Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Монах Варнава (Санин) собрание сочинений




страница7/11
Дата03.07.2017
Размер2.97 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Часть 3 ПЕСНЬ О РОССИИ Русь моя, Россия! Испокон веков ― Слёз дожди косые, Кровь да звон оков, Зарева в полнеба, Горе через край, Часто вместо хлеба ― Солнца каравай. Войны, христарадство, Моры, недород... Слава и богатство, И наоборот. Строилась, горела ― Иногда дотла... Как ты всё стерпела, Как превозмогла Не за то ли силы Подавал Бог нам, Что вели в России Все дороги в храм, Что богаче кладов Издревле для нас Пурпуры закатов И рассветный час, Росы-самоцветы, Месяца свеча, Малахиты лета, Зимняя парча, Клёнов багряницы, Янтари стогов, Золото пшеницы, Серебро снегов, Дали расписные, Бирюза ручья... Русь моя, Россия ― Родина моя! БОРОДИНО До сих пор ученые историки не могут найти основной причины, почему Наполеону, при столько подавляющем перевесе в военных силах, не удалось одолеть русских в войне 1812-го года. И прийти к единому мнению: кто именно победил в Бородинской битве Причину найти нетрудно. Особенно, если со вниманием прочитать этот рассказ. А что касается битвы… Чтобы там ни говорили историки, одно ясно. Наполеон I Бонапарт ее не выиграл. Хотя и двинулся на Россию с огромной армией, усиленной отборными боевыми отрядами из покоренных им стран Европы. Как говорили тогда «с двумянадесятью языками». То есть двенадцатью народами. А на самом деле, их было гораздо больше. Почему Наполеон, находясь на высоком холме, и смотрел с такой убежденностью в быстрой победе на проходившие мимо него бесконечным потоком войска55. Мчались, словно могучие крылья, потрясая грозными пиками, неустрашимые уланы. Непобедимой поступью шли пехотные корпуса испытанных и проверенных маршалов. Нея… Даву… Принца Богарне… Понятовского… Прогарцевала на откормленных лошадях резервная кавалерия Мюрата… Протянулись могучие, тяжелые пушки… Молодой (всего 43 года!), беспредельно энергичный, действительно, если не гениальный, то на редкость талантливый полководец, Наполеон был совершенно уверен в себе. И только в себе. Почему с самого начала похода призвал всех своих воинов верить исключительно в его гений. И все это войско ― было первой в мировой истории армией без жрецов и священников. Спешащей начать генеральное сражение, на которое осмелились, наконец, русские. Напротив, назначенный по долгожданному указу царя главнокомандующим, генерал-от-инфантерии Михаил Илларионович Кутузов в это время подъехал к чудотворной Казанской иконе Божией Матери. Грузный, седой ― то ли дело было в молодые давние годы! ― с помощью ординарцев он тяжело слез с коня. Снял с себя все боевые награды. Только после этого подошел к иконе. Опустился перед ней на колени. Поцеловал со слезой в единственном ― другой потерял на войне ― глазу. И долго-долго молился. Рядом стояли и тоже молились, готовые к сражению насмерть за Отчизну, пусть и не такие известные и удачливые, как Наполеон, полководцы. Барклай-де-Толли… Багратион… Милорадович… Раевский… Атаман Платов. По-православному широко и с верой осеняли себя крестным знамением офицеры и рядовые солдаты. Гренадеры… Драгуны. Гусары. Казаки. Кирасиры. После этого две армии встали на Бородинском поле. …И началась знаменитая битва, положившая начало гибели Наполеоновской армии и, в конце концов, его самого… О ней написано столько художественных и научно-исследовательских книг, что рассказ сразу же станет пересказом. И только еще поэзия может внести здесь свое, свежее слово… 1812 год Поротно и поэскадронно, Под мерный барабанный бой, Идут полки Наполеона, Идут, довольные собой! Холеный палец Бонапарта Парит над картою орлом. (Была страна тогда, как карта С большим оторванным углом...) Доволен данными разведки Наполеон, как никогда: Москва – есть корень, и как ветки Все остальные города! Россия не готова к битве. Их не спасет ни царь земной, Ни то, что дружно на молитве Они сегодня всей страной. Но вот проходят лето, осень, Встают сугробы как редут. И снова средь берез и сосен Полки французские идут. Бредут войска Наполеона, Сжигая за собой мосты. Поротно и поэскадронно Стоят могильные кресты. О, чудо Бородинской битвы, И слава множества боев! Россия жнет плоды молитвы По вере спасшей отчий кров. Как я хочу, чтоб в век кричащий От боли, крови, войн, невзгод, России вспоминался чаще Тот, с Господом прожитый год! ЖИВАЯ ВЕРА Одним из самых отличительных свойств Древней Руси, а вслед за ней и России была глубокая и живая вера ее народа. То есть, наших далеких и не так, чтобы очень, предков. С молоком матери впитывали в себя эту веру люди. Несли через всю жизнь. И многие из них предстали пред Господом после искреннего покаяния, исповеди и причащения в смертный час. То есть, будем