дороге – в редкость. Даже не знаю, откуда та вдруг взялась. Полез за чем-то в карман – а там твой листочек с молитвой. Прочитал я ее. Не буду скрывать – машинально. И тут – глазам своим не поверил – подходит мужик. Там как раз деревня была вдали. Сразу видно, что деревенский. «Чё сидишь?» - спрашивает. Я объяснил ему, что и как. А он: «Так поехали со мной. У меня тут рядом гараж. Помогу!» Денег у меня с собой было в обрез. Думаю: вдруг не хватит? Спрашиваю, сколько он за эту помощь возьмет. А он: «Да дашь сто рублей и ладно!» Смотрю на него: «Шутит он или серьезно?» Но нет, как оказалось, совсем не шутил. Доползли мы потихоньку до его гаража. Отремонтировались, считай, что задаром. И – я дальше поехал!

- Помогла, стало быть, молитва? – радостно уточнил Виталий.

- Сам до сих пор не знаю… - признался сослуживец. – Хотя очень хочу понять!

И протянул листок:

- Вот. Забирай обратно!

- Что – возвращаешь за ненадобностью? – сразу нахмурившись, уточнил Виталий.

И услышал то, чего уже никак не ожидал от сослуживца.

- Да нет, - сказал тот и, заметив идущего мимо политработника, заговорщицки подмигнул: - Просто я ее себе уже переписал! Так что если что – снова прикроешь!
ТОТ САМЫЙ СЛУЧАЙ

«Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста и сохрани мя от всякого зла!»

Эту молитву, дала Виталию бабушка.

Еще в раннем детстве.

Тогда она казалась ему очень длинной и невероятно трудной.

Столько новых и непривычно звучащих было в ней слов!

Но тем не менее, запомнилась навсегда.

Как и совет бабушки читать ее во всех трудных и опасных случаях в жизни.

Придя к сознательной вере уже взрослым, Виталий на собственном опыте не раз и не два убедился, как действительно помогает эта молитва.

Ставшая теперь для него совсем короткой и легкой.

Время от времени от советовал читать ее и другим.

Когда те отправлялись в сопряженные со сложностями поездки.

Поначалу, когда вера была под запретом, а он все-таки был офицером в закрытом военном институте, это приходилось делать изредка, тайно.

А потом, к счастью, открыто и часто.

Так, однажды, уже по привычке, дал он ее перед отъездом и, гостившим пару недель у них дома, двум девушкам.

Одна из них была родственницей его жены.

А другая ее подругой.

Зашли те в вагон.

Виталий, как мог, о них позаботился, сам покупая билеты.

Фирменный поезд.

Чистенькое купе.

Все полки уже застелены.

Причем, две из них – совершенно свободные.

До отправления – всего две минуты.

Может, и не займет никто?

А то как ведь порой бывает.

И тесно.

И шумно.


Так, что поездка – а ехать им было почти двое суток - становится каторгой.

А тут, судя по всему, и правда, никого больше не будет!

По крайней мере целых три с половиной часа – до первой, после Москвы, остановки.

Но этим надеждам не суждено было сбыться.

В самые последние мгновения, когда поезд уже тронулся, в купе шумно ввалились два подвыпивших молодых мужчины.

С тюремными – как они сразу заметили – наколками на руках.

И лицами, в которых мало что оставалось человеческого…

Увидев девушек, они несказанно обрадовались.

Тут же стали знакомиться.

Назвав свои, больше похожие на клички, имена.

Обожгли опешивших девушек жесткими, как металл на морозе, взглядами.

И те, словно под гипнозом, вынуждены были пролепетать, отвечая на вопрос, как их зовут…

А непрошенные попутчики, тем временем, раскрыли свой чемодан, который, как с ужасом увидели девушки, был доверху забит бутылками водки.

Поставили на столик пару тощих пакетов с закуской.

И один из них, как об уже решенном, сказал:

- Всю ночь будем сегодня пить, гулять, веселиться.

- Ага! Как на свадьбе! – оскаливая редкие зубы, поддакнул второй.

- А надумаете кому пожаловаться, - грозно предупредил первый. - Так выпьем все это – на ваших поминках!

- Ага! У нас проводница, милиция – все схвачено! – снова добавил второй.

И показал толстую пачку денег.

- Сидите здесь. Мы - в вагон ресторан туда и обратно, за шампанским с конфетами,- боясь даже пошевелиться, слышали насмерть перепуганные девушки.

- Ага! А то ведь не думали, что нас ждет женское общество!

Дверь купе с лязгом захлопнулась.

Девушки переглянулись.

- Что делать?

- А я почем знаю…

- Одно ясно - от этих так просто не отвязаться. Может, и правда милицию через проводницу вызвать?

- Ты что – забыла, что они нам сказали?

- Да помню-помню… Такие не шутят! И поезд, как нарочно, уже ход набрал… А то бы могли еще выпрыгнуть.

- Слушай, а ведь это идея! Давай мы вещички наши прихватим, стоп-кран сорвем, и…

- А если эти как раз в тот момент в тамбур войдут?.. Представляешь, что тогда будет?

- Одно знаю – живой я им все равно не дамся!

- Я тоже…

- Что же тогда нам делать?.. Что делать?..

- Как что – молитву читать!

- Какую еще молитву?

- Ну, которую нам Виталий дал!

- Думаешь, поможет?

- А ты что – не слышала, как он перед этим рассказывала, сколько раз она другим в опасностях помогала?

- Ой, давай тогда и мы тоже попробуем! Все равно нам ничего другого не остается…

Родственница жены Виталия покопалась в сумочке, достала аккуратно сложенный листок.

И девушки, склонившись над ним, сначала в два голоса, затем попеременно, и, наконец, когда выучили текст наизусть, каждая про себя принялись молиться:

«Огради нас, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста и сохрани нас от всякого зла!»

Время шло.

Попутчики почему-то не спешили возвращаться.

Ободренные этим, они молились…

Молились…

И когда снова, как перед отправлением поезда, появилась надежда, что их, может, уже и вовсе не будет…

Дверь еще шире, чем прежде, распахнулась.

И вновь появились эти двое…

Еще более пьяные.

Возбужденные.

