Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Монах Варнава (Санин) собрание сочинений




страница6/11
Дата03.07.2017
Размер2.97 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Часть 2
СвятоРусье

Ты стояла всегда,

Как свеча на юру

Перед Богом,

Православный огонь

От купели Крещенья

Храня.

И соседи тогда



На тебя,

Под ничтожным

Предлогом,

Шли войной испокон,

Раздраженные

Светом огня!


Богатырь, рукавом

Утирая от жаркого пота

На закате чело,

Натрудившейся за день

Рукой,

Знать не ведал о том,



Чем начнется с рассвета

Работа:


Булавою? Веслом?

Или, может,

Любимой сохой?
От креста на груди

До креста

На зеленом погосте

Жили верою в то,

Что, как смерть нас

Косой ни коси,

А вся жизнь впереди,

Ибо мы на земле

Только гости.

И той вере никто

Не захлопывал дверь на Руси!

Много вод утекло,

Как, узнав о Христе Иисусе,

Его Добрую Весть

Сохранила ты в сердце

Для нас.


И откуда пошло

Дорогое мое Святорусье,

Я начну и — Бог весть,

Может быть,

И закончу свой сказ!..
РАЗНЫЕ СКИФЫ

Где только ни был Геродот26, бежав из родного Галикарнаса во время политических неурядиц.

В Афинах.

На Самосе.

В Египте.

Понте.


Фракии.

Македонии.

Повсюду собирал он материал для своего исторического труда, основной темой которого была борьба греков с варварами.

И везде, как бы хорошо ни принимали его, чувствовал себя чужим и одиноким.

Но вот, наконец, он оказался и в Скифии.

Правда, не в самой глубине ее таинственной и опасной территории.

И, тем не менее, для грека это означало — побывать на самом краю света.

В Неаполе Скифском27, куда он прибыл в тряской повозке из Херсонеса, ему рассказали немало историй о диких и страшных обычаях скифов.

Предупреждали ни в коем случае, если он хоть немного дорожит жизнью, не отправляться туда.

Но любознательность пересилила.

К тому же, узнав о желании эллина все же посетить эти края, его с любезностью пригласил в гости один из привозивших на продажу пшеницу скифов.

Невысокий, плечистый светловолосый мужчина с голубыми глазами.

Который с необычайным даже для афинянина достоинством назвался — Радимом.

И Геродот вместе с ним отправился в путь.

По дороге он узнал, что скифы — это далеко не один народ.

А самые что ни на есть разные.

Есть, действительно, страшные и воинственные племена, которые уничтожают любого чужестранца, чтобы тот не привнес в их жизнь ничего нового.

Есть более миролюбивые скифы, занимающиеся охотой.

А есть и совсем уже мирные (разумеется, если на них не идти войной!) земледельцы, к которым относится сам Радим.

Названия же у племен тоже различные.

Борисфениты.

Сколоты.


Невры.

Венеды.


Анты.

Склавены.

Так получилось, что мать у Радима из антов, а отец — склавенин.

Верят ли они в богов?

Да, разумеется.

Все.


А как же иначе?

Испокон веков так везде было…

Геродот едва успевал макать каламус в походную чернильницу, чтобы записать на папирусе все дословно.

Что-то в услышанном его удивляло.

Порой поражало.

Иногда забавляло.

А в некоторые рассказы Радима, например, о прирожденном гостеприимстве их племени, о жестокой, прилюдной казни за мельчайшее воровство, об обычае отпускать на волю военнопленных рабов после обговоренного срока, наконец, о том, что жены погибших на войне или умерших от болезней мужей — добровольно лишают себя жизни, он просто не мог поверить.

И только лишь для вежливости согласно кивал головой.

Помня, что и они, эллины, частенько преувеличивают в глазах чужестранцев достоинства своего народа.

Однако совсем вскоре Геродоту представился повод для того, чтобы убедиться в правдивости некоторых слов Радима.

Причем такой, что будущий великий историк едва не погиб.

Это случилось уже под вечер первого дня их пути.

Какие-то невесть откуда появившиеся всадники внезапно, со свистом и гиканьем, напали на них.

Нанятая Радимом в Неаполе охрана тут же трусливо разбежалась.

А сам склавенин вместо того, чтобы защищать свой обоз, бросился к Геродоту, закрыл его своим щитом и телом и принялся махать перед собой мечом с такой силой и яростью, что разбойники не рискнули к нему даже приблизиться.

Они только взяли все то, что выручил от продажи хлеба Радим, и так же внезапно умчались прочь.

— Такие они вот — скифы! — наутро, после ночевки на голодные желудки, сказал Радим.

Хорошо, что у Геродота в большом кожаном кошеле было много крупных монет.

И золотых.

И серебряных.

На них они купили лошадей, еду.

И добрались до поселения, в котором жил Радим.

Это было несколько десятков глинобитных домов и землянок на живописном берегу синей реки.

Здесь вернувшегося хозяина ждали новые неприятные новости.

Жена с горьким плачем сообщила ему, что, пока его не было, а она уходила с детьми в лес по ягоды и грибы, их начисто обокрали.

Свои — не чужие.

Вынесли все до последней крошки и нитки.

Тех, кто это сделал, разумеется, тут же казнили.

Но куда они все припрятали — неизвестно.

И она с детьми уже третий день умирает от голода.

Радим, как мог, успокоил жену.

Пообещал, что сейчас возьмет у соседей в долг монеты или продукты и все исправит.

Но, по словам жены, почти все люди сейчас в лесу, который, как известно, должен накормить их на целую зиму.

— Так у меня же ведь есть еще деньги! — узнав, в чем дело, потянулся к кошелю за поясом Геродот. – Возьми и купи!

— Нет. Ты гость! — наотрез отказался Радим.

И, не слушая больше эллина, куда-то ушел.

Жена Радима и дети во все глаза смотрели на диковинного человека с симметрично расположенными на лбу волосами и закрученной по восточному обычаю (этому Геродот научился в Персии) в два локона бородой.

Но их гость этого даже не замечал.

Недоумевая, он наблюдал за тем, как Радим переходит от одного дома к другому, с каждым разом идя все медленнее.

И когда тот наконец возвратился, сразу же понял, почему.

Руки Радима были доверху наполнены вяленой рыбой, овощами, хлебом и даже глиняным кувшином — как оказалось вскоре известно — с вином!

Расставив все это на грубо сбитом из досок столе, он вместо того, чтобы первым делом накормить своих голодных детей и жену, радушным жестом пригласил Геродота к обеду.

— Да ты что? — глядя на него во все глаза, отчаянно стал отказываться эллин. — Их сначала насыть!

Но Радим упрямо стоял на своем:

Гость в доме — свят! Садись и ешь!

В его обычно спокойном и мягком голосе зазвучал металл.

Невольно подчиняясь этому, очевидно, неумолимо действовавшему здесь издревле закону, Геродот сел за стол.

Торопливо, чтобы освободить место, принялся есть.

Но еда была такой, что он не удержался от вопроса:

— До чего же у вас все вкусно! Что — соседи с тобой, узнав о вашем несчастье и моем приезде, поделились?

— Нет, — усмехнулся Радим. — Они еще даже не знают об этом.

— Погоди… — нахмурился эллин. — Не хочешь ли ты тем самым сказать, что все это ты просто…

— Да, украл! — с прежней невозмутимостью кивнул ему мирный скиф.

Узнав такое, Геродот отшатнулся от еды.

— Зачем ты пошел на это?! Тебя ведь теперь — самого казнят!

И услышал в ответ:

— Нет. У нас прощается и даже одобряется только один вид воровства. Если оно сделано — чтобы накормить гостя!

Нигде, ни в одной стране — а был он еще в Италии, Месопотамии, Лидии, во многих прибрежных малоазийских областях с прилегающими к ним островами, во всех портовых финикийских городах — не встречал Геродот такого теплого и искреннего гостеприимства.