на то уповать ― спаслись. Самой живой и крепкой была вера тех старушек, которые, прошедши через множество бед и скорбей, никогда не падали духом. Что бы там ни случалось, они всегда со смирением и полным упованием на Бога говорили: «Тако изволил Господь!» Или, когда все вокруг с тревогой и волнением вопрошали, что ж теперь будет, спокойно и невозмутимо отвечали: «Яко Бог подаст!» Ученым и образованным людям было уже сложнее. Большой ум приводит порой к немалым сомнениям. И, если пытаться при помощи только него познать сокровенное, то он может сыграть даже с гениальным человеком скверную и, как это случалось не раз, непоправимую шутку. Но и среди таких находились счастливые исключения. Ломоносов… Державин… Суворов…56 Кутузов… Ушаков… Гоголь…57 Жуковский… Граф Алексей Константинович (ни в коем случае не путать с графом Львом Николаевичем Толстым и русским советским писателем Алексеем Николаевичем Толстым) Толстой… Достоевский…58 Тютчев… Ушинский…59 Пирогов… Менделеев… Шишкин…60 Пожалуй, самым ярким среди них был ― святитель Московский и Коломенский Филарет. Один из самых образованнейших людей 19-го столетия. И, конечно же, духоносных. Он мог произнести проповедь, которая вызывала у людей обильные слезы, приводила к покаянию и исправлению всей жизни. После очередной из них А.С. Пушкин в сильнейшем волнении пришел домой и, на встревоженный вопрос жены ― что случилось ― ответил: ― Ах, не спрашивай пока у меня ничего! Срочно потребовал принести перо с бумагой и написал одно из самых известных своих стихотворений: «Дар напрасный, дар случайный, Жизнь зачем ты мне дана Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал, Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал.. Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум». На эти стихи, заметив духовные изъяны, с не меньшим, чем у великого поэта, поэтическим умением тут же ответил святитель: «Не напрасно, не случайно Жизнь от Бога мне дана, Не без воли Бога тайной И на казнь осуждена. Сам я своенравной властью Зло из темных бездн воззвал, Сам наполнил душу страстью, Ум сомненьем взволновал. Вспомнись мне, забвенный мною! Просияй сквозь сумрак дум ― И созиждется Тобою Сердце чисто, светел ум!» Кто-то может возразить, мол, что тут такого ― писано по готовому! Но ― пусть такой тогда спросит хотя бы у строителей, что легче: восстанавливать полуразрушенный храм или выстроить новый Во всяком случае, это стихотворение Пушкин не только принял, как равное. После него он написал новое, еще более известное стихотворение «Стансы»61, которое в первоначальном варианте заканчивалось так: «Твоим огнем душа согрета Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе Филарета В священном трепете поэт!» Это потом уже, по требованию цензуры, имя Филарета было заменено словом Серафим и, соответственно для рифмы ― «согрета» на «томима». А самое главное ― в итоге Пушкин разительно изменился. Во многом раскаялся. И, более того, признавался затем, что мечтал бы уйти в монастырь… И это было не голословное заявление. Ибо никто другой, как он, не знал вес и цену каждого слова… А по молитвам святителя Филарета в то самое время (да и потом, вплоть до нынешних дней) избавлялись и исцелялись от самых серьезных опасностей и болезней люди. Так, например, один иногородний купец ходил по обещанию в Киев, на поклонение святым мощам. На обратном пути, под Тулою, на него напали разбойники, требуя денег. Видя его сопротивление, они грозили купцу смертью. И в эту самую минуту внезапно раздался вдали стук идущего экипажа. Разбойники, испугавшись, убежали в лес, а купец действительно увидел экипаж с совсем неизвестным ему Митрополитом, который благословил его. На вопрос купца, кто он ― его избавитель, тот ответил: «Ты увидишь меня в Чудовом монастыре». И сделался невидим… Приехав в Москву, купец зашел в Чудов монастырь, в котором тогда служил Божественную Литургию Высокопреосвященный Митрополит Филарет. И каково же было его удивление и радость, когда он узнал в нем своего избавителя! И такие случаи можно продолжать и продолжать…62 А все это было потому, что святитель сам безгранично, всецело верил в Бога. То есть, имел самую, что ни на есть твердую и живую веру. Так, он однажды сказал: «Если бы в Библии было написано, что не кит проглотил Иону, а Иона кита ― все равно б я поверил!» И к этому, говоря о том, какая вера была у наших предков ― нечего больше прибавить! ВОПРОС И ОТВЕТ (самый короткий рассказ) «И чем только люди жили раньше, когда не было телевизоров, компьютеров, футбола, кинотеатров, бульварных романов и детективов» — спросил один человек в начале 21-го века. Если бы только он мог слышать вопрос другого человека. Своего предка. Жившего за сто, и ранее, лет до него. И — являвшийся самым исчерпывающим ответом: «Слава