Но…

От радости девушки отказывались верить собственным ушам, когда попутчики сообщили о цели своего прихода.



- У нас там, в вагоне уже перед самым перед рестораном, старые знакомые вдруг нашлись. Целой компанией, в двух купе едут, - снимая с полки свой чемодан, сказал первый. - Так что мы поменялись местами с их соседями – там прямо настоящий детсад.

- Ага! С зоопарком! – ухмыльнулся другой.

- Так что удаляемся, попрощавшись!

- Ага! Как говорится – рыба ищет где глубже, а человек – где веселее!

Страшные попутчики так спешно удалились, что на этот раз даже забыли закрыть дверь.

За окном в коридоре мелькали столбы…

Деревья…

Разноцветные дачные дома…

Девушки как завороженные смотрели на них.

Наконец, словно по команде, очнулись.

- Ты что-нибудь понимаешь? С каким еще зоопарком?! – недоуменно спросила подруга родственницы жены Виталия.

- Да какая разница! – отмахнулась та. - Главное, что это ведь молитва сейчас помогла! Ты представляешь – и нам тоже!

Девушки переглянулись и каждая явственно почувствовала, что они сейчас словно бы не одни…

А, как и сказано в Евангелии, что когда двое или трое встанут на молитву, то с ними будет сам Христос, рядом был Он – Спаситель!..

Потом они признаются в этом одна другой.

А тогда…


Тогда вскоре в купе вошла молодая семейная пара с тремя – мал мала меньше - детьми.

Большой – совершенно смирной, как первым делом, извиняясь, предупредили, они - собакой в наморднике..

И клеткой с попугаем.

В купе сразу же стало хлопотно.

Шумно.

Тесно.


Но зато до самого конца долгого пути – безопасно.

И – необыкновенно спокойно!


ГРОМКИЙ УХОД

или


ОСВЯЩЕНИЕ КВАРТИИРЫ

Жил я одно время в большой, построенной по элитным проектам, квартире, в которой, как сказали соседи, всякое до меня бывало.

Пили.

Курили.


Причем, не только сигареты.

Но кое-что и покрепче.

Блудили.

Сквернословили.

Дрались.

И при том, считая почему-то это обязательным занятием для интеллигенции, к каковой бывшие хозяева причисляли себя, ища своим собственным разумом истину.

Причем шли они к ней не в широко открытые для всех благоразумных людей двери парадного подъезда, а - с черного входа!

То есть, изучая бесконечно далекие от подлинной Истины книги Рериха и Блаватской.

Магию.

Почему-то разделяя ее на белую и черную.



Йогу.

С утра безоговорочно доверяя астрологическим прогнозам, хотя те постоянно не сбывались.

А вечером занимаясь спиритизмом.

Наконец, приглашая в гости известных экстрасенсов, иными словами, матерых колдунов и специалистов по НЛО…

Прожил я совсем немного в этой квартире.

И, несмотря на то, что потолки у нее, не в пример панельным домам, были высокими, вскоре она стала давить на меня.

Какой-то необъяснимой человеческими словами тяжестью.

Неуютно в ней стало жить.

По временам просто жутко.

К тому же, появившаяся в самый первый день какая-то непонятная морзянка, которую я поначалу принял за неполадки в батареях отопления, быстро доказала, что ее суть не из разряда случайностей.

Зарождаясь где-то внутри стен, она перебегала из угла в угол, становилась все громче, громче, словно настойчиво приглашая к общению.

А потом и вовсе вышел невероятный случай.

Читал я псалтирь.

Закончил очередную 16-ю кафизму.

За которой начиналась следующая, точнее – большой 118-й псалом.

«Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем.»

Святые старцы говорят, что бесы вообще не выносят, когда читают псалтирь.

Их словно попаляет тогда огнем.

Даже если человек не до конца понимает значения некоторых слов и целых стихов - зато они все прекрасно понимают.

И бегут, как от огня, когда читают все псалмы.

Но этот – особенно.

И наверняка на то у них имеются свои, весьма серьезные основания.

Оставил я тогда книгу раскрытой.

С закладкой посередине.

Заперев ключом входную дверь, ненадолго вышел.

Вернулся.

Подошел к столу.

Что такое?!

Окна закрыты.

Сквозняков нет.

А псалтирь… раскрыта уже на 18-й кафизме.

Несколько страниц (ну ладно бы одна – хотя и это было невозможно, к тому же, как объяснить тогда перемещение закладки?) оказались словно бы перевернутыми чьей-то рукой…

И морзянка, словно издеваясь:

«Тра-тата… тра-тататата… Отзовись!»

Ну нет!

Рассказал я обо всем этом священнику.



И тот пообещал прямо же завтра прийти, благо он жил неподалеку, и освятить эту квартиру.

Но – на следующий день не пришел.

Так же как и на второй.

Правда, позвонив поздно вечером, твердо сказал:

- Утром, что б ни случилось – ждите!

Успокоенный я лег спать.

Кое-как уснул под морзянку.

И – проснулся от страшного грохота на кухне.

Вбежал туда.

А там, надо сразу сказать – большая деревянная хлебница на стене, что от прежних хозяев осталась, висела.

С наставленными на нее красивыми стеклянными и металлическими баночками со специями.

Включил свет.

Гляжу…

А она - на полу.



И все специи, перемешавшись одна с другой, тоже.

Но главное – четыре дюбеля-гвозди, которыми хлебница основательно прикреплялась к стене, словно ножом срезаны!

И опять – ладно бы один…

Но ведь одновременно все сразу!

Смел я веником в совок осколки, перец, корицу, тмин и что там еще было.

Лег снова на диван.

И до-олго еще в ушах тот грохот стоял.

Пока я не вспомнил, на что именно он похож.

Так, в ожесточении уходя, хлопают изо всех сил дверью...

А наутро пришел священник.

Освятил квартиру.

После этого я рассказал ему про морзянку, которая, кстати, потом совершенно исчезла, про хлебницу…

Предложил:

- Если не верите, пойдемте на кухню и увидите все своими глазами!

Выслушал меня батюшка.

Сказал:


- Почему это не верю? Верю.

И добавил:

- Я ведь и сам сюда еле-еле добрался…

Он не стал уточнять в деталях, что именно целых два дня, да, судя по всему, и в это утро мешало ему прийти освятить квартиру.