Еще больше он убедился в нем, прогостив несколько дней в этом поселке.

А когда уезжал, и они уже вышли из дома, под благовидным предлогом вернулся и положил на стол свой кошель.

Оставив себе лишь на самое необходимое в дальней дороге.

Он сделал так тоже из самого сердечного желания помочь попавшему в беду Радиму.

И чтобы здесь, в земле — и язык-то не поворачивался, чтобы теперь называть их так — варваров не думали о том, что они, эллины, всегда преувеличивают в глазах чужестранцев достоинства своего народа…
РОССКИЙ КРЕСТ,

или


ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ ОДНОИМЕННОЙ ПОЭМЫ

Написал я однажды, живя в Санкт-Петербурге, поэму о наших далеких предках.

Первоначально сюжет ее предназначался для исторической повести.

То есть, для прозы.

Но тут вдруг появилась одна поэтическая строка.

За ней вторая.

Третья…
Давным-давно, а может, и давнее,

(Мой счет не на годины — на века!),

Когда и зимы были холоднее,

И дали неоглядные виднее,

И полноводней каждая река;
Когда к богатствам мраморной Эллады

Уже тянулся семиглавый Рим,

Как уверяют были и баллады,

(И подтверждают найденные клады!)

Свершилось то, о чем мы говорим.
О, всех времен благие перемены!

Когда был цел язычества кумир,

На северной границе Ойкумены

Силен и смел, не ведущий измены,

Явился люд. И удивился мир:
Племя да племя,

Род да род...

Чье это семя?

Что за народ?!


И очень быстро, всего за четыре дня и несмотря на высокую температуру (как раз тогда я болел гриппом) мне удалось написать довольно-таки большую, остросюжетную поэму.

В ней рассказывалось о том, как родившийся в одном из славянском племен младенец, прожив долгую жизнь, стал в нем самым уважаемым и главным человеком…


За годом год — полвека миновало.

Ребенок стал старейшиной седым.

За мудрость его племя Веждом звало.

И он, как это исстари бывало,

Давал уроки жизни молодым.
Красть, лгать, хитрить, живя в роду, не лепо!

Ин разговор война — суров и прям.

В бою к добру должно быть сердце слепо:

Бей, режь, коли, руби врага свирепо,

Но после — пленных приравняй к друзьям!
Гость в доме свят: купец ли, странник, вестник,

Согрей и накорми, хоть укради!

Но если жив в чужом роду твой местьник,

Будь он дитя, старик или ровесник,

Ты — кровь за кровь! — его не пощади!
Вдова живая — суть позор для рода.

Коль умер муж, ей тоже на костер!

Родивши дочь, мать вправе, коль природа

Не даст еды вдостаток для народа,

Взять в руки зелье или нож остер...
И сын да умертвит отца родного,

Иль мать, как станут бременем они...

И много еще разного иного

У очага и озера парного

Вежд говорил в суровые те дни.
А если кто (хоть спросы были редки!)

Вдруг уточнит: «Дед Вежд, а почему?»

Он резко, как на розги режут ветки,

«Не знаю! — скажет. — Так учили предки!»

И строго-строго погрозит ему.
Ах, время!.. От рассветов до закатов

Оно текло, как пот в часы труда.

И вдруг, не из-за гор и перекатов,

Не по команде вражеских легатов,

А в сердце рода грянула беда!
К племени племя,

К роду род

В гости не ходит

Росский народ!


Из-за страшного векового обычая мстить кровью за кровь началась война с соседями, после которой в племени осталось всего четверо, включая самого Вежда, человек: братья близнецы Ждан и Неждан, да прибившаяся к ним беглянка Млада, на любви к которой двух братьев, собственно, и строился весь сюжет.

Словом, получилось почти 14 страниц убористого текста!28

Не хватало только концовки.

И к величайшему моему огорчению — самого главного.

Духовной составляющей в развитии темы.

Ведь к тому времени мной уже была выработана сознательно и неукоснительно соблюдаемая писательская программа (тоже в стихотворном виде и не случайно, ибо, говоря энциклопедическим языком, поэзия — это высшая форма организации человеческой речи):


Взирая на жизненную панораму,

Я прихожу к такому итогу:

Что за дорога, если она не ведет к храму?

Что за слово, если оно не ведет к Богу?..


Эта же поэма была о событиях, происходивших задолго до Рождества Христова.

И хотя почти сразу я назвал ее «Росский крест», по этой объективной для меня, исторической причине крайне сложно было направить ее в русло духовности.

Один лишь момент несколько успокаивал меня.

Это когда к старейшине племени, мудрому и седому Вежду, обратился с мучившим его вопросом молодой соплеменник.


Придя с охоты, к деду Ждан с вопросом:

«Коль Бог один, другие-то зачем?»

Хотел сказать старик: «Утрись под носом!»

Да видя, что стоит пред храбрым россом,

Лишь пробурчал устало: «А затем!»
«Дед, скажи все ж!

Бог один есть,

Что ж других тож

Даже не счесть?


И, хоть их тьмы —

А везде страх,

И живем мы,

Словно впотьмах,


То, страшась бед,

То, боясь бурь?..

Не молчи, дед,

Брови не хмурь!


Но ответь мне,

Чтоб понять мог:

Кто ж тогда в пне,

Если дуб — бог?


Иль в реке, где

Бог, когда сушь?

Был же — в воде!..

Отвечай уж!


Говори, слышь,

И не будь строг,

Где, скажи, лишь

Тот, Един Бог?..


Коль уж слаб сам,

В стане здрав будь!

И хотя б нам

Укажи путь!..»


Но лежит Вежд,

Как сухой куст.

Не открыть вежд...

Не разжать уст...


Так и ушел из жизни старый Вежд, не зная, что сказать жаждущему духовной правды Ждану.

Да и что он мог ответить ему, сам не просвещенный еще словом Истины?

А потом вдруг как осенило.

Так ведь события поэмы происходят на берегах Днепра, тогда еще Борисфена…

На той самой территории, куда с проповедью о Христе, согласно древнему преданию, приходил апостол Андрей Первозванный.

И где он поставил крест, освящая им все окрестности и провозвещая сему месту великую духовную славу29.

Иными, поэтическими (перо тут же быстро услужливо побежало по бумаге) словами:
Прошло лет сто, а может быть, и двести.

(Мой счет не на года, а на века!)

И вот, почти на том же самом месте,

Взошли на гору люди Доброй Вести

И оглядели земли свысока.
Внизу шумели воды Борисфена.

(Когда-то еще станет он Днепром,

И забелеют Киев-града стены!)

Покуда росс, могучий и степенный,

Валил там лес надежным топором!
— Ну как тебе, Апостоле Андрее?

... Тут старший разомкнул свои уста,

И, взора не сводя с гиперборея,

Сказал, светясь глазами все добрее:

«Да будут святы здешние места!»
— Да как же так, Апостол, люди эти

Грубы, горды, жестоки, словом — росс!

«Они, всю жизнь не знавшие о Свете, —

Сказал Андрей, — пока еще, как дети!

А у отца какой с ребенка спрос?»
— Но ведь у них от камня и до солнца —

Сплошные боги, молятся им зря!

«А мы промоем их сердец оконца,

Помолимся, чтоб идолопоклонца

Преобразила Истины заря!»
Так рек Апостол, Божьим словом грея.

И, освящая дикость росских мест,

Те люди, по прошению Андрея,

Послушным топором гиперборея

Срубив два древа, водрузили — Крест!
О, чудная Апостола надежда!

Немало лет промчалось с этих пор.

И вот она — крещальная одежда!

Но это уж, скажу словами Вежда,

Ин — то есть особый разговор!..
Так появилась концовка этой поэмы.

И все сразу же встало на свои места!


ГИПЕРБОРЕИ

К римскому императору Октавиану Августу привели на прием гиперборейских послов.

Это были светловолосые, с голубыми глазами, чрезвычайно сильные и мужественные, даже красивые с виду люди.