Богу, вот, сходили на Всенощную, теперь можно и отдохнуть с велию пользою для души — читая жития святых и молясь! Неужели без всего этого когда-то могли или смогут жить люди!» И действительно — как.. ВЕЧЕР В ДЕРЕВНЕ XIX век (рассказ в стихах) За стеной буянит вьюга. Вечер. Спать давно пора. Но сидит, обняв друг друга, Возле печки детвора. А у дремлющей лучины, Бородат, суров и сед, Кутаясь в тепло овчины, Им читает книгу дед. Ту, что слышал сам от деда, По которой, торопясь Изучал после обеда, (Пока спал тот!), буквиц вязь. В книге все его науки, Здесь написано, как встарь, Посылал святых на муки Нечестивый римский царь, Как монахи в кельях тесных, Убежав от суеты, Донесли до врат Небесных Свои тяжкие кресты… За окном темно и зябко, Полночь близится к часам… Головой качает бабка ― Зачитался, старый, сам! А потом махнет рукою ― Чай, не лето, а зима! Сядет рядом с детворою И… забудется сама! ЦАРЬ-БОГАТЫРЬ К императору Александру III подошел его двоюродный брат. Константин Константинович Романов. Известный духовный поэт. Публиковавшийся, из чувства искреннего смирения, в многочисленных журналах и газетах под псевдонимом К.Р. Да-да, это был тот самый К.Р., стихами которого утешалась и умилялась полтора века назад вся Россия. И продолжает сегодня наслаждаться духовно здоровая часть нашей страны. Да и какое сердце может оставить равнодушным, например, это: Я вижу север мой с его равниной снежной, И словно слышится мне нашего села Знакомый благовест: и ласково и нежно С далекой родины гудят колокола. Константин Константинович подошел к Александру III и официально попросил отпустить его… в монастырь. Император без удивления взглянул на своего брата. Он, как никто другой, знал его и понимал осознанность и правомерность такой просьбы. Вот только как было отпускать человека, которому он всецело доверял и который был безупречен в исполнении любой службы63. Да и еще в такое горячее время... ― Костя, ― переводя разговор в родственное, домашнее русло, мягко сказал император. ― Если все мы уйдем в монастырь, кто же будет служить России Константин Константинович в свою очередь тоже взглянул на императора. И тоже ничему не удивился. Собственно, он был уверен, что таким и будет ответ. Сам даже не знал, на что надеялся, затевая этот, действительно, на самом деле очень и очень важный для него разговор. То ли, на дар своего красноречия. То ли, на природную для всех Романовых силу убеждения. Но куда там! Разве можно было каким-либо образом воздействовать на Александра III Это был поистине ― и внешне, и физически, и духовно ― настоящий былинный богатырь. Все в государстве знали, что во время печально известного крушения поезда у станции Борки близ Харькова он на своих плечах держал часть крыши императорского вагона до тех пор, пока все члены Царственного семейства не покинут его. А был еще и другой случай, как ничто лучше живописующий характер и силу этого императора. О котором открыто говорили единицы. Очевидцы или слышавшие про то из первых уст. Но в народе, напротив, предпочитали молчать. Побаивались, по давней привычке, царского гнева и жестоких пыток за любое неосторожное слово. Хотя честным и благонадежным людям при Александре III нечего было опасаться… И, тем не менее, эта история вскоре предалась широкой огласке. Когда к императору со скоропалительным прошением об отставке пришел один министр, высокий, статный мужчина, он развернул его к себе спиной, взял за шиворот, приподнял над полом, слегка встряхнул, очевидно, чтобы тот быстрее пришел в себя, и тихо, но твердо сказал: ― Когда это действительно понадобится, я сам отправлю тебя в отставку. И подтолкнул вперед: ― А теперь иди и работай! И ничего. Работает. Как дай Бог любому другому! Вот такая сила была у его брата. А еще необычайная простота и незлобивость. Сочетающаяся в нем с острым на словцо языком. Так известен еще один случай. В каком-то из волостных управлений какой-то мужик плюнул на его портрет. Дела об оскорблении Императорского Величества должны были разбираться в Окружных Судах, и приговор непременно доводился до сведения Государя. Так и тогда. Приговорили мужика-оскорбителя к шести месяцам тюрьмы. И доложили о том императору. ― Как! ― воскликнул царь, расхохотавшись на весь дворец. ― Он наплевал на мой портрет, и я же за это буду еще кормить его шесть месяцев! Вы с ума сошли, господа! Отошлите его и скажите, что и я, в свою очередь, плевать на него хотел. И делу конец. Вот еще невидаль! Много что еще лично знал о характере своего брата Константин Константинович. Но самое главное, что он особо ценил в нем ― так это его духовность. В самом начале правления Александра III, вступившего на престол после злодейского убийства бомбой отца ― Александра II, когда видный государственный деятель Константин