Но я ему тоже сразу поверил.

И не только потому, что он был священником…72


ПЕРЕД ИСПОВЕДЬЮ

Валерий Петрович готовился к исповеди.

С вечера перед тем, как наутро пойти в храм.

Собственно, подготовка к ней началась еще раньше.

Когда он, согрешив даже в малом, сокрушался об этом всем сердцем и каялся перед Богом.

Но тут уже начиналась непосредственное приготовление к таинству.

По собственному опыту Валерий Петрович хорошо знал: если загодя не выпишешь на бумагу все свои грехи, то когда подойдешь к аналою – сразу, большую половину их, точно ветром из памяти выметет.

И он аккуратно, чтобы еще до начала исповеди не согрешить небрежением, ибо, как говорит Писание, проклят всяк творящий небрежно дела Господни – а нарисовать вкривь и вкось крест разве не глумление над великой Святыней? – нарисовал православный восьмиконечный крест.

Под ним написал:

«Согрешил и каюсь.»

И затем стал перечислять все те грехи, которые совершил после последней исповеди.

Не внося сюда, разумеется, те, в которых уже исповедовался, и больше не повторял.

Не подробно выписывал.

Если священник вдруг попросит уточнить – тогда, конечно, расскажет все, как было, в деталях.

А писал кратко, одним словом:

Гордынею.

Тщеславием.

Осуждением.

Блудными воззрениями.

Сребролюбием.

Празднословием.

Ложью.


Ленью…

Главное – не просто механически читать все это потом.

А с болезненным сокрушением сердца, ощущением своего падения, собственной нищеты духовной, надеждой на милосердие Божие и твердым намерением не повторять их впредь.

Не всегда, к сожалению, удается немедленно после исповеди избавиться от названного, даже с самыми искренними слезами, греха.

Выработанные за целые годы, порой еще с детства, навыки их совершения прочно укоренились в душе.

Во время исповеди грех отпускается Господом.

Но корень, частенько, остается.

По нашей беспечности, малодушию, нерадению, невнимательностью и отсутствию твердой решимости порвать с ним.

И – чуть зазеваешься, ослабишь внимание за собой – дает новый, иной раз еще более крупный побег.

Взять ту же гордыню.

То есть, уже одну только мысль о том, что мы что-то можем без Бога.

Не говоря уже о делах.

Как то:

Непокорность Закону Божию и Церкви.



Презрение ближнего.

Предпочтение себя всем.

Постоянное «ячество»: я сказал, я сделаю, я уверен. Я… я… я…

Потеря любви к Богу и ближнему.

За которыми нередко следуют ложная философия, ереси, безбожие.

И, как следствие – смерть души.

Многие просто не замечают в себе эту гордыню.

Более того, уверены в том, что чего-чего, а ее у них просто нет.

Хотя одно это уже является самым ярким доказательством того, что она как раз-то и есть!

Вот что страшно…

Ведь мало того, что, как говорят святые, она является матерью всех остальных пороков.

Но и словно скалой загораживает вход в блаженную Вечность!

За, самыми тяжкими, в том числе, и, так называемыми, смертными, грехами шли, на первый взгляд, казалось бы, более мелкие грехи.

Нарушение постных дней – среды и пятницы.

Сокращение (а ведь не так давно писалось – теперь страшно даже подумать! - оставление) обязательного для каждого православного человека утреннего и вечернего молитвенного правила.

Скупость.

Лесть.

Человекоугодие.



Хвастовство.

Не желание уступить и помочь ближнему.

Наоборот – принятие гневных помыслов, раздражение, вспыльчивость, споры, ссоры, срывание на крик…

Дальше шло еще много-много грехов.

Вроде, уже совсем не существенных.

Хотя…


Какая разница, как он читал в духовной книге, один большой камень или мешок песка потянут тебя на дно морское?

И потом, одно дело морское, пусть самое черное и глубокое, дно, и совсем другое – адская бездна!

Поэтому Валерий Петрович писал…

Писал…73

Наконец, в самом низу, добавил, чтобы тоже не забыть сказать:

«Каюсь и, с Божьей помощью, постараюсь следить за собой, бороться с грехами, исправиться и принести достойные плоды покаяния.»

Взглянул после этого на полностью исписанный мелким почерком с обеих сторон листок бумаги.

Покачал головой.

Надо же, какую страшной сетью вновь опутала его вражья рать.

Да и сам он – чего все валить на одних бесов? - не меньше их «преуспел» в этом.

Слава Богу, что, после того, как Христос взошел на спасительный Крест и пригвоздил к нему все наши грехи, для каждого человека сделано все, чтобы эта сеть разорвалась, и он вырвался на свободу.

Валерию Петровиче - назавтра оставалось только поехать в храм.

Подойти к аналою.

Встать перед Крестом и Евангелием.

Понимая, что будет исповедоваться сейчас не священнику, который является лишь свидетелем, а – самому Богу.

И…

Но сначала, как не без тревоги глядя на листок, думал он, нужно было еще дожить до этого, желанного – завтра!


ИСПОВЕДЬ

Постучался я к Богу.

«Кто там?»

- Я - пришедший покаяться в храм,

Лицемер, вор, убийца, гордец,

Маловерный лукавый подлец,

Лжец, обидчик, болтун, клеветник,

Сребролюбец, злослов и блудник...

Для такого – лишь ад впереди,

Я ведь грешен насквозь! Что?..

«Входи!»
МИГ И ВЕЧНОСТЬ

Виктория пришла первый раз в храм, на исповедь.

Подруга ей говорила-говорила, что одно, как она делала это до сих пор, каяться перед Богом дома.

И совершенно другое – когда это происходит во время совершения таинства исповеди.

- А в чем разница? – недоумевая, спросила Виктория.

Подруга попыталась ответить.

Что уже по одним только ощущениям, которые трудно передать человеческим языком, одно отличается от другого как… небо от земли!

- Да что я тебе все буду объяснять на словах? Сходи сама и поймешь! – в конце концов сказала она Виктории.

И та пошла.

Забежала в храм, как предполагала на несколько минут.

Но там шла служба.

И к священнику, который, стоя у аналоя, исповедовал подходящих, была такая огромная очередь, что до него и за час не дойдешь.