Но, слегка нахмурил свои холеные тонкие брови император — все, как один, лохматые, словно последний раб.

Грубые.

С вызывающе дерзкими взглядами.



В кожаных штанах.

В белых полотняных рубахах.

Даже доспехов на них не было.

Они словно показывали, что те им совсем не нужны.

Одно слово — варвары.

Скифы…


Хоть и называли себя: кто антами, кто склавенами…

Владыке Римского мира не то чтобы принимать таких у себя, но даже и просто видеть — негоже.

Однако и не считаться с ними было нельзя.

Сила у них, это еще со времен египетских фараонов и персидских царей знали, такая, что приди весь этот дикий север в движение и неизвестно, выдержат ли после того ворота «Вечного города» Рима.

И такой ли уж он на проверку окажется — Вечным…

— Чего они хотят? — спросил у переводчика Август.

Переводчик задал послам вопрос.

Ответил.


И брови императора сдвинулись уже к самой переносице.

Послы требовали явно унизительного для покорившего почти что весь мир Рима условия.

Дани.

Да еще — ежегодной!



Тогда они не будут совершать набеги на юг.

С таким требованием Август, понятное дело, согласиться никак не мог.

Этим престижу государства был бы нанесен непоправимый урон.

Да и дай поблажку одним — другие, глядишь, нагрянут.

А это совсем ненужные войны для усмирения уже подчиненных народов.

Иное дело — захват новых.

А отражать натиск скифов?

Которые столь сильны, что не только во дворце римского владыки, но и, как он слыхал, даже в бою им не требуются доспехи!

Так что же тогда делать?

И Август не был бы Августом30, если бы не нашел выход из столь щекотливого положения.

Он немного подумал.

Брови его — с едва заметной хитринкой — как это хорошо было известно отцам-сенаторам во время его приторно-горьких речей, изогнулись.

И он сказал услужливому переводчику:

— Переводи. Дань Рим не платит. Никому. И не будет платить. Никогда.

При этих словах лица послов стали такими неумолимо грозными и жестокими, что переводчик невольно попятился.

Ликторы, охранявшие императора, крепче ухватились за свои фасции.

Только один Август оставался невозмутимым.

Как всегда, он хорошо знал, что говорил.

— Переводи! — продолжал он. — Поэтому никакой дани они не получат. Но мы готовы щедро, в размерах того, что они просят, оплачивать им услуги, как… союзникам. За то, что они будут надежно охранять наши северные границы!

Послы недоуменно переглянулись.

Им не совсем было ясно, от кого они должны были защищать эти северные для Рима границы… Что ли, от самих же себя?!

Но, тем не менее, задача была выполнена.

А, следовательно, зачем рассуждать зря?

И тем более, говорить лишние слова.

Этот худой, совсем не похожий на воина, как о нем повсюду трубили, но с виду явно неглупый правитель дает им то, что требовали привезти их вожди.

Они сдержанно поклонились Августу.

Тот с облегчением — делая это незаметно, как всё и всегда — выдохнув, жестом разрешил им удалиться.

И — все были чрезвычайно довольны!


СВЯТАЯ И МУДРАЯ

Все учла великая и могущественная Византия на протяжении многих веков своего мирового владычества.

Того, что касается других стран и народов.

И — собственного авторитета.

С этой целью ее базилевсами31, учеными и вельможами был составлен большой список, в котором каждая страна занимала строго определенное для нее место.

И тщательно, до мельчайших деталей, которые требовали неукоснительного выполнения, разработан церемониал во время приема императором ромеев иностранных правителей и послов.

По приезду их долго учили в предместьях столицы.

Как правильно обращаться к императору.

На сколько шагов — количество зависело от того, какое положение занимала та или иная страна в глазах Византии — им разрешалось приблизиться к трону.

Как вообще вести себя перед ним.

Потом гостей, порой месяцами, томили в ожидании.

Не потому что император, скажем, был на войне.

Или просто занят дворцовыми интригами или делами.

А чтобы лучше поняли и прочувствовали, к кому они прибыли!

Так было и с приплывшей на расписных ладьях княгиней из Русской земли, матерью их юного князя Святослава — Ольгой.

Эта страна занимала одно из самых последних мест в упомянутом списке.

Хотя всего полвека назад русский князь Олег едва не завоевал Царьград.

Он осадил его так, что император Лев Философ вынужден был заключить с ним мир с выплатой дани, а сам Олег прибил щит к вратам главного города Империи.

Сила, конечно, у них была.

А в остальном — язычники!

Не случайно ведь, когда во время заключения договора император клялся Евангелием.

А Олег со своей боевой дружиной оружием и богами своего народа — Перуном и Велесом.

«А хорошо было бы крестить этих диких россов!» — подумалось новому императору Константину Багрянородному, когда ему доложили, что после долгой переписки и обязательных согласований в его владения прибыла, наконец, их княгиня Ольга.

И надо же такому!

После того, как ее обучили всему, что положено, и основательно долго продержали в ожидании приема — к счастью, за это время ей удалось много узнать о христианской вере — русская княгиня сама захотела стать христианкой.

Но с одним непременным условием.

Чтобы ее наставником и крестителем был патриарх.

А император — восприемником от купели.

То есть, крестным отцом.

— Тогда, — заявила она, — крещусь в мгновение ока!

Написавший за долгое время своего формального и фактического правления Константин Багрянородный32 множество книг и трудов по истории, агрономии, зоологии, медицине, военной тактике и прочим, известным тогдашнему человечеству наукам, создавший при помощи возглавляемых им ученых фундаментальный свод византийской практической учености, равного которому долго потом не знали в мире, и многое другое33 — вопреки своему обыкновению обдумывать каждое принимаемое решение — с радостью согласился.

Из купели Ольга вышла полностью очищенная от всех своих прежних, в том числе и жестоких — история с содроганием вспоминает о некоторых — грехов.

Можно сказать — святая.

Император сначала удостоил ее беседы в комнатах императрицы.

Во время которой она обратилась к нему, как к своему отцу.

И — после такого обращения — во время пира вынужден был разместить ее за золотым столом вместе со своим императорским семейством…

А что ему оставалось делать?

Безусловно, согласно его же законам ромейские императоры ни в коем случае не должны были отдавать в жены правителям других стран своих дочерей, то есть родниться с ними и разрешать им носить царские регалии: корону, скипетр и державу.

Но тут он сам стал отцом.

Причем, крестным.

Прекрасно, как православный христианин, понимая, что духовное родство намного выше земного…

Ничего не скажешь…

Перехитрила его мудрая Ольга.

И теперь Русь, как не только там говорят, но и, оказывается, умеют делать, в мгновение ока переместилась с одного из последних — на едва ли не первое место.

Да, казалось, все учли на протяжении веков базилевсы, ученые и вельможи великой и могущественной Византии.

Кроме одного.

Что кто-то окажется мудрее и дальновиднее, чем они!
СИЛА ПРИМЕРА

Как на верную смерть собирался к князю Владимиру опальный старший дружинник Сувор.

Хоть и говорили ему заслуживавшие доверия смышленые люди, что князя теперь не узнать.

Мол, из жестокого, вероломного и развратного он неожиданно превратился в милостивого, справедливого человека. А еще верного мужа своей жены — византийской царевны.

Да что-то не больно верилось.

Разве можно заставить дерево расти вверх корнями?

Или реку побежать к своему истоку?

Тем более, может ли измениться человек?

Да еще — князь.

И за столь короткое время…

А ехать, как ни крути, было надо.

Князь за малый проступок отлучил его от себя.

А тут, после того, как он позвал всех к себе в Киев креститься в нового Бога, предупредив, что кто не придет, то ему больше не друг, и вовсе — чего ожидать хорошего?

Попрощался Сувор с родными.

Строго-настрого наказал каждому из челяди, что ему делать.

В сторону рабов, по своему обыкновению, даже не глянул.