Петрович Победоносцев, желая поддержать его, подал записку с призывом начать святую и властную борьбу с поднявшей голову и в России революционной крамолой, новый император ответил: «На Бога вся моя надежда». И, возложив все свое упование на Господа, подписал Манифест об укреплении самодержавия и твердо взял в свои руки штурвал Российского корабля, попавшего в невиданный доселе шторм. Сделал почти уже невозможное. Успокоил народ, который был в ужасе от нового и невиданного вокруг зла. И унял, говоря словами Победоносцева, «шипящую злобу» террористов и бунтарей. Все это в мгновение ока промелькнуло в памяти Константина Константиновича. А император, тем временем, продолжал: ― Не только ведь в монастыре можно Богу служить. Помочь России. И ― спасти свою душу! И это были не просто слова. Кто-кто, а Константин Константинович прекрасно знал, что его царственный брат был совсем не против монашества и монастырей! Наоборот, в отличие от некоторых своих венценосных предков64, он очень много сделал для Церкви и духовного просвещения России. Так, он повелел завести при сельских приходах сельско-приходские школы, поручив их ведению сельских священников (подумав при этом и об улучшении их ― в течение долгого времени почти что нищенского быта!), дабы они прежде всего учили народ жить в Боге и крепко держаться Православной веры. А монастыри ― эти земные райские цветы ― при нем просто расцвели. Именно при нем многие из влачивших жалкое существование обителей, а то и просто общин ― стали первоклассными монастырями! Монахи горячо молились за него, за Россию. И во многом благодаря их молитвам (на Руси всегда хорошо знали, что два монаха молятся, а миллионы жнут на полях урожай и едят!) начались просто экономические чудеса. Пожалуй, нет такой области государственного строительства, в которой всего за неполных 14 лет царствования Александра III не произошло существенного подъема. Престиж России в мире поднялся на небывалую доселе высоту. Хотя он и не вел войн, за что назван был Миротворцем. В самом государстве воцарился покой и порядок. При нем было подготовлено все, чтобы всего через три года после его безвременной кончины была введена устойчивая золотая валюта, покупная способность которой не поколебалась в дальнейшем даже в годы войны. И до самого 1914 года в обычном обороте имели хождение золотые и серебряные рубли, а более удобные бумажные деньги без ограничений разменивали на золото. Темпы экономического развития были взяты такие, что с 1900 по 1913 годы промышленное производство удвоилось. И не случайно во всем мире не без удивления, смешанного с тревогой, уже поговаривали, что еще двадцать лет такого царствования ― и Россию никогда и никто уже не сумеет догнать. Увы! Этого времени у Александра III, а, стало быть, и у нас, не оказалось. Неожиданная смерть скоропостижно сразила этого царя-богатыря…65 Как официально сообщали, в результате «сильнейшей слабости и сердечной болезни». Может, и правда, это была самая обычная, какую не умели тогда лечить врачи, болезнь. Но… В народе на этот раз открыто говорили, что царя отравили. Причем, ниточка тянется явно из-за границы. Даже называли страну. А единицы, которые могли знать о том, если это действительно было так, уже предпочитали молчать… В любом случае ― явно прослеживается некоторая упрямая закономерность в цепочке столь важных «случайностей» в истории нашего государства. Всякий раз, когда Россия совершала мощный рывок вперед, то тут же делалось все для того, чтобы остановить ее. Вот и применительно к данному периоду: В самом разгаре великих преобразовательных трудов ― смерть Александра III… После небывалого подъема в самом начале 20-го века ― война 1914 года… Когда, после ряда военных неудач, под руководством достойного сына своего отца ― Николая II началась победоносная кампания в этой войне ― Октябрьский переворот… Но все это будет потом… Потом… …А тогда Константин Константинович так и не нашел, что можно было возразить своему великому брату. Только приобрел себе имение недалеко от Оптиной пустыни. И они оба продолжили свое служение России. ЦАРСКАЯ РЫБАЛКА (рассказ в стихах) ― Ваше Величест... ― Тс-сс! Клюет ― Впервые с самого рассвета! ― Но, Государь, Европа ждет Сиюминутного ответа! ― Ах, ты, ушел ― судак видать... Ну, кто же под руку судачит! Европа может подождать, Покуда русский царь рыбачит! Министр смотрит на царя, Что так открыто не «европит». И, откровенно говоря, Его особо не торопит. А царь глядит на речки гладь, В густых усах улыбку прячет: Европа может подождать, Покуда он сейчас рыбачит! ― Да и зачем нас торопить ― Порою он в кулак зевает. ― В России есть, что есть и пить. Это у них там не хватает. Назавтра — это, как пить дать, Европу сильно озадачит, Что ей теперь придется ждать, Покуда русский