«А то и больше! И чего они так все тянут?»- мысленно уточнила Виктория, с раздражением видя, что некоторые люди очень долго исповедуют свои грехи.

Одни называли их по памяти.

Другие читали по бумажке.

«Потом надо будет и мне написать!» - решила Виктория, чувствуя, что уже сейчас позабыла многое из того, в чем хотела покаяться Богу.

А что же будет, когда подойдет ее очередь?

Очередь продвигалась невероятно долго и медленно.

В храме было тесно и душно.

Рядом стоял большой подсвечник со множеством горящих свечей.

И Виктории, в длинной шубе и меховой шапке, от этого вскоре стало совсем нестерпимо.

Самым большим ее желанием вскоре было: уйти.

И прийти как-нибудь в другой раз, когда будет поменьше народу.

Она бы так и сделала.

Но…

«Да что это я? – вдруг подумалось ей. – Всего час, ну два… пусть даже три не могу потерпеть. А что они перед вечностью – миг! И если больше не будет такой возможности… какая тогда она для меня наступит, эта вечность? С моими абортами… изменой мужу… чего тут и этого, особенно стыдного для женщин греха таить – сквернословием. А еще - осуждением всех и вся, постоянной ложью?! Родителей не почитала… Детей пока к Богу не повела. А подруга ведь говорила, что с нас, матерей, спросится на Страшном Суде не то, как мы кормили их и одевали, а научили ли вере… К тому же, кроме этого, я никогда не постилась, не молилась, как надо. В храм не ходила… И все это Господь простит мне здесь и сейчас! Счастье-то…счастье какое! Да ради этого можно терпеть не то что каких-то там несколько часов, но и - всю жизнь! Ведь и она что перед Вечностью – тоже миг!»



Ярко горели свечи.

Виктория терпеливо продолжала стоять, дожидаясь своей очереди.

Перед иконой, как только теперь она заметила, Пресвятой Богородицы.

Потом перешла дальше, где было уже не так жарко.

Еще дальше…

Там даже потянуло свежестью из приоткрытого окна.

Она стояла…

Стояла…


И уже больше не возмущалась, видя, как подолгу не отходят от аналоя некоторые люди.

А – радовалась за них!


ПОСЛЕ ИСПОВЕДИ

Вышел человек из храма.

Подставил лицо яркому солнцу.

Хорошо!


Легко…

Будто тяжкое иго с себя сбросил.

Не он, конечно, - Господь!

Все уже понимал человек.

Не первый раз исповедовался.

Прошел он к белой церковной печке, которая, как хорошо он знал, была расположена в глубине двора.

В ней алтарники сжигали записки и все то, что становилось ненужным после очередной службы.

Вот и сейчас в ней еще догорал огонь.

Достал из кармана записку, по которой перечислял свои многочисленные грехи.

Бросил в печь.

И, так как она не торопилась загораться, пододвинул ее ближе к огню.

Еще ближе…

Еще…

Бумажка вспыхнула столь неожиданно, что человек не успел вовремя отдернуть руку.



Подул он на обожженный палец.

Посмотрел на него:

«Ничего, до вечера заживет!»

И с ужасом вдруг подумал.

А если бы он не исповедовал эти грехи сейчас…

И, нераскаянным, ушел из жизни…

То каково было бы его бедной душе тогда?

Вместе с ними - в геене огненной?!

И не до вечера, а - навечно!
***

Дай, Бог, услышав третьих петухов,

Дойти до покаянного итога,

И получить прощение грехов,

И – возлюбить еще сильнее Бога!
ФОТО НА ПАМЯТЬ

Приехала в монастырь экскурсия.

Женский.

Старинный.

Игуменьи как раз тогда не было в обители.

И поэтому паломники действовали самостоятельно.

Что, собственно, и не возбранялось.

Разумеется, до определенных пределов.

Собор был открыт.

Они с благоговением перекрестившись у входа, вошли в него.

Приложились к чудотворной иконе.

Ко святым мощам.

Помолились.

И тут одна фреска Марии Египетской в пустыне, так поразила надевшую при входе в монастырь поверх джинсов длинную грубую юбку, красивую девушку, что она никак не могла отойти от нее.

Даже когда все уже стали возвращаться в автобус.

Ну не могла она оторвать от нее глаз, которые были переполнены капающими на мраморный пол слезами.

Экскурсовод стала уже строго торопить ее.

И тогда она попросила мужчину у которого был фотоаппарат, и который охотно снимал на него всех желающих, сфотографировать эту фреску.

На память.

Но тот неожиданно… отказался:

- Простите, но без благословения настоятеля я не могу.

- Пожалуйста! - принялась уговаривать его немало удивленная тем, что ей – и отказывают?! - девушка.

- Нет-нет, даже не просите - не буду.

Девушка настаивала.

Обещала заплатить за фото любые деньги.

Кокетливо улыбнулась.

Но мужчина был непреклонен.

- Сказал не буду, значит, не буду.

И только в автобусе, подсев к обиженной паломнице, он объяснил ей причину отказа.

- Видите ли, однажды я сфотографировал в одном монастыре, без благословения настоятеля, икону Пресвятой Богородицы. Она на ней стояла во весь рост с молитвенно поднятыми руками.

- И что же?

- В это трудно поверить. Но, когда я стал проявлять снимки…

- Что-что? – не поняла девушка.

- Это было еще в те времена, когда не было таких возможностей, как теперь. Отдал в ателье фотокамеру и тут же получил готовые снимки! – с улыбкой объяснил ей мужчина. – Все приходилось делать самим. Разводить в банках проявитель, закрепитель, печатать фотокарточки при помощи фотоувеличителя и проявлять их затем, при свете красного фонаря, в ванночках. Так вот, привычно глядя на то, как появляются и становятся прямо на глазах все более и более яркими снимки, сделанные во время экскурсии, я посмотрел на один из них, и… остолбенел.

- А что… что было на нем? – раздалось сразу несколько голосов, привлеченных этим рассказом, паломников.

- Вы можете не поверить, но… - мужчина обвел их честным, открытым взглядом и ответил: - Пресвятая Богородица на этой фотографии закрывала лицо своими руками!