Старший надсмотрщик сам с ними разберется.

И поехал.

А куда было деваться?

Он ехал, не понимая, и чем Владимира не устраивали их прежние боги?

Зачем при таком важном вопросе, как перемена доставшейся в наследство от предков веры, такая спешка?

И вообще — почему вдруг такая безоговорочная обязательность в том, что касается лично каждого?

Почему?..

Почему?..

Почему?..
От воевод

До низших слуг —

Кто не придет —

Тот мне не друг.

А коль не друг,

То значит, враг.

С чего бы вдруг

Всё это так?34


Сувор, не торопясь — а кто в жаркий костер, разве что кроме глупого мотылька, спешит — ехал…

Ехал…


Оставшиеся же дома гадали:

И чем все это может закончиться?

Даже в яркий солнечный полдень — было не ясно…

— Если бы эта христианская вера была худая, то разве приняла б ее мудрая Ольга? — говорили одни.

Другие возражали:

— А наши боги чем плохи?

Третьи молчали, боясь сурового нрава Сувора.

И все, наконец, сошлись на едином, то есть самом разумном: дождаться его возвращения.

Или…

Впрочем, что о худом гадать — только зло привлекать?



Подождать, что время покажет.

А показало оно вот что.

Прошло всего несколько дней.

И возвратившийся целым и невредимым Сувор радостно сказал всем домашним и челяди, даже рабов не забыл:

— Собирайтесь! Завтра же едем в Киев — креститься!

И, хотя дело было уже поздно вечером, когда на дворе стало совсем темно, всем сразу всё стало ясно!


ОТВЕТ БАЗИЛЕВСА

Великий князь Ярослав Мудрый — сын Владимира, прозванного с любовью народом Красно Солнышко, отправив своих послов к византийскому императору Константину Мономаху, вот уже второй месяц мучительно ждал ответа.

Прямо, разумеется, он не написал в своем послании того, чего так жаждало его сердце.

Но это и без того было понятно.

Стараниями самого Ярослава и его великих предшественников Русь вышла в число самых сильных и авторитетных государств мира.

Одного только теперь не доставало ей — статуса царя для своего князя.

Который мог дать только византийский император.

Недавняя последняя война с ромеями35, которую начал Ярослав за убийство греками знатного купца-русича, не принесла победы ни тем, ни другим.

Через три года был заключен мир.

И на родину длинной печальной вереницей вернулись пленные воины.

Все они, за исключением поводырей, которым была отрублена правая рука и выжжен один глаз, были ослеплены.

Естественно, по приказанию императора.

Можно было, конечно, отомстить за неслыханную жестокость, которую проявил к ним Константин Мономах.

Но Ярослав не случайно прозывался в народе Мудрым.

Он не стал этого делать.

И теперь вправе был ожидать за то достойного воздаяния.

Если бы только он мог слышать и видеть то, что происходило в Константинополе, или, как это было привычней для русского слуха — Царьграде накануне приема его послов…

…— Никаких царских регалий! Никакой короны этим дерзким руссам! — сам подставляя голову под украшенную драгоценными камнями, с крестом наверху корону и принимая в руки царские регалии, гневно оборвал базилевс своего первого министра, доложившего об истинной цели прибытия руссов. — Еще он, — уважительным взглядом показал император на статую с надписью «Константин Багрянородный», — сто лет назад предупреждал: ни в коем случае не давать наши императорские святыни варварам, дабы они не были использованы ими, как свидетельство признания нами высокого достоинства их правителей!

— Но, базилевс, Русь уже не та, что сто лет назад! — осторожно заметил министр. — Нам сейчас совершенно не выгодно воевать с нею. Куда более разумно быть с таким богатым и сильным соседом, тем более, христианским народом — в мире!

— Ну хорошо… хорошо! — морщась, остановил его император. — Давайте тогда подумаем, на какие, не роняющие нашего авторитета уступки мы можем пойти этому — ох, и до чего же имена у них трудные — Ярославу…

…Посольство, вернувшись в Киев, доложило своему князю, что получить от ромеев царские регалии — невозможно.

Скорее море превратится в пустыню.

Или пустыня — в море!

— Но, — поспешили добавить послы, — Константин Мономах готов выдать за твоего младшего сына Всеволода свою дочь Анну36, а Константинопольский Патриарх отправить вместе с нею великую святыню ромеев — икону Пресвятой Богородицы, которая на протяжении многих веков сопровождала византийских императоров в их победоносных военных походах37.

Выслушав послов, Ярослав Мудрый, разумеется, согласился на весьма лестные предложения византийского императора.

Велев передать ему о том, отпустил их.

И только оставшись один, дал всю волю своим чувствам.

Он был, как никогда, разочарован и огорчен.

Ведь всё… всё было теперь на Руси.

Кроме титула царя у своего князя и этих царских регалий…

Конечно, дочь императора и такая икона — тоже величайшая честь, недоступная всем другим, как ему самому царский титул.

Но…


Но…

Но…


Если бы только он знал, что от этого брака у его любимого сына — Всеволода Ярославича родится тот, кого он лично назовет в честь обоих дедов Владимиром Мономахом, и уже тот сумеет…

Но, впрочем, не будем опережать историю, которая, как ей и положено — год за годом и за веком век — течет своим чередом по отведенному ей Богом руслу…


ТАЙНЫЙ СОВЕТ

Незадолго до своей кончины византийский император Алексий I Комнин38 беседовал со своим старшим сыном Иоанном.

То и дело морщась от донимавшего его ревматизма, он, уклоняясь от отчаянных взглядов сына, больше всего хотевшего знать, передаст ему отец престол или нет, долго говорил о новых подготовленных им законах, которые неукоснительно должны быть соблюдаемы и после него.

О внутренних делах государства.

О его внешней политике.

И тут сказал:

— Бойся руссов. Старайся всегда жить с ними в мире!

Иоанн с недоумением посмотрел на отца.

И это говорит он, о бесстрашии и мужестве которого ходили легенды?!

Весь Константинополь, а затем и Империя с гордостью рассказывали.

Когда в 1107 году в Константинополе узнали о нашествии Боэмунда39, началась паника.

И только Алексий принялся невозмутимо развязывать ремень сандалии, говоря:

«Сейчас мы пойдем завтракать, а потом подумаем о Боэмунде».

— Бойся их. Это теперь не только сам по себе сильный и храбрый народ.

— Что ты хочешь сказать этим, отец? — уточнил Иоанн, не совсем поняв, что имеет в виду базилевс.

И тот, попросив подать ему одну из бумаг, ответил:

— Вот… Я тут как-то прикинул. И увидел то, что почему-то не заметили прежние базилевсы. Смотри: эта хитрая лиса Ярослав Мудрый умудрился породниться едва ли не со всеми более-менее значимыми государствами. Так, что в нынешних их правителях течет русская кровь! Казимир Польский, как ты видишь на этой схеме, женат на его родной сестре. Обрати внимание — Ярослав помог Казимиру смирить весьма серьезного мятежника, Моислава, с его — и это тоже заметь! — многочисленным войском. Так что Русь, в случае военной нужды, вправе требовать за это ответной благодарности. Далее. Старшая его дочь Елизавета вышла замуж за норвежского принца Гаральда. Вторая — Анна — за короля французского Генриха. Да проявила такой характер, что без ее подписи был не действителен ни один королевский указ. Младшая дочь Анастасия — за венгерского короля Андрея. Через сыновей Вячеслава и Игоря он породнился с германцами. А из-за оплошности Константина Мономаха — и с нами… Эту его политику продолжили женившийся на нашей царевне Всеволод Ярославич, женивший сына Владимира Мономаха на дочери английского короля, и сам Владимир Мономах. Кстати, как сообщают верные люди, этот князь, занявший недавно Киевский стол и, следовательно, ставший Великим, готовит против нас большую войну. И вот что я надумал сделать…

Покосившись на статую Константина Багрянородного, император сделал знак, чтобы сын подошел ближе.