царь рыбачит. Судак уплыл. Европа ждет. И тут азартно раздается: ― Смотри, никак опять клюет Ну, уж теперь-то не сорвется! Во всю свою красу и стать Встал государь. И это значит: Европе нужно подождать, Покуда русский царь рыбачит! ВОЗМЕЗДИЕ Под чеканные строки пролетарского поэта «Эй, кто там шагает правой Левой, Левой! Левой» Россия стремительно уходила влево. То есть, от Православия. Егор Разгуляев, крепкий, на редкость здоровый сельский житель, тоже старался не отставать от своих бедовых друзей. Вместе с ними он лихо рубился с белыми. С ними шагал и разрушать самый первый в округе храм. Так сказать, для примера. Комиссар ― чернявый, на носу с горбинкой ― пенсне, жестокий даже со своими человек ― сказал, что после этого на местах сами начнут. А не начнут ― пуль да шашек на всех еще хватит. Подкрепились они крепким белым вином. Подошли к храму. Егор, по давней привычке сняв кепку, захотел перекреститься. Но друзья над ним посмеялись. А комиссар, тот и вовсе, с хмурой, ничего хорошего не обещавшей усмешкой велел «обуть» ему голову. Егор торопливо выполнил этот приказ. И, ругая себя за неловкость, вошел за другими в храм. Здесь, прямо на полу, где он когда-то подолгу выстаивал строгие великопостные и необычайно радостные Пасхальные службы, тут и там лежали… иконы. Все золотые и серебряные ценности, включая дорогие оклады и ризы, были с них сняты и вывезены, по приказу пролетарской власти, раньше. Также был опустошен и алтарь. Ни потиров, ни другой церковной утвари в нем. Один только белый ― даже парчовые облачения с него сняли ― престол… А ведь раньше были для каждого великого праздника и особенных, строгих дней ― голубые, красные, темно-фиолетовые, белые… Ничего не осталось! Поэтому, перед тем, как разрушить храм, комиссар решил ― для показательного, так сказать вразумления и революционной, по его словам, борьбы с мракобесием ― начать с икон. Мужчины послушно подобрали лежавшие на полу. Вырезали пилой или просто ногами выбили те, что находились в иконостасе. Вынесли все во двор. И побросали в большой, специально для этого разведенный костер. Оставалось еще большое деревянное Распятие. Комиссар велел Егору принести его да поживее. Зябко вдруг стало тому. Неуютно… Вспомнил, как в детстве и юности целовал он его, прося Господа простить куда меньшие, чем этот, грехи… Но комиссар так сверкнул на него пенсне. А друзья дали надолго приложиться к бутылке… Что он уже без страха вошел в храм. Взял пилу. И быстро-быстро, уж что-что, а работать топором и пилой он умел, отпилил от креста одну из мешавших вынести его перекладин. Вместе с рукой Христа… Хотя вполне мог бы протиснуть Распятие в дверь и ребром. Но как-то не догадался… Уж очень спешил. Так спешил, что даже руку себе поранил. Но некогда было обращать внимания на такой пустяк. Разве мало до этого было подобного И всегда ― хоть бы что! Даже золой не присыпал. К тому же, после этого началось такое… Разгоряченные водкой, жаром от костра, под хмурым взглядом комиссара и причитания смотревших на все это старух, друзья Егора, сам он трудился не хуже них, раскатали по бревнышку храм. Отметили хорошенько это… Вернулся под вечер Егор домой. Мать, только увидев его, отвернулась. Словно и не сын ее вовсе пришел. Не покормила. Даже разговаривать с ним не стала. Хорошо, он с друзьями сытно поужинал, отмечая первую победу, как отметил комиссар, поднимая тост, на антирелигиозном фронте. Так и лег одиноко спать. А наутро ― проснулся. Что такое.. Весь мокрый, в поту. Руку просто разрывает от боли. Так распухла ― смотреть на нее страшно. То-то всю ночь кошмары его мучили!.. От всего этого Егор быстро пришел в себя. Словно пьяный после тяжелого похмелья. Прикинул уже разумно: Он отпилил левую часть от Распятия. И рука у него заболела левая. Причем, не на шутку, видать, заболела. Вон как трясет всего! Как бы теперь самому ее не оттяпали! Но дело даже не в том. А в другом ― главном! Что ж это он, окаянный, наделал… Или не знал с самого детства, что Бог поругаем не бывает Страшно стало Егору. Жутко. Куда страшней, чем от липкого страха перед комиссаром… ― Мать, ― слабо окликнул он. ― Чего тебе, нехристь ― послышалось возле печки. ― И зачем я тебя только такого на свет родила! ― Худо мне, мама… ― простонал он. ― Позови ко мне поскорей батюшку! ― Так ведь ваши товарищи еще год назад его расстреляли! ― с болью в голосе напомнила мать. Но, почувствовав что-то неладное, вошла. Посмотрела на сына. Затем ― на его руку. Разом все поняла. Выбежала из дома. Нашла каким-то чудом, потому что «родная» красная власть реквизировала весь скот в их селе, подводу. Привезла священника, который не побоялся поехать туда, где свирепствовал комиссар. Затем нашла и врача. Но было уже ― поздно… ПОБЕГ Рядом грохнуло так, что земля вздыбилась и