- Почему это не верим?

- Верим!


Паломники качали головами.

Ахали охали.

И после, как это обычно бывает, стали щедро делиться другими чудесами, свидетелями которых они были, или о которых слышали в прежних экскурсиях.

Мужчина вернулся на свое место.

На первой же остановке, когда он снова фотографировал всех желающих, девушка подошла к нему.

Отозвала в сторонку.

И так, чтобы не слышали остальные, сказала:

- Спасибо вам!

- За что? - не понял мужчина. – Я же ведь не стал выполнять вашу просьбу!

- Так вот за то и спасибо. А еще за рассказ про чудесный снимок. Он только подкрепил мое первое и сразу, словно ускользнувшее желание, когда я увидела ту фреску. Вы можете подумать, что мое решение опрометчивое и легкомысленное… А все то, что произошло со мной за последний год трудно и долго рассказывать… В общем, так! Вместо того, чтобы взять с собой фото той фрески, я… лучше сама возвращусь к ней. И, если так угодно будет Богу, то – навсегда!


НА ИЗЛЕТЕ

Отдыхали казаки после боя.

У костра.

Главной темой разговора, которую завел суровый и обычно скупой на слова подхорунжий74, было то, что, наконец-то, они перешли в наступление.

Да не в такое, после которого, как это было в 1914 - 1915-х годах, приходилось месяцами бесславно сидеть в окопах или позорно откатываться назад, а, судя по всему, до победного конца.

Любители жарких споров казаки, на этот раз все, как один, охотно поддакивали ему.

И не только потому что он, как кавалер трех Георгиевских крестов, который за сегодняшний бой, по словам есаула, должен был получить и четвертый, пользовался абсолютным авторитетом.

В самом деле.

Орудий, винтовок, снарядов и патронов было теперь в достатке.

Обмундирование тоже не в пример прежнему.75

Дисциплина наладилась.

И настроение-то сразу у всех поднялось!

После того, как верховное главнокомандование, а значит, и всю меру ответственности перед, и без того похожей на потревоженный улей, Россией взял на себя Государь Император, Николай Второй, пошатнувшееся положение в армии выровнялось.

И было не сравнимо с тем, что было в первые два года войны.

Действительно, началось такое масштабное и решительное движение вперед, что оно могло теперь остановиться только в Берлине.76

Об этом и продолжалась беседа.

Как вдруг молодой казак – серьга в мочке левого уха77 – ахнул:

- Глядите-ка!

И показал всем вражескую пулю, которую только что достал из-за пазухи.

- Странно, - подивились казаки. – По всему, она должна была быть в тебе, а не у тебя на ладони!

Молодой казак осмотрел себя.

Снял с шеи ладанку, маленький бархатный мешочек, с простой бумажной иконой, которую дала ему при прощании мать.

С мольбой никогда не снимать ее.

Увидел в самом центре небольшую чуть оплавленную вмятинку.

Примерил точно совпавшее с ней острие пули и пробормотал:

- То-то я не мог понять, что это так стукнуло меня прямо к горло. Обожгло, точно от укуса пчелы!

- А ну-ка, дай поглядеть!

- Надо же!

Казаки, передавая из рук в руки ладанку, качали головами.

Дивились.

- Да, повезло, парень, твоей матери! – с благоговением поцеловав ладанку, повлажневшим голосом сказал подхорунжий.

Казалось, на том и делу конец.

Но были и такие, что начали сомневаться.

- Да ладно вам! Разве может остановить пулю простая бумажка?

- Не иначе, как она уже на излете была!

И, хоть нашлись еще трезвые голоса, напоминавшие, что стрельба по ним велась прямо в упор…

Это мнение убедило многих.

Да так, что они стали смеяться над чудом спасенным казаком.

Не зная, куда деваться, тот не стал больше надевать ладанку на шею.

А просто спрятал в карман.

Ойкнул, уколовшись о положенную туда пулю.

Чем вызвал еще больший, уже дружный, смех.

Подхорунжий, видя все это, хотел цикнуть на казаков, остановить.

Но не стал.

Только подальше от них отсел.

Как от зараженных смертельным тифом.

Перебрался туда, где сидел на пеньке, писавший письмо домой, молодой жене, его заместитель - вахмистр.

- Обидели что ли? – спросил тот.

- Меня? – заиграл густыми бровями подхорунжий. - Да я сам кого хочешь обижу. Их, дурней, жалко! Нашли над чем зубоскалить. На излете… на излете… - проворчал он.

- Что? – рассеянно уточнил вахмистр.

- Говорю, на излете веры! Что с ними такими дальше-то будет? Даже страшно становится…

- Тебе?! – не поверил вахмистр. - Ты ведь однажды на целую роту - один! – не побоялся идти!

- Так то на роту! – пренебрежительно усмехнулся подхорунжий и со значением поднял указательный палец. - А это – на Бога… Чувствуешь разницу? Раньше, говаривали отцы и деды, как бывало? Исповедь, причастие и с чистой душой - в бой! Идешь, как на праздник! Потому что твердо знали: если жизнь за други своя покладешь, то - пусть даже уже убитый – так и продолжишь свой путь прямо в рай, к Богу! А теперь, что за времена такие настали? Тьфу!

Он хотел сказать что-то еще.

Давно собирался выговориться.

Но тут его срочно вызвали к хорунжему.

Вернулся он с приказом срочно седлать коней.

И провести небольшую разведку.

Там, где наверняка уже не было германцев.

Просто – на всякий случай.

Дело было столь легким, что можно было даже не оставлять на месте тех, у кого в левом ухе – серьга.

Выехали.


Вернулись целыми и невредимыми, хотя по ним и открыла стрельбу из орудий вражеская батарея.

Все.


Кроме одного.

Молодого казака привезли перекинутого через седло.

Осколок снаряда, словно бритвой перерезал ему горло…

Вскрикнуть – и то не успел!

Казаки, сев вокруг не успевшего даже остыть костра, угрюмо молчали.

Подхорунжий снова был суров и скуп на слова.

Жалко было, конечно, парня.

Но еще больше - его мать, которой, вздохнув, сел составлять казенное письмо вахмистр…


ДАЛЬНЕЕ-БЛИЗКОЕ

Однажды ночью я проснулся от странного грома.