Еще ближе…

Вот так…


И остальное дошептал ему на ухо.

— Как! — в изумлении отшатнулся Иоанн. — Передать руссам наши святыни?!

— Тс-сс!.. — приложил палец к губам базилевс, не без тревоги оглядывая стены. Как никто другой, он прекрасно знал, что они имеют невидимые для глаз, но очень удобные для уха — отверстия. — Не я, так тот, кто будет базилевсом ромеев после меня. А что, ты полагаешь, будет лучше, если Мономах со всеми своими родственниками двинется на Константинополь? Так он ведь тогда и щит к нашим вратам, как его предок Олег прибивать не станет. И знаешь, почему?

— Почему? — эхом отозвался царевич.

Сам будучи хитрым и коварным, благодаря чему и пришел в свое время к власти, Алексий Комнин с недовольством посмотрел на него и ответил:

— А потому что — уже не на что будет прибивать!

Он немного помолчал.

Сказал:


— Другого выхода все равно уже нет. Поверь, я придумал самое лучшее… Почему, собственно, на всякий случай и дал тебе этот совет.

И отпустил сына.

А вскоре на торжестве в ипподроме он почувствовал себя столь плохо, что в самый разгар праздника его пришлось в носилках спешно относить в Манганский дворец.

Здесь, у одра умиравшего базилевса началась вообще свойственная для Византии борьба за власть.

Его жена Ирина и дочь Анна требовали, чтобы освобождающийся престол был передан в обход законного наследника Иоанна — мужу Анны, кесарю Никифору Вриеннию.

Но император, не сказав ни «да» своему сыну, ни «нет» зятю, скончался.

— Ты и при жизни отличался всевозможным коварством, любя говорить не то, что думал, но и теперь, расставаясь с жизнью, не изменил тому, что любил прежде! — в отчаянии воскликнула его жена.

Пока они с Анной размышляли, как захватить трон и начинать действовать, Иоанн Комнин успел занять дворец и короноваться.

Правда, опасаясь за свою жизнь, он даже не вышел на панихиду по своему отцу.

Но впоследствии, унаследовав лучшие его качества, правил так, что если бы тот это мог видеть, вряд ли бы снова был им недовольным40.

И первым что сделал, это выполнил тот тайный совет своего отца…
ЦАРСКИЕ РЕГАЛИИ,

или


МИРНЫЙ ВОИН

Владимир Мономах не любил войн.

Хотя — вот ведь как в жизни бывает! — за свою долгую жизнь провел их немало.

И теперь неохотно который уже месяц готовился еще к одной, да немалой — за дунайские земли с ромеями.

Повод для этого был предостаточный.

Коварное убийство покойным уже императором Алексием супруга его дочери Марии — царевича Леона. Сына предыдущего базилевса Романа Диогена. Собрав войско, царевич вступил в северные области империи и завладел несколькими дунайскими городами. За это Алексий и подослал к нему в Доростол двух аравитян, которые злодейски умертвили его.

Сил у Руси, которая могла теперь без труда сжаться в один боевой кулак, тоже хватало.

Да вот только все это, то есть еще одна большая война, было противно желаниям и самой природе Владимира Мономаха.

Иное дело — когда он, сам зачастую с мечом и щитом, боролся против междоусобиц, за единство на Русской земле.

Но зато теперь здесь порядок.

Каждый князь готов выполнять любую его волю.

А то ли было досель?

Сплошные междоусобицы!

Кровь рекой.

Отчаянные крики и плач уводимых в полон жен и детей…

Причем, не кем-то там, а — своими!

И с чужими — половцами, этим злейшим врагом русского люда, во всяком случае, с их опустошительными набегами покончено навсегда!

Теперь можно было спокойно — это раньше приходилось почти месяцами не слезать с коня — и в храм Божий сходить.

И поучения тем, кто после него останется княжить — сыновьям написать.

«О, дети мои! Хвалите Бога!»41 — перечитывая свои же знакомые строки, склонился над листом, хорошо освещенным греческим, еще матерью привезенным из Царьграда канделябром, Великий князь.

— Все верно, как же Его не хвалить? — будто это написал кто-то другой, одобрил он вслух.

«Любите также человечество. Не пост, не уединение, не монашество спасет вас, но благодеяния. Не забывайте бедных; кормите их, и мыслите, что всякое достояние есть Божие и поручено вам только на время. Не скрывайте богатство в недрах земли — это противно христианству. Будьте отцами сирот… не давайте сильным губить слабых. Не убивайте ни правого, ни виновного: жизни и душа христианина священна. Не призывайте всуе имени Бога; утвердив же клятву целованием крестным, не преступайте оной…»

Мономах тяжело вздохнул, вспоминая, как несколько лет назад он сам вынужден был нарушить данную им половецким ханам клятву и умертвить их, когда они приехали к нему за данью. Но как… как было поступить иначе? Ведь отпусти он этих ханов живыми — сколько горя они принесли бы Руси!

Поистине эти строки писали с кровью — как тех ханов, так и кровью его души…42

«Не оставляйте больных; не страшитесь видеть мертвых: ибо все умрем. Принимайте с любовию благословение духовных; не удаляйтесь от них; творите им добро, да молятся за вас Всевышнему. Не имейте гордости ни в уме, ни в сердце, и думайте: мы тленны; ныне живы, а завтра во гробе. Бойтесь всякой лжи, пиянства и любострастия, равного гибельного для тела и души. Чтите старых людей как отцов, любите юных как братьев… Приветствуйте всякого человека, когда идете мимо… Все хорошее узнав, вы должны помнить: чего не знаете, тому учитесь… Леность — мать пороков; берегитесь ее. Человек должен всегда заниматься: в пути, на коне, не имея дела, вместо суетных мыслей читайте наизусть молитвы или повторяйте хотя самую краткую, но лучшую: Господи, помилуй! Не засыпайте никогда без земного поклона; а когда чувствуете себя нездоровыми, то поклонитесь в землю три раза. Да не застанет вас солнце на ложе! Идите рано в церковь воздать Богу хвалу утреннюю: так делал отец мой; так делали все добрые мужи…»

Вспомнив покойного отца — Всеволода Ярославича — Владимир Мономах светло улыбнулся:

— Надо же! Ни разу с Руси не уезжая, научился говорить на пяти языках. Не зря его так хвалили за то чужестранцы. А уж Бога он как чтил… Что и мне передал измлада. А войну — нет, войну, как и я, не любил… Хотя, куда от нее мне было деваться, когда он повсюду вместо себя — меня посылал? И вот теперь как бы избавиться от нее… Господи, помилуй!

«Всех походов моих было 83; а других маловажных не помню. Я заключил с половцами 19 мирных договоров, взял в плен более ста лучших их князей и выпустил из неволи, а более двух сот казнил и потопил в реках. Кто путешествовал скорее меня? Выехав рано из Чернигова, я бывал в Киеве у родителя прежде Вечерен. Любя охоту, мы часто ловили зверей с вашим дедом. Своими руками в густых лесах вязал я диких коней вдруг по нескольку. Два раза буйвол метал меня на рогах, олень бодал, лось топтал ногами; вепрь сорвал меч с бедры моей, медведь прокусил седло; лютый зверь43 однажды бросился и низвергнул коня подо мною. Сколько раз я падал с лошади! Дважды разбил себе голову, повреждал руки и ноги, не блюдя жизни в юности и не щадя головы своей. Но Господь хранил меня. И вы, дети мои, не бойтесь смерти, ни битвы, ни зверей свирепых; но являйтесь мужами во всяком случае, посланном от Бога. Если Провидение определит кому умереть, то не спасут его ни отец, ни мать, ни братья. Хранение Божие надежнее человеческого…»

Огонь канделябров заиграл от дуновения воздуха из открывшейся вдруг двери.

Мономах поднял голову.

