Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Минск 2001 Серия "Мир энциклопедий"




Скачать 15.72 Mb.
страница9/102
Дата29.06.2017
Размер15.72 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   102
АЛКОГОЛЬ АЛКОГОЛЬ — этиловый спирт, этанол. Наиболее распространенное в Западной и Центральной Европе, России, Северной Америке, части государств Азии вещество наркотического действия, оказывающее депрессивное воздействие на нервную систему. А. известен как значимый компонент, обусловливающий поведен- 27 ческие сценарии людей с самых ранних стадий эволю­ции социума. Способность А. вызывать у человека со­стояние эйфории, вуалировать заботы и формировать сопутствующие иллюзорные представления уже в глубокой древности воспринималась людьми как свойство безусловно сакрального типа (например, широко распространенные Дионисийские таинства в Аттике и аналогичные культы в других странах). Изобретение процедуры перегонки А. в эпоху средневековья позволило значительно усилить ме­ру и степень воздействия А. на психику человека. Врач и алхимик средневековья Арнольд из Вилла-новы (1235—1311), автор сочинений О ядах, О противоядиях, Розарий философов и др., име­новал разновидность А. — бренди — эликсиром бессмертия. (В традиции символизма А. тракто­вался как огонь-вода или образ соединения про­тивоположностей: горящий А. интерпретировался как одно из великих таинств природы. По мнению Башляра, когда А. горит, он кажется как бы жен­ской водой, утрачивающей всякий стыд; неистово от­дает она себя своему господину — огню.) В новейшее время преобладающей функцией А. (в контексте рекон­струкции процессов научного и художественного твор­чества) правомерно рассматривать его значимый и од­новременно высокотрагичный потенциал как распрост­раненного стимулирующего средства механизмов суб­лимации у выдающихся творческих личностей (Л. ван Бетховен, В.Высоцкий, С.Есенин, Маркс, М.Му­соргский, А. де Тулуз-Лотрек, Ф.С.Фицжеральд, П.Чай­ковский и др.). Систематические исследования медико-социологического и психологического порядка тех де­формаций в обществе, которые вызываются массовым избыточным употреблением А., начались с середины 19 в.; тогда же (1848) шведский ученый М.Гусс предло­жил термин алкоголизм для обозначения совокупнос­ти патологических изменений в организме человека, явившихся результатом неумеренного потребления А. Актуализировавшиеся во второй половине 20 ст. собст­венно философские реконструкции проблемы много­мерной топологии бытия (см. Плоскость, Складка) ак­центировали, в частности, исследования воздействия А. на трансформацию пространственных ориентации и временного восприятия индивида. В ряде версий (на­пример, у Делеза) отмечается, что алкоголизм человека являет собой поиск особого эффекта: необычайной приостановки настоящего. Алкоголик, по мысли Деле­за, живет совсем не в прошедшем времени несовершен­ного вида и не в будущем времени; у него есть лишь сложное прошлое совершенного вида — хотя и весьма специфическое. Пьянствуя, алкоголик так компонует воображаемое прошлое, как если бы мягкость причастия прошедшего времени соединялась с твердостью вспомогательного настоящего: я бывало-любил, я бывало-делал, я бывало-видел... Сам же пьющий чело­век переживает один момент в другом, наслаждаясь своим маниакальным всемогуществом... Совершен­ное прошедшее время превращается в я бывало-напьюсь. Настоящий момент в данном случае — уже не момент алкогольного эффекта. Это, по Делезу, момент эффекта эффекта: застывшее настоящее (я, бывало...) соотносится теперь лишь с ускольза­нием прошлого (напивался). Кульминация дости­гается в оно, бывало.... В этом эффекте ускольза­ния прошлого, в этой утрате всякого объекта и заклю­чается депрессивный аспект алкоголизма... Когда ал­коголизмом страдают по-настоящему, когда выпив­ка — это острая необходимость, тогда, согласно Де­лезу, возникает иная, не менее основательная дефор­мация времени. На этот раз любое будущее пережи­вается как будущее совершенное с необычайным ускорением этого сложного будущего — эффектом от эффекта, не оставляющим до самой смерти... Алкого­лизм героев Фицжеральда — это процесс саморазру­шения, доходящий до того, что вызывает эффект от­лета прошлого: не только трезвого прошлого, от ко­торого алкоголик навсегда отрезан... но и ближайше­го прошлого, в котором он только что выпивал и на­пился, а также и фантастического прошлого, когда впервые был достигнут этот эффект... По убеждению Делеза, как триумф над застывшим и непригляд­ным настоящим, в котором затаилась означаемая им смерть, — именно в этом отношении алкоголизм мо­жет служить примером. А., по мысли Делеза, суть сразу и любовь и утрата любви, и деньги и бездене­жье, и родина и ее потеря. Это сразу объект, потеря объекта и закон, управляющий этой потерей в нала­женном процессе разрушения.... В границах инфор­мационного общества с характерной для него многомерностью сферы мыследеятельности человека, до­полняемой полинаправленностью его личной актив­ности, особую значимость обретает свойство А. про­дуцировать ситуацию одиночества-в-толпе. Блоки­руя основные эмоционально-диалоговые каналы коммуникации индивида с его ближайшим окруже­нием, А. сохраняет при этом иллюзию его индиви­да — А.