Мне довелось видеть разные грозы.

В тайге - где, словно зацепившись за сопку, целый час блуждали тучи, и все это время было ослепительно светло от непрекращающихся ни на мгновение молний, а уши закладывало от несмолкаемого грома.

На юге – так называемые сухие грозы.

В детстве, оказавшись в открытом поле, под страшной грозой - небо точно раскалывалось над нами, мы вообще едва не погибли с сестрой.

Сам не понимая, почему – мне было тогда пять или шесть лет – я то и дело падал на колени…

Наблюдал летние, зимние грозы.

Когда все сверкало, и грохотало…

Но такого…

В аспидно-черной ночи явственно и отчетливо зазвучали сухие и резкие, очень похожие на пистолетные выстрелы - как бывший офицер я никак не мог это спутать с чем-то другим – удары грома.

Сам даже не знаю почему, я принялся их считать:

«Один… два… три… четыре… пять… шесть…семь!»

А утром из новостей узнал.

Что ровно девяносто лет назад – ночь-в-ночь, в Ипатьевском доме Екатеринбурга была расстреляна царская семья…

Конечно, выстрелов там было больше.

Потому что убивали и верных царских слуг.

К тому же, стреляли по несколько раз.

И не только из пистолетов.

А потом раненных добивали еще и штыками.

Но самых главных выстрелов было все-таки – семь.

Семь выстрелов…

Семь членов Царской семьи:

Помазанник Божий, Государь Император Николай Второй.

Императрица Александра Федоровна.

Цесаревич Алексей.

Великие княжны:

Ольга.


Татьяна.

Мария.


Анастасия.

Ни до…


Ни после…

Я не слыхал такого страшного грома.

И – не дай Бог! - еще когда-то услышать…
НИКОЛАЙ II

Как быстро наступают перемены!

Темно в глазах от золота погон.

Дыханьем государственной измены

Отравлен императорский вагон.
Что толку от угроз и обличенья,

Когда вокруг злорадство, глупость, ложь

И приказная «просьба» отреченья,

Подсказанная из масонских лож!


На размышленье – ночь. И до рассвета

Не спит законный царь всея страны.

Он – жертва за народ, и зная это,

Идет на казнь, не ведая вины!


СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

Татьяна Ивановна78 приехала в северную столицу, когда та была Ленинградом, а ее еще все звали Татьяной.

А часто и просто – Танечкой.

Было это незадолго до начала войны.

Устроилась она работать на центральном телеграфе.

Планы на дальнейшую жизнь были самые радужные.

Светлые.

Долгие.


Ничто и никто, казалось, не в силах было помешать им.

И вдруг - война.

Бомбежки.

Обстрелы.

Блокада…

Дом, в котором она жила, продержался недолго.

Прямое попадание авиабомбы.

И…

Вернулась с работы – а его нет!



Села она перед дымящимися развалинами.

Страшно.


Идти некуда.

Не к кому.

И - плачет…

Хорошо что ее приютила одна сердобольная женщина.

Как в тот же вечер выяснилось, потому, что была христианка.

Не смогла пройти, как многие другие, мимо чужой беды.

Привела к себе.

Чем смогла накормила.

Как сумела – утешила.

И сказала:

- А чтобы больше никогда и нигде не было страшно, и Бог охранял тебя даже во время бомбежек – вот тебе молитовка. Выучишь наизусть.

И листок протянула.

А на нем написано:

«Живый в помощи Вышняго в крове Бога Небеснаго водворится…»79

Вспыхнула Татьяна.

Хотела, как подобает комсомолке, немедленно отказаться.

Да вовремя вспомнила, что ей помогла одна только эта верующая...

А все остальные, словно и не заметили ее беды.

Призадумалась.

А хозяйка:

- Бери-бери, Танечка! Вот увидишь - она тебя от всех смертей защитит.

«Да как может какая-то молитва защитить человека от снарядов и бомб?» с горечью усмехнулась Татьяна.

Но листок все же взяла.

И хоть память у нее была многим на зависть – сразу никак не смогла выучить этой молитвы.

Будто что-то не давало, мешало ей…

Пришлось брать этот листок с собой на работу.

Села перед телеграфным аппаратом.

Положила рядом с собой.

Выпадет свободная минутка: учит.

Работает – учит.

Учит – работает.

Начало, наконец, выучила.

И тут… объявили воздушную тревогу.

Все девчата, бросая чьи-то телеграммы на полуслове – скорее на Невский, к бомбоубежищу.

Она за ними.

Да вдруг спохватилась.

Вспомнила, что молитовку на столе забыла!

«Ох, и достанется мне, если кто увидит!»

И этот врожденный у всего ее поколения страх оказался сильнее воя сирены и близкого свиста бомб.

Она тут же вернулась.

Схватила листок.

Бросилась обратно.

Снова выбежала на Невский.

И перед самым входом в бомбоубежище увидела огромную, только-только возникшую здесь воронку.

Потом уже, не найдя в полутемном, но безопасном месте никого из своих, она, с ужасом, не веря своим ушам, узнала.

Что они…


Те, кто спешил с ней сюда…

Все девятнадцать девчат…

У которых, как и у нее совсем недавно, были самые долгие, светлые и радужные планы на жизнь.

И даже во время войны, по молодости они продолжали их строить…

Красивые…

Юные…


Милые…

Погибли!


В той самой воронке…

В живых осталась только она одна.

И то -благодаря лишь тому, что тогда на минутку вернулась обратно.

Потом она сидела в огромном осиротевшем зале центрального телеграфа, беспрестанно плакала и в то же время думала:

Права… ох, как права оказалась приютившая ее женщина.

Ее действительно спасла эта молитва.

Несмотря на то, что она даже не успела выучить ее наизусть…
МАРШАЛ ЖУКОВ

(рассказ в стихах)


Дела венчаются итогом,

Но возникают из начал.

…Была война. А он вдруг: «С Богом!»

Однажды в трубку прокричал.


Сержант-связист, храбрец без меры,

Сидел, бледнея, сам не свой –

Тогда в стране за слово веры

Платились люди головой.


А тут - без шифра, против правил,

Нет, чтобы шепотом, хотя б,

К приказу генерал добавил

Так, что услышал целый штаб.