И увидел вошедшего к нему старого, еще батюшке послужившего изрядно — воеводу Ратибора.

Вид у того был загадочно-радостен.

— Там, — сказал он, — послы от императора Иоанна, сына покойного Алексия Комнина пожаловали. Во главе с митрополитом эфесским Неофитом!

— О? — удивленно приподнял бровь Мономах. — И чего же им надобно?

— А идем — это не слышать, а видеть надо!

Владимир Мономах, недоумевая, облачившись, как то подобало Великому князю, вышел в свой тронный зал.

Сел на доставшийся еще от отца высокий, резной стул.

Велел пригласить послов.

И когда те вошли — не поверил своим глазам.

Ярослав Мудрый всего этого уж как от ромеев просил — и не дали.

А тут — сами! — с почетом внесли и вручают ему:

Частицу Креста Животворящего Древа Господня.

Сердоликовую чашу, некогда принадлежавшую римскому императору Октавиану Августу, которую византийские базилевсы, и то не часто, могли брать в свои руки.

А также то, от чего у другого, но только не у него, кругом могла пойти голова.

Царский скипетр…

Круглую, в виде шара с крестом державу…

Золотую тяжелую цепь…

Бармы…


И — украшенную драгоценными каменьями корону.

— Эту корону носил твой родной дед — Константин Мономах, — сказал митрополит. — Теперь она по праву — твоя!

…— Ну что ты будешь делать с этими хитрыми, как всегда, ромеями? — якобы озадаченно качая головой, а на самом деле с довольной улыбкой обратился Владимир Мономах к Ратибору, когда они остались одни. — Как после такого пойдешь войною на них?

И, как хорошо известно теперь из истории, действительно, не пошел!


ТЕПЛО И ЛЁД

Новгородский князь Мстислав Владимирович получил письмо-приказ от отца.

Пока что еще не Великого князя — Владимира Мономаха.

Взяв его из рук гонца, он поцеловал изображенного на свинцовой печати лик святителя44 Василия Великого.

Развернул письмо.

Прочитал.

Отпустил всех из своего шатра.

И сел, обхватив разом отяжелевшую голову руками.

Вот оно как обернулось…

А началось все с того, что совсем еще юный сын Мономаха, его родной брат — Изяслав, будучи правителем Курска, не столько по свойственному его летам легкомыслию, сколько по совету своих воевод, сам, без дозволения отца, пошел войной на город черниговского князя Олега и захватил его, взяв при этом в плен Олегова наместника.

Нет!

Даже еще раньше…



Когда Владимир Мономах и Олег, сыновья двух Ярославовичей — Всеволода и Святослава, были самыми близкими друзьями.

Именно своему двоюродному брату доверил Владимир встречать на границе невесту — дочь печально погибшего во время морской битвы английского короля Гаральда — Гиту.

От этого брака родился он, Мстислав.

И именно Олега выбрал Мономах в крестные отцы своему первенцу.

Честь — первостатейная!

Однако потом внезапно, от неудачно сделанной лекарями операции на щеке, умер Святослав.

По Ярославовой лествице Олег безжалостно лишался всяких прав на дальнейшее княжество.

Стал князем-изгоем.

Бежал.

Вернулся на Русь с отрядами половцев.



Пролил немало крови.

В том числе и княжеской.

Причинил немало горя простым русским людям.

От чего из Олега Святославовича стал для них Олегом Гориславичем.

Снова бежал, побывав в Византии, где были только рады ослаблению могучего северного соседа начавшимися междоусобицами.

И дали ему не только знатную жену, свои преисполненные коварства советы, но и немало золота.

Выждав удобный момент, после смерти отца Мономаха Олег возвратился на Русь.

Изгнал Владимира из Чернигова…

Затем Владимир не без труда вновь овладел им.

Обездоленный Олег двинулся к своему Мурому, который как раз к этому времени и захватил Изяслав.

Разгорелась сеча, в которой Олег не только победил, но и убил Изяслава.

Взяв Муром, в котором была супруга Изяслава, а также принадлежавшие уже Мономаху Суздаль и Ростов, он пленил множество безоружных граждан.

Продав из в полон…

Тщетно взывал к своему крестному отцу Мстислав, говоря ему через послов:

«Ты убил моего брата; но в ратях гибнут цари и герои. Будь доволен своим наследственным городом: в таком случае умолю отца моего примириться с тобою».

Но Олег и слушать его не хотел.

Более того, уже зарился и на сам Новгород…

Не в силах удержать за собой Ростов и Суздаль, он выжег последний, оставив в нем только один монастырь с церквями, и засел в Муроме.

Наконец, сам Мономах попытался усовестить, остановить брата.

И написал Олегу:

«Долго печальное сердце мое боролось с законом христианина, обязанного прощать и миловать: Бог велит братьям любить друг друга, но самые умные деды, самые добрые и блаженные отцы наши, обольщаемые врагом Христовым, восставали на кровных… Пишу тебе, убежденный твоим крестным сыном, который молит меня оставить злобу для блага земли Русской и предать смерть его брата на суд Божий. Сей юноша устыдил отца своим великодушием! Дерзнем ли, в самом деле, отвергнуть пример Божественной кротости, данный нам Спасителем, мы тленные создания? Ныне в чести и в славе, завтра в могиле, и другие разделят наше богатство! Вспомним, брат мой, отцов своих: что они взяли с собою, кроме добродетели? Убив моего сына, видя его юный увядший цвет, ты не пожалел о нем; не хотел написать ко мне письма утешительного; не хотел прислать бедной, невинной снохи, чтобы я вместе с нею оплакал ее мужа… Ради Бога, отпусти несчастную, да сетует как горлица в доме моем, а меня утешит Отец Небесный. Не укоряю тебя безвременною кончиною любезного мне сына: и знаменитейшие люди находят смерть в битвах; он искал чужого и ввел меня в стыд и в печаль, обманутый слугами корыстолюбивыми. Но лучше, если бы ты, взяв Муром, не брал Ростова и тогда же примирился со мною. Рассуди сам, мне ли надлежало говорить первому или тебе? Если имеешь совесть, если захочешь успокоить мое сердце и с послом или священником напишешь ко мне грамоту без всякого лукавства, то возьмешь добрым порядком область свою, обратишь к себе наше сердце, и будем жить еще дружелюбнее прежнего. Не боязнь и не крайность заставляет меня говорить таким образом, но совесть и душа, которая мне всего на свете драгоценнее…»

Олег, получив это написанное словно кровью сердца письмо, согласился заключить мир.

Но… как оказалось, только для видимости, чтобы усыпить бдительность Мстислава.

Меряя все на свой аршин, он принял духовное мужество Мономаха за трусость, а силу за слабость…

И как только Мстислав, отвоевавший Суздаль, спокойно распустил своих воинов по селам, ринулся на него с войском…

Встал под городом, ожидая, что племенник, испугавшись внезапного нападения, бросится прочь.

Но Мстислав в одни сутки собрал дружину: новгородскую, ростовскую, белозерскую — и приготовился к битве за городским валом.

Так они выжидали четыре дня…

И вот тут-то и пришло это письмо от отца.

В нем Мономах дал всю волю своему гневу.

«Гони его до конца, как бешеную собаку!» — писал он.

Как теперь быть?..

Что делать?..

С одной стороны нужно было выполнять повеленье отца.

А с другой — спасать своего дядю…

Непростое дело!

Предав его в Божью волю, Мстислав взял щит, меч.

И решительно вышел из шатра…

Вместе с письмом Мономах прислал и военную помощь.

Под своим — известным на всей Руси (и не только!) — стягом.

Когда началось сражение, бывалые воины Олега при виде этого знамени пришли в ужас, решив, что сам непобедимый Мономах пришел со своей дружиной, чтобы отомстить за смерть своего сына.

И побежали.

Олег тщетно пытался остановить их.