смешалась с небом. «Надо же, ― только и успел подумать рядовой Степанов Семен ― или как звали его в молодцеватой на марше, а теперь в погибавшей так глупо роте ― Сенька. ― Еще повоевать не успел. И сразу ― конец… Но это был не конец. Он только лишь потерял сознание. А когда очнулся ― то сразу понял, что случилось еще худшее смерти: плен… Два фашиста, склонившись над ним, грубо приподняли его. Встряхнули, убеждаясь, что в нем еще есть жизнь. И когда он, застонав, открыл глаза, пинками заставили встать. Втолкнули в большую толпу, таких же, как и он, пленных солдат. Затем повели куда-то. На ночь загнали в храм. А на утро велели выходить наружу. Здесь, в тихом и уютном когда-то церковном дворике их начали строить в колонну по четверо. Лаяли без умолку рвущиеся на людей овчарки. Что-то громко приказывали офицеры. Эхом откликались им снующие тут и там, с болтающимися на животах автоматами солдаты. Они принялись перестраивать колонну. И опять что-то не нравилось офицерам. ― Расстреляют… ― глухо проронил, очевидно, немного понимавший немецкую речь сосед, предусмотрительно сорвавший с себя все знаки различия. Хотя и без того, по гимнастерке было видно, что это командир. Или, что было еще хуже в таком положении, политрук. Но, несмотря на это, прекрасно понимавшие, кто он, фашисты не стали выводить его в отдельную шеренгу вместе с теми, кто, согласно их строгим инструкциям, должен быть уничтожен в первую очередь. И тогда Семен с тоской понял, что сейчас они расстреляют всех… Поднимая, словно прощаясь с солнцем, глаза к небу, он остановил свой взгляд на куполах храма с крестами. Вздохнул, вспоминая, мать. Каково-то ей будет узнать о его гибели Хотя, наверняка сообщат: пропал без вести. И это до самой смерти будет согревать ее сердце надеждой. Эта мысль так успокоила Семена, что он даже несмотря на то, что услышал, слегка улыбнулся. И вместо того, чтобы подумать о себе, оплакивая свою смерть в девятнадцать лет, продолжил думать о матери. Как там она сейчас Чувствует ли, что эти звери хотят сделать с единственным ее сыном В любом случае, что бы ни делала, наверняка, как всегда ― молится… Молится! Семен, словно впервые их видя, уставился на кресты. Вспомнил, как мать все время наказывала ему. И, собирая в дорогу. И уже возле сельской конторы, где садилось по грузовикам много таких, как он: ― Молись, сыночек, когда будет совсем трудно, Николаю Угоднику! Он ― поможет… Трудно Да куда уж труднее… Семен разом забыл всё, чему учили его в школе: что Бога нет, что вера в Него ― всего лишь выдумка невежественных людей, а им, молодому поколению, надо верить в светлое будущее и жить для блага своей страны. И ― сам принялся молиться. Истово. Горячо. Богу. Пресвятой Богородице. И ― Николаю Чудотворцу. Время словно остановилось. Он прервался, только когда вдруг увидел нечто более чем странное. Мимо обреченной колонны неспешно, спокойной походкой шел высокий седой старик. Почему-то неся над своей головой деревянное корыто… В каких обычно купают младенцев. Он шел. И его словно никто не замечал. Ни фашисты. Ни пленные. Поравнявшись с Семеном, он посмотрел на него. Коротко кивнул на корыто. Как будто что-то подсказывая: «Давай, мол, сюда!» И Семен сразу понял, что надо делать. Сам удивляясь тому, что совершенно не боится ни собак, которых могли спустить на него за это, ни расстрела прямо на месте, он выскользнул из строя. Пристроился к старичку. Поднырнул под его корыто. И они вдвоем все так же медленно и спокойно пошли дальше. В сторону, противоположную широко распахнутым в смерть воротам. Вокруг по-прежнему лаяли собаки. Давали последние указания офицеры. Колонна военнопленных, судя по поднявшемуся гулкому топоту, наконец, тронулась в свой последний путь. А они шли, шли… И только когда дошли до ближайшей воронки, старичок оглянулся, красноречиво показывая теперь на нее. И тут же куда-то исчез. Вместе с корытом. Семен послушно нырнул в спасительную воронку. Прижался всем телом к родной земле. И когда все окончательно стихло и свечерело, осторожно постучался в стоявший на самом краю села дом. Его впустили. В святом углу, и это было первое, что он здесь увидел, да так и застыл на месте ― были три иконы. Спасителя. Пресвятой Богородицы. И ― того самого! ― Николая Чудотворца… Здесь чем-то неуловимо похожая на его мать женщина, сама ежеминутно рискуя за это жизнью, прятала Семена до тех пор, пока не пришли наши… СТАРАЯ ПИЛОТКА Почувствовав приближение скорой смерти, Афанасий Петрович, суровый и жесткий, зажиточный, как говорили когда-то, старик, стал готовиться к ней обстоятельно и строго. Что жаловаться и ныть В войну не погиб. После нее не бедствовал. 