Но штаб, как будто, не заметил…

Не знал сержант еще тогда,

Что генерал призывом этим

Так битвы начинал всегда!


Война безжалостной волною

Катилась грозно по стране,

Потом, дорогой непрямою,

Пошла по дальней стороне.


А генерал (теперь уж - маршал),

Давал опять наказ один

Дивизиям, идущим с марша

Тяжелым маршем на Берлин.


И шёл, не зная поражений,

Точнее, Божия рука,

Вела дорогами лишений

Победной поступью войска!


А тот сержант в боях с врагами

Чинами не был обойдён,

И вскоре этими словами

Сам вёл в атаки батальон.


И день Победы, данной Богом

Он вместе с Господом встречал…

Да, всё венчается итогом,

Но - возникает из начал!


ВОССТАНОВЛЕННАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Мой отец никогда не рассказывал мне о том, как он воевал.

За исключением двух… нет трех случаев.

Когда за ним с ординарцем, явно издеваясь над офицером, по заросшему золотыми подсолнухами украинскому полю (дело было в Черкасской области) гонялся фашистский танк.

Когда во время отступления, а точнее бегства, он, споткнувшись о камень, слегка наклонился вперед.

И в то же самое время пуля чиркнула его по левой лопатке.

«А если бы не споткнулся?! – похолодел я тогда. – Значит, и меня не было бы на свете?..»

И, наконец, третье – скорее, полузабавное, чем страшное.

Они с другом стояли на скрещении улиц.

Под прикрытием дома.

Тут свои.

Там – чужие.

Друг протянул руку, указывая на что-то.

И тут прямо между его пальцев застряла слабая, бывшая уже на излете, пуля…

Было, правда еще несколько историй

Но – уже связанных с другими людьми.

На мой же, слегка обиженный, детский, вопрос – вон у нашего учителя химии Георгия Ивановича вся грудь в орденах, и у отцов одноклассников тоже наград хватает:

- Пап, а почему у тебя только две медали и совсем нет орденов?

Он лишь отмалчивался.

И только после того, как его не стало, мне разыскали в Подольском архиве ломкий и пожелтевший тетрадный листок, точнее, даже половинку листка, с представлением к ордену Отечественной войны – где были фамилия, имя, отчество, перечисление подвигов…

И я узнал, как на самом деле воевал мой отец.

Выбивая с горсткой солдат, в метель, целую роту фашистов с господствующей высотки…

Выполняя смертельный приказ командарма, который обещал орден тому, кто отважится доставить его приказ на батарею…

Куда, кроме него больше никто не вызывался ехать.

Потому что все те, кто отправился, так и легли в простреливаемом со всех сторон долине…

Отец же рискнул.

Поехал.

Вернулся.



А командарма уже не было…

Умчался на «эмке» командовать в другое место.

Не получил по каким-то причинам отец ордена и по этому представлению…

Только много-много лет спустя, когда ему, как и всем оставшимся в живых ветеранам, вручили орден Отечественной войны, он прикрепил его к своему самому лучшему пиджаку.

Еще бы!

Ведь лично для него это была самая настоящая – восстановленная справедливость.



Действительно, все тайное когда-нибудь становится явным.

Но главное, как жаль, что отец тогда не знал, но теперь-то наверняка знает – что и от Господа не могло укрыться, то, как, рискуя собою, будучи контужен и ранен, он полагал жизнь свою за других. Что является главным свидетельством христианской любви!

И если, в конце концов, после почти полувековой несправедливости, его нашла земная награда…

То, как хочется уповать на то, что тем более, не могла обойти и Небесная!


ПОЧЕМУ?..

Светлой памяти родителей моих

Георгия и Ирины

У одного из моих сотрудников скоропостижно умерла мама.

Он съездил, похоронил ее.

И, вернувшись, попросил написать стихотворение.

В ее память.

Чтобы ему легче было переносить скорбь утраты.

Потому, что, как православный человек понимал.

Что, во-первых, уныние и отчаяние – это очень тяжелые грехи.

Какой бы повод для них не был.

А во-вторых, прекрасно знал из духовных книг: от наших обильных слез и рыданий, душам отшедших от нас, из этой временной земной жизни, в Вечность, даже если они и сподобились от Господа пребывать в «месте тихом, месте светлом», становится только хуже…

В то время я уже не занимался поэзией.

Писал, точнее, готовился писать исторические повести и романы, а также рассказы – начиная еще со времен каменного века и античности.

То есть, задолго до спасительного прихода в мир Иисуса Христа.

Разумеется – с духовной точки зрения.

О чем в наше время, да и вообще почти еще не писалось.

Но отказать просившему со слезами на глазах человеку не смог.

В тот же день начал писать стихи.

И… невольно вспомнил свою маму.

Она ведь тоже ушла до обидного рано.

Всего в 63 с половиной года.

А это значит, что вполне могла бы жить и сейчас.

Но ее не стало ровно 25 лет назад.

Второго февраля 1987 года.80

Незадолго до этого, из телефонного звонка сестры, я совершенно неожиданно для себя – вот уж поистине был страшный гром посреди ясного неба! - узнал, что у мамы рак в последней степени.

Ей сделали операцию.

И надежд уже никаких.

Вот так же, как и сегодня, когда пишутся эти строки, мела, завывая, метель…

Я стоял у ледяного окна, прижавшись лицом к стеклу.

Признаюсь – первый раз в жизни – плакал.

Смотрел на спящий в объятиях снежной метели Подольск.

И, словно сами собой, рождались стихи:
Неужели ты, мама,

В холодную землю ляжешь?

Над землею снега.

Над снегами – ветра…

Не обнимешь меня,

Ничего не расскажешь…

Неужели тебя

Не спасут доктора?


Не спасли…

Что для меня, тогда еще не крещенного и бесконечно далекого от веры человека, было особенно непоправимо и страшно.

На письменном столе лежали разом забытые и, ставшие совершенно никчемными и бесполезными, страницы очередной повести из жизни современной, вернее, тогдашней армии.

А еще точнее – о железнодорожных войсках, построивших Байкало-Амурскую магистраль – БАМ…

Единственное, что я хорошо знал, прослужив там 6 лет и, следовательно, о чем мог писать.