И вскоре — сам обратился в бегство…

Он долго бегал потом от Мстислава, не зная, где преклонить главы, пока посланные за ним в погоню воины не застали его в небольшом лесном срубе, греющим озябшие руки у печи, в полном отчаянии.

Как строго-настрого наказал им Мстислав, они не причинили никакого вреда князю.

— Что мой Муром? Конечно, сожгли? — не без удивления отметив это, хмуро спросил Олег.

— Нет, — ответствовали воины. — Наш князь приказал нам не трогать его.

Олег недоверчиво посмотрел на них:

— А мои люди? Уведены в полон?

— Тоже нет. Все, как и были — на месте!

Олег отказывался верить тому, что слышал.

Но стоявшие перед ним воины были не в пример его наглым и жадным до чужого богатства дружинникам.

По спокойным, открытым лицам сразу видно: такие не лгут.

И тогда он, облизнув пересохшие губы, спросил:

— А… моя семья? Жена?.. Дети?..

— Как то и подобает княгине и княжичам: в довольстве и уважении! — ответствовали и на то воины.

Олег долго-долго молчал.

Смотрел на огонь в печи.

И, наконец, чуть слышно сказал:

— Я готов целовать крест о мире… И можете передать пока на словах Мстиславу и Владимиру, что не нарушу этого целования вовек!

И действительно, это великодушие Мономаха и, особенно, его сына45 растопило заледеневшее от давней обиды сердце Олега.

Да так, что он даже не стал оспаривать права Владимира Мономаха, когда тот после смерти Святополка-Михаила46 сел на Киевский стол, став Великим князем.

Хотя и был на целых два года старше его…


КРЕСТ И МЕЧ

Всеволод-Гавриил, сын Мстислава-Феодора, внук Владимира-Василия Мономаха, князь свободолюбивого и вздорного Новгорода, получил послание от вступившего на Киевский стол Ярополка Владимировича47.

Занявший место его умершего отца новый Великий князь сообщал, что в исполнение Мономахова завещания отдает ему, Всеволоду Переяславль.

Который считался вторым, после Киева, городом.

И сразу же Всеволод оказался между двух огней.

Во-первых, его дядя Георгий48, который был моложе летами, заключив союз с другим младшим сыном Мономаха Андреем, не на шутку встревожились тем, что после этого, чего доброго, Ярополк не сделал бы Всеволода наследником Киевского престола.

А, во-вторых, новгородцы, узнав о том, что он оставляет их, были недружелюбны и хмуры.

Хотя князь так старался во время управления их городом!

Все они всегда были сыты, обуты…

В страшный голод, спасая людей от гибели, он истратил на то всю свою казну.

Как доблестный воин, отстаивая интересы Новгорода, победоносно ходил походами на ямь и на чудь.

Никогда не берясь за меч ради корысти или власти…

А новые монастыри?

А храмы, которые он воздвиг со святителем Нифонтом?

Собор великомученика Георгия в Юрьевском монастыре…

Храм святого Иоанна Предтечи, построенный в честь небесного покровителя его сына-первенца Иоанна, умершего во младенчестве.

В специальном уставе Всеволод даровал льготные грамоты собору Святой Софии и другим церквям…

И вот все это словно забыто.

Наученный отцом и дедом смиренно сносить все напраслины и обиды Всеволод помолился своим святым предкам — князьям стастотерпцам Борису и Глебу, чтобы они укрепили его в терпении.

Быстро собрался в дорогу.

Вдел в ножны тяжелый меч49, специально изготовленный для него в виде креста, чтобы он каждый раз напоминал ему о милосердии и любви даже во время самых жестоких войн.

Отправился в путь-дорогу.

Въехал в Переяславль.

И… уже через несколько часов был изгнан оттуда Георгием.

Делать нечего, пришлось возвращаться в Новгород.

Но тут ждала его новая беда.

Они отказались принимать Всеволода обратно.

«Забыв клятву умереть с нами, — заявили они, — ты искал другого княжения: иди же куда тебе угодно!»

Всеволод, превращаясь тем самым в изгоя — то есть, того, чего больше всего на свете боялись другие князья — смиренно перенес и это.

Правда, новгородцы вскоре одумались и возвратили изгнанника.

Но вскоре, несправедливо припомнив ему старую и новые обиды, снова изгнали его, на этот раз уже окончательно.

Проведав о злоключениях племянника, Великий князь Ярополк дал ему, как говорили тогда, на прокорм или в держание Вышгородскую область под Киевом, где в X веке, в годы правления своего сына Святослава, жила святая равноапостольная княгиня Ольга.

Она словно бы защитила от несправедливостей дерзких родичей своего неправедно обиженного потомка.

И, более того!

Уже в следующем, 1137 году жители Пскова, помнившие походы новгородско-псковского войска под водительством Всеволода, призвали его на псковское княжение50.

А ведь это была — уже родина святой Ольги!

Благоверный князь и тут продолжил свои славные дела.

Построил первый каменный храм во имя Живоначальной Троицы, на месте деревянного, времен еще равноапостольной Ольги.

И, прожив еще всего только год, скончался.

Весь Псков собрался на погребение любимого князя.

Псковичи положили его в храме великомученика Димитрия.

И поставили рядом с гробом почившего в Боге князя его мирное боевое оружие — щит и меч.

От народного плача не было слышно даже церковного пения.

Хотя певчие и старались изо всех сил…

Опомнившиеся новгородцы прислали протопопа из Софийского собора, чтобы взять в Новгород его святое тело.

Но князь отвратился от неблагодарного города.

Горестно, как повествует о том житие Всеволода, плакали новгородцы, раскаиваясь в содеянном, и молили даровать им хоть малую частицу святого праха на «утверждение граду».

Незлобивый Всеволод и тут не мог отказать им.

По их слезным молитвам, а главное — за покаяние, сам собою отпал от руки князя ноготь, который с великой радостью приняли и увезли с собой новгородцы…

Так было положено начало чудесам от мощей Всеволода-Гавриила.

Через несколько лет за величайшее смирение, терпение и великие дела для Церкви он был канонизирован в лике святых.

И — уже ему самому, как некогда молился он Борису и Глебу, современники и потомки стали молиться, как святому!


КНЯЗЬ-ЧЕРНЕЦ

(рассказ в стихах)

Ехал князь по чисту полю,

Низко голову клоня,

Ехал днем и ночью, долю

Свою тяжкую кляня.


Тяжелы беды объятья:

Весь родной удел его

Не враги — родные братья

Отобрали у него!


Выла рядом волком вьюга,

Обжигал лицо мороз.

Поседела вся округа

От снегов и от берез…


«Господи, прости, помилуй!» —

Слезно князь молился — ведь

Ехал он к врагам за силой,

Чтобы силу одолеть.


Значит, будет кровь реками,

Звон мечей, свист стрел и стон

Уводимых степняками

Русских жителей в полон.


Понесутся вслед проклятья,

Их не отразить мечом.

Да, во всем повинны братья,

Но они-то тут при чем?


Оторвут жену от мужа,

А от матери детей…

И от этих мыслей стужа

Становилась все сильней.


И когда уже казался

Вместо отчих мест — пустырь…

Впереди вдруг показался

Храм и строгий монастырь.


Сам игумен князя встретил.

И неважно: мил — не мил,

Как родной отец приветил,

Обогрел и накормил.


А потом до поздней ночи

В келье, у святых икон,

Часто утирая очи,

Молча слушал князя он.


«Ну и что же мне осталось?» —

Тот закончил свой рассказ.

И услышал: «А ты малость

Погости еще у нас!»


Князь, подумав, согласился

И остался на денек.

Там и месяц прокатился,

А за ним и год протек…


Из не ведавшего страха

Воеводы и бойца

Превратился князь в монаха:

Иерея-чернеца!


Жил, сложив земное бремя,

Он, стремясь лишь к небесам,

А потом — настало время —

Стал игуменом и сам.


Были сладостны объятья

Служб, труда, поста, молитв.