90 лет с лишком любому на зависть прожил. Тем, кто ушел до времени ― на несколько их жизненных сроков хватило бы. Пора, загостился… Как говорят, и на том спасибо! Первым делом он вызвал на дом нотариуса и по закону завещал дом, машину, участок и все самое ценное ― детям и внукам. Никого не забыл. Даже правнуков. Ни одного из родственников не обделил, не обидел. Затем велел перебрать все его старые вещи. Ненужное выбросить. А то, что еще можно использовать ― раздать после того, как его не станет, менее обеспеченным людям. «Ну вот, кажется, всё сделано!» ― подумал он. Огляделся, ища, не забыл ли чего Над кроватью висели фотографии родителей и его самого, в солдатской гимнастерке, с орденом на груди. На противоположной стене ― пожелтевшая от времени карта страны, с вылинявшим почти добела красным флажком. Он не снимал ее ― потому что жена и дети, дожидаясь его с войны, прикрепили ее сюда и, слушая сводки совинформбюро по динамику колоколу, что висел на столбе в центре деревни, ежедневно передвигали этот флажок. Сначала горестно на восток. Потом, торжествуя, на запад. Не решился тронуть он и святой угол, с тремя большими ― на резной, сделанной еще его дедом полке ― иконами. Оставил их здесь даже после смерти глубоко верующей матери. Так они и висели на самом видном месте. Словно в память о ней. Даже в те годы, когда за это могли быть серьезные неприятности. Взгляд Афанасия Петровича, равнодушно скользнув по иконам, упал на окно, за которым росла его любимая яблоня. Принялся любоваться ей. И тут к нему вбежали ― его последняя слабость в этой жизни ― правнуки. Даже в отличие от детей и внуков, им был разрешен к нему вход в любое время. В руках у одного, не самого старшего, но характером походившего на него, была дырявая пилотка. Остальные пытались ее у него ― вырвать. ― Вот, мама велела выбросить! ― сказал старший правнук. ― А мы не хотим! Можно, хоть она больше ненужная, мы ее для себя оставим И по очереди будем играть в солдат Увидев пилотку, Афанасий Петрович внезапно изменился в лице. ― Где вы ее взяли ― каким-то чужим, пересохшим голосом спросил он. ― В твоем чемодане… на самом дне… ― растерянно пробормотал старший. ― А что разве нельзя ― В чемодане… на самом дне… ― растерянно повторил старик и прошептал: ― Господи! А про самое главное я чуть было и не забыл! Он поглядел на не понимающих, что это вдруг случилось с их дедом, правнуков. Сказал, что это ― необыкновенная пилотка. Пообещал все объяснить потом. Попросил срочно позвать к нему кого-нибудь из ближайших взрослых. И когда к нему вбежала взволнованная дочь, сказал, чтобы та немедленно съездила в город и привезла священника. Он желает сделать все то, что положено каждому православному человеку перед кончиной. Сам он не в курсе. Но, батюшка знает, что именно! ― Слава Тебе, Господи! ― радостно всплеснула руками дочь. Сколько она ни уговаривала отца свозить его в храм хоть на Пасху. Но тот даже и слышать о том не хотел. ― Сам не верю, но и другим не мешаю! ― самодовольно каждый раз отвечал он одно и то же, и всем своим суровым видом давал понять, что всё, разговора дальше не будет. А тут, в самый важный момент для души ― вон оно как обернулось! Машина у Афанасия Петровича была крепкая, быстрая. Священник тоже, к счастью, оказался на месте. И был свободен от службы и треб. Так что совсем скоро его привезли. И дверь в комнату Афанасия Петровича плотно закрылась почти что на три часа. Только и слышалось, как долго и чинно читает нараспев молитвы священник, который, как оказалось, не только исповедовал, но особоровал и причастил покидавший этот временный мир старика. После того, как он уехал, правнуки снова вошли к деду. И тот, взяв слабой рукой пилотку, сказал: ― Эта пилотка была на моей голове, когда командир батальона приказал мне переползти через площадь. А она была под перекрестным и самым что ни на есть прицельным огнем фашистов. Много наших ребят попытались, да так и остались навечно там. Настал мой черед. Ползу я, слышу, как пули свистят, и только думаю: «Эта не моя! И эта тоже не моя!» Афанасий Петрович взглянул на слушавших его, затаив дыхание, правнуков и назидательно проговорил: ― Не верьте когда говорят, что свистящие пули опасны. Самая страшная та ― которая молча летит! Он помолчал, собираясь с силами, и продолжил: ― И так мне тут жить захотелось… что в первый и, как оказалось, в последний до сегодняшнего дня помолился я Богу. Больше того, поклялся Ему, то есть, дал обет: если выживу, не сразит меня вражья очередь на этой площади, то после войны обязательно буду ходить в храм. Так я и переполз через ту площадь. Только всю плащ-палатку да эту пилотку изрешетило… Непонятное дело. На мне ведь они были. А сам я ни одной царапины не получил. Да… орден за это мне дали. Плащ-палатку, конечно, домой не повез. А эту пилотку с войны прихватил. Она мне и там, вроде, как талисманом была. И тут захотел всем, как чудо, показывать. Но