Тогда мне и в голову не могло прийти, что всего через два года напишу свой первый большой исторический роман-дилогию «Колесница Гелиоса».

И сразу вслед за ним – художественные повести об императорах Древнего Рима, жителях Спарты…

И если уж вспоминать все, то нельзя не отметить, что первой ко всем этим книгам приложила руку именно… мама!

Ведь это она, во время моего любознательного детства, принося из взрослой библиотеки книги о древнем мире, часто задавая вопросы, ответы на которые были только в них, научила меня сначала основательно знать.

А затем и любить историю.81

Почему?..

Она же всегда мечтала, чтобы я стал врачом.

Наверное, потому что, в свое время, это было и ее главным желанием.

Она даже отучилась год в медицинском институте.

Но – грянула война.

Жила она со своей мамой и двумя сестрами в Сталинграде.

Теперь это давно уже Волгоград.

Дом почти сразу же разбомбило.

Они вынуждены были прятаться в земляных щелях.

Не ушедшие еще на фронт мужчины и юноши постоянно дежурили в входа, чтобы вовремя отбросить очередную, сброшенную самолетом, зажигательную бомбу…

Потом была переправа через Волгу.

Под рев пикирующих фашистских самолетов.

И нарастающий свист бомб.

Когда прямо на глазах справа и слева исчезали, в водоворотах взрывов, катера с раненными и эвакуируемыми людьми…

Закончилась, как когда-нибудь кончается все на свете - война.82

И для мамы началась новая переправа – уже через эту земную жизнь…

Конечно, куда более легкая и безопасная.

Но, тем не менее, со своими проблемами и скорбями.

И вот она перешла на иной берег…

А мне никак не верилось в то, что ее больше нет…

Когда я приехал на кладбище, а было это уже через несколько лет, то сразу же увидел на могильном бугорке, невесть откуда там взявшуюся, большую, распластанную и чрезвычайно острую колючку.

Разом во все поверил.

И, сам даже не знаю почему, вдруг понял, что должен немедленно вырвать ее.

Только без помощи лопаты или палки.

А собственными руками.

Как бы, в знак искупления всего того, в чем был виноват перед ней.

А, может, что она не так сделала в этой жизни?

Почему?..

Об этом тогда, да и теперь можно только догадываться.

Тогда же сестра Ольга рассказала мне два случая, на которые тоже трудно, особенно в те, проходившие еще без веры годы, было найти ответ.

В ту ночь, когда умирала мама, в самый последний момент, в окно вдруг постучалась белая голубка и вертикально взмыла в самое небо.

Такого никогда не случалось ни до, ни после этого…

А когда сестра в одно из самых первых посещений кладбища растерялась, не зная куда идти…

И даже в каком направлении могила мамы…

Вдруг ясно услышала ее голос.

Назвавший сестру так, как звала ее в детстве только мама.

«Не суетись. Закрой глаза. Повернись. Еще немного… вот так. И иди прямо ровно… - не помню уже точно сколько, но не так уж и мало, – шагов».

Так Ольга и сделала.

Чуть приоткрыла глаза.

Чтобы обходить ограды и холмики.

И пошла.

Прошла ровно столько шагов, сколько ей было сказано.

Открыла глаза.

И увидела, что стоит прямо перед могилой мамы…

Потом я крестился.

Стал читать (и даже писать!) книги на духовные темы.

Много узнал, о чем и не подозревал раньше.

И долгое время переживал, что мама ушла, как тогда очень многие, без веры.

Но сестра, узнав об этом, сказала:

- Нет, в последние месяцы она стала очень часто ходить в храм. И, насколько я знаю, буквально незадолго перед тем, как лечь в больницу на операцию, исповедовалась и причастилась.

И сразу же на душе у меня стало окончательно спокойно.

Хотя…


Хотя…

Так ли уж окончательно…

Как это нужно теперь для мамы…

И как хотелось бы – самому мне?

Стихотворение, которое я на следующий день отдал сотруднику, подсказало, что, оказывается, нет.

Не совсем.

Сотрудник, взяв листок совсем чуть-чуть покрытый стихотворными строчками - то ли дело полностью исписанные страницы романов! - сказал, что это самое лучшее, что он читал до сих пор в моих книгах.83

И, долго-долго благодаря, добавил, что получил огромное утешение.

Тогда я, чтобы его не забыть, переписал это стихотворение и себе.

Вот оно:
РАЗЛУКА

Быстро собравшись в дорогу,

Мама ушла к Богу…

Там – хорошо и покойно.

Так почему же мне

Слез не сдержать невольно

И нестерпимо больно

Видеть ее во сне?..
Действительно – почему?..
МЫСЛИ ВСЛУХ

Если бы только все кончалось с этой жизнью.

И после смерти, действительно не было ничего, как утверждают, сами, как никто другой тяжело уходящие из жизни, атеисты…

То, казалось бы, вполне разумно было использовать этот короткий миг между начальным и конечным небытием, для наиболее полного удовлетворения своих потребностей и желаний.

Иными словами, жить в свое удовольствие.

Не утруждая муками совесть.

Не заботясь о своем вечном существовании.

И совершенно не думая о других.

Только – так ли все это?

Взять хотя бы, для примера, историю.

Давние, но, тем не менее, так же реально существовавшие, как и наши, времена античности.

Большинство людей так и жили.

Но – счастливы ли были они даже в этот короткий миг?

Господа в мгновение ока могли стать рабами.

Цари тоже не могли быть уверенными в том, что завтра тоже воссядут на трон.

Потому что всюду господствовали войны.

Жажда наживы и власти.

Несправедливость.

Жестокость.

И не было пока места – для Небесной любви…

Только отдельные люди, которые могли слышать голос своей совести, этот глас Божий в человеческом сердце, старались жить так, чтобы она не мучила их…

Самые образованные из них отчаянно призывали к этому и всех остальных.

Но – тщетно…

Перед самым спасительным приходом в погибающий мир Иисуса Христа, зло сгустилось настолько, что многие люди накладывали на себя руки, предпочитая такой жизни – смерть.

Поэтому страшно даже подумать:

«Если бы только все это кончалось этой жизнью…»

Но к счастью – после нее только все и начнется!


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11