Только вдруг однажды… братья

Появились после битв.


Прискакали, объявились,

Все избитые, в крови.

Подошли и поклонились,

Не узнав: «Благослови!»


Он, благословив их, встретил

И неважно: мил — не мил,

Как родной отец приветил,

Подлечил и накормил.


А потом до поздней ночи

В келье, у святых икон,

Часто утирая очи,

Долго слушал братьев он…


Так его и не узнали

Те в игумене они.

Отдохнули, ускакали:

«Служба, отче, извини!..»


В поле, братьев провожая,

Долго князь смотрел им в след,

Сам с собою рассуждая,

Прав ли был он или нет?…


И ответил, честь по чести,

Что и он — и видит Бог —

Удержав себя от мести,

Послужил Руси, чем мог…


ПРИЧИНА И СЛЕДСТВИЕ

Князь от князя живет, особится.

Время горше полынь-травы.

Год за годом — междоусобица,

Век за веком: «Иду на вы!»
То не солнце к закату клонится,

Не от ягод багровый склон:

В чистом поле рубится конница —

Русский стяг с обеих сторон!..


Слабость русская — сила вражия.

Богатырь лежит бездыхан,

А из дикого заовражия

Поднимается Бату-хан.


О двуконь он идет, торопится,

Избегая лесов, болот...

И роняет междоусобица

Из-под сабли кровавый плод!


Недолго утешались миром и благоденствием русские люди.

Умер в 1125 году, прожив долгую, славную жизнь Великий князь Владимир Мономах.

Не стало вскоре и его старшего сына Мстислава, имевшего, как и отец, силу и власть управлять собратьями-рюриковичами.

Некому стало удерживать рвущихся к славе и более богатым столам князей в границах благоразумной уверенности.

Нарушился данный еще Ярославом Мудрым закон престолонаследия, названный в народе Ярославовой лествицей, когда на великий трон вступает не сын после отца, а — старший в роду.

Сразу заволновались, засуетились князья.

Началась столетняя вражда между потомками Олега и Мономаха.

Поднялся, дождавшись, наконец, своего заветного часа мятежный род Олега Гориславича.

Да и мономашичи51 показали себя далеко не с лучшей стороны.

Молодые, воинственные племянники восстали на своих старых, менее энергичных дядей.

Опять начались междоусобицы.

И, как с горечью повествует летописец, — раздралась Русская земля.

А потом, на смену этой беде пришла новая.

Налетела на своих низкорослых, крепких лошадях беспощадная, дикая сила.

Хан Батый со своим смуглым скуластым войском.

Любой другой народ — а примеров тому немало можно найти в истории того времени — мог бы превратиться в прах и рассеяться без следа, в лучшем случае, оставив ученым свое имя.

Но Русь, хотя и почти вся облилась кровью и лишилась своей независимости, выстояла.

С пониманием — как возмездие за грехи — принял русский народ это страшное испытание.

И то правда.

Крестил Господь Русь.

Омыл, очистил в купели святого крещения от всех прежних грехов.

Сделал ее своим, Богоизбранным народом.

Даровал русским людям, как нигде больше, живую и по-детски искреннюю, православную веру.

Но… не все жили по ней.

Кто, лукаво поклоняясь и Богу, и старым языческим обычаям, упрямствовал в своем двоеверии.

Кто не гнушался разбоем и воровством.

Князья десятилетиями проливали кровь, словно воду.

От этого многие приходили в отчаяние.

Которое, как известно, даже если имеет под собой оправдания, все равно тоже является смертным грехом…

Но все равно, что бы там ни было, Русь не случайно в это самое время, в отличие от других «великих», «воинственных», «богатых» и «хитрых» народов, стала называться — святой.

И вовсе не потому, что в ней, якобы, жили одни лишь святые люди.

Нет, просто — греша, они умели еще и каяться.

Истово.

Горячо.


Слезно.

А еще терпеть после этого со смирением находящие — очистительные — скорби.

Самой сильной и долгой из которых в нашей многострадальной истории было более чем двухсотлетнее татаро-монгольское иго…
Стрелы вражии — ох, как колются...

А уж сабли их как остры!

Смерть разгуливает за околицей.

Город Суздаль — одни костры.


Обрывает орда Батыева

Жизнь селений и городищ.

От Рязани до самого Киева

След пожарищ и пепелищ.


Потемнели небесно-синие

Очи русские от беды.

Слезно молится Ефросиния52

Обессилить поток орды.


Но прогневали, видно, Бога мы.

В наказание: кровь, огонь...

Дорогими для нас дорогами

Возит хана татарский конь.


Окровавлены вёрсты — саженки,

Превращается Русь в пустырь.

Бог, внимая молитвам монашенки,

Спас один лишь ее монастырь.


А о большем, девица во вретище,

Ты у Бога пока не проси.

За грехи два столетья терпеть еще

До падения ига — Руси!


ВЕЛИКОЕ НАСЛЕДСТВО

Однажды, в любознательном детстве, я спросил у взрослых:

— А почему у нашего царского орла было две головы? И только одна корона…

Мне, доверчивому, как и все мы в те годы к тому, чему нас учили, авторитетно сказали:

— Потому что наша необъятная страна расположена в Европе и Азии. И одна голова орла глядит на восток, а вторая, соответственно, на запад.

А про корону мне так и не удалось ни у кого ничего узнать.

Поэтому такой ответ показался хоть и вполне убедительным.

Но не совсем полным.

Прошло время.

Многое тайное стало явным.

И я узнал, наконец, всё узнал!

Оказывается, двуглавый орел стал гербом России задолго до того, как она простерлась и за Урал.

И означал он совсем другое.

О чем взрослые или не знали.

Или предпочитали молчать.

Две головы на туловище могучей птицы орла означали единство государства и Церкви.

Власти и веры.

А пришел он к нам из далекой, погибшей вконец Византии…


Над двуглавым орлом Византии

Тучи... ветер... багровый закат.

Пишут гимны отныне витии

За арабский динар и дукат.


Стонут стены святого Царьграда

Под напором воинственных толп.

Враг ликует: вот рухнет ограда,

И падет Православия столп.


Но на север летит Византии

Взор надежды с последней стены.

... Начинается эра России —

Православной Великой страны!


Такой ответ устроил меня гораздо больше.

Какой бы цепкой ни была детская память, он быстро вытеснил из нее то, прежнее объяснение.

Тем более что после этого я узнал и историю появления этого двуглавого орла на Руси.

Произошло это во второй половине 15-го века.

Вскоре после падения Византии53, когда погиб последний ее — храбрый, лично руководивший вылазками во время осады столицы турецкой ратью — император Константин XII Палеолог.

Но осталась в живых его близкая родственница54.

Софья Палеолог.

В которой текла кровь византийских базилевсов.

Узнав об этом, русский князь Иоанн III, быстро смекнув, какие выгоды сулил для его государства такой союз, женился на ней.

И, как оказалось, не прогадал.

Вместе с его, поражавшей всех своей тучностью супругой и приехал на Русь двуглавый орел под единой короной с крестом — династический знак Палеологов.

Который стал гербом Московского государства.

Во многом под властным, поистине царским влиянием Софьи Палеолог, недоумевающей, почему Русь до сих пор платит дань варварам, Иоанн III разорвал грамоту ханских послов, прибывших к нему за этой ежегодной данью.

Затем — не так чтобы легко и просто, но зато, после томительного, исполненного страхами и сомнениями, «стояния на Угре» в 1480 году — навсегда сверг с Руси татаро-монгольское иго.

Присоединил к Московскому княжеству Тверь, Новгород, Ярославль и многие другие города.

Сделался Великим князем.

«Осподарем Всея Руси»…

Но самое главное то, что благодаря этому браку Русь сделалась полноправной духовной преемницей Православной Византии.

Как вскоре стали говорить:

«Третьим Римом».

Неизменно добавляя к этому:

«А Четвертому — не бывать!»




1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11