положил ее в чемодан. Да и сразу забыл про это… ― Дедушка, а в храм ты потом пошел ― сделав шаг вперед, спросил похожий на деда правнук. Вместо ответа Афанасий Петрович, который на радостях, после победы совсем позабыл о своей клятве, прижал пилотку к лицу и… заплакал. Это было так неожиданно ― видеть плачущим всегда сурового дела, что правнуки невольно попятились. И с криками: ― Бабушка, мама, папа! Дедушка плачет! Выбежали из комнаты. Вошедшая дочь подошла к отцу, и когда тот, отирая слезы пилоткой, открыл лицо, сказала: ― Ну что ты, папа, как маленький… Ну, право, не надо! Радоваться надо ― не плакать. Ведь это ― такое счастье! Такое счастье! Все-все грехи, который ты насобирал по жизни, простил тебе Бог! ― Он-то простил… ― с трудом выпрямляя дыхание, прошептал Афанасий Петрович. ― А сам я себя ― прощу Ведь столько времени зря потеряно. Иному ― на несколько жизней хватит. Мог бы всё Ему посвятить. А я.. Можно сказать, даром всю жизнь прожил. И в храм ― а ведь обещал-то как! ― ни разу и не сходил. Теперь уже разве что только меня туда ― принесут… ― Да будет тебе на себя наговаривать! ― с притворным гневом замахала руками на сказавшего всё, что хотел, отца дочь. ― Первый раз, что ли, болеешь Выздоровеешь еще. Окрепнешь. И мы сразу же отвезем тебя. Сам, своими ногами войдешь! Афанасий Петрович, молча, жестом велел ей уйти. Он и сам не лгал, и другим не давал. ― Не верьте, ― сказал он дождавшимся, наконец, своего часа правнукам, ― если кто-то вам скажет, что на войне не верили в Бога. Верили все. От маршала до простого солдата. Иначе, разве бы мы победили И протянул им свою пилотку. ― Держите, ― сказал он. ― Носите по очереди. И хоть вы теперь выполняйте за меня тот, данный Богу, обет… ПРОСТОЙ ВОПРОС Как-то возьми и спроси я У карты страны на стене: «Кто спас тебя, мать-Россия, В последней Великой войне Когда занимались с марша Деревни и города, Кто спас тебя: воин маршал От смерти, родная, тогда» В огне полыхала Волга, Москва была к сдаче близка... Но сдюжили мы, и долго На запад шли наши войска. Ах, милая пыльная карта, В морщинах старинных дорог! От гибельного штандарта Кто спас нас.. «Конечно же, Бог!» ДВЕ ДОРОГИ Ехала в поезде старушка. Молча ехала. Незаметно. Словно ее и не было в купе. Одни дети с внуками проводили. Другие должны были встретить. И вдруг после одного крупного города, когда поезд прогрохотал по длинному мосту через широкую, покрытую панцирем заснеженного льда реку, она сильно заволновалась. Что называется, места себе не находила. Припала к окну. Завертела седой головой. Зашептала: «Да где же, где же она..» И на вопрос заинтересованного всем этим попутчика с радостью объяснила: ― Так ведь родину мою сейчас проезжать будем! Село, где я родилась, крестилась. Думала, и отпоют здесь. Да Бог рассудил иначе. Полвека, даже поболе, как отсюда уехала, выйдя замуж, с тех пор и не видела! Вот-вот, совсем уже скоро будет большая березовая роща. А потом и само село, а на пригорке ― храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Да вы сами все это увидите! Но поезд миновал хмурый колючий лес. Затем ― грязные, заболоченные пустыри… Новые краснокирпичные коттеджи. Действительно, какое-то старое, полузаброшенное сельцо. ― Ничего не понимаю… ― оторвав морщинистый лоб от запотевшего оконного стекла, беспомощно взглянула на соседа старушка: ― Ни рощи, ни храма… Ничего не осталось… Господи, что же мы, окаянные, сделали! Она легла на свою нижнюю полку. Отвернулась лицом к стене. И до самого конца пути, почти не переставая, плакала. Сосед тоже грустно смотрел на мелькавшие за окном деревья, столбы и проплывающие мимо другие села с полуразрушенными храмами. А чаще ― вовсе без них. Что можно было сказать на все это Только одно: Вырубали рощу под жильё: Дуб, березы, ― красота былинная! ― Люди, как название её И сказали люди: «Соловьиная!» Выжигали Божий храм дотла. Веселилась вся орда бесовская... ― Люди, что за церковь здесь была И сказали люди мне: «Покровская»!.. …Спустя несколько лет тот же мужчина снова ехал по этой дороге. После того, как поезд, постояв в крупном городе, прогрохотал по мосту через широкую реку, он вспомнил старушку. Взглянул в окно. И увидел весенний зеленый лес. Прежние пустыри. Коттеджи. Село. И ― храм на пригорке! Белый, с голубыми куполами. И высокою колокольней. С которой, чудилось, так и звонили колокола!66 Ну что можно было сказать на это Только одно. И снова ― стихами: Диво дивное, чудо чудное: Зло над Родиной, время трудное, ― Но не сказкою, не былинами Белый храм встает над руинами. Божий храм встает в волю вольную, Ах, и песнь поет ― колокольную!.. До небес плывет песня плавная: Оживает Русь Православная! 1997-2012 гг. Книга третья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

  • Книга третья