Г., Е.В. адекватного участия в полилогах карнавального и тусовочного типа. (См. также Еро­феев.) А.А. Грицанов, Е.Н. Вежновец АМЕРИКА — философско-художественное эссе Бодрийяра (Amerique. Paris, 1986). АМЕРИКА — философско-художественное эссе Бодрийяра (Amerique. Paris, 1986). Посвящено ос­мыслению последствий возникновения на современном 28 Западе все более обыскусствленной среды обитания, соб­ственно философский анализ которых Бодрийяр впос­ледствии осуществил в книге Прозрачность Зла — см. Прозрачность Зла (Бодрийяр). Текст А. выст­роен в жанре путевых заметок странствующего по стра­не философа. Внешне американские города напомина­ют Бодрийяру нечеловеческие черты внеземного объ­екта, созданного транссексуальной капиталистичес­кой надменностью мутантов. Это симметричная, све­тоносная, властвующая абстракция, где даже религия смогла сделаться спецэффектом. По мысли Бодрийя­ра, бесчеловечность нашего запредельного, асоциаль­ного и поверхностного мира отыскивает свою эстети­ческую и экстатическую форму в великих американ­ских пустынях. Именно они символизируют экстати­ческую критику современной культуры. Отсутствие у США прошлого, которое можно было бы осмыслить, позволяет Бодрийяру сделать вывод, что Америка — единственно реально существующее первобытное об­щество, хотя и принадлежащее будущему. Америка — страна — оригинальная версия современности, имен­но ее города находятся в центре мира. Европейцы (дублированная или с субтитрами версия современ­ности) безнадежно отстали от ограниченности, спо­собности к переменам, наивного отсутствия чувства меры и социальной, расовой, морфологической, архи­тектурной эксцентричности американского общества. Менее всего способны проанализировать его, по мне­нию Бодрийяра, сами американские интеллектуалы, драматически чуждые конкретной, невероятной мифо­логии, которая творится вокруг. Америка — гиперреальность, ибо являет собой утопию, которая с самого начала переживалась как воплощенная. Для Европы характерен кризис исторических идеалов, вызванный невозможностью их реализации. У американцев — кризис реализованной утопии, как следствие ее дли­тельности и непрерывности. (Ср. у О.Паса: Америка создавалась с намерением ускользнуть от истории, по­строить утопию, в которой можно было бы укрыться от нее.) Истина этой страны способна открыться лишь ев­ропейцу, ибо только он в состоянии рассмотреть в Аме­рике совершенный симулякр, симулякр имманентнос­ти и материального воплощения всех ценностей (см. Симулякр). В этом средоточии богатства и свободы, когда все доступно: секс, цветы, стереотипы жизни и смерти, всегда стоит, по Бодрийяру, один и тот же во­прос: Что Вы делаете после оргии. Оргия окончена, освобождение состоялось, — фиксирует Бодрийяр, — ... секса больше никто не ищет, все ищут свой вид (gender), то есть одновременно свой внешний вид (look) и свою генетическую формулу. Теперь мы выбираем не между желанием и наслаждением, а между своей генетической формулой и собственной сексуальной иден­тичностью (которую необходимо найти). Философ ви­дит вокруг себя субъектов полного одиночества и нарциссизм, будь он обращен на тела или на интеллек­туальные способности. Тело выступает здесь в качест­ве объекта иступленной заботы: мысль о физичес­ком или нервном истощении не дает покоя, и смысл смерти для всех заключается в ее постоянном преду­преждении. Речь не идет, согласно Бодрийяру, чтобы быть или даже иметь тело, необходимо быть подклю­ченным к нему: тело являет собой сценарий, осуще­ствляющийся посредством разнообразных гигиениче­ских реплик. Характеризуя миссионерство и анабап­тизм Америки, Бодрийяр отмечает акцентированно рас­ширенную концепцию американских музеев: все за­служивает сохранения, бальзамирования, реставра­ции. Американцы, — пишет философ, — ... прозевав настоящее крещение, мечтают все окрестить во второй раз, и только это позднейшее таинство, которое, как из­вестно, повторение первого, только куда более подлин­ное, для них имеет значение: вот совершенное опреде­ление симулякра подчеркнуто мной — А.Г.. Одним из следствий такого культурного состояния выступает то, что американцы сражаются двумя важнейшими вида­ми оружия: авиацией и информацией. Иными словами: это реальная бомбардировка неприятеля и электронная всего остального мира... Такие армии не нуждаются в территории... Война во Вьетнаме — А.Г. была выигра­на одновременно обеими сторонами: вьетнамцами на земле, а американцами в электронном ментальном про­странстве... Одни одержали идеологическую и полити­ческую победу, другие извлекли из всего этого Апока­липсис сегодня, который обошел весь мир. По мысли Бодрийяра, если европейское мышление характеризу­ется негативизмом, иронией, возвышенностью, то мы­шление американцев характеризуется парадоксальным юмором свершившейся материализации, всегда новой очевидности ... юмором естественной видимости ве­щей. Европе присущ тревожный синдром deja vu см. Deja-vu — А.Г. и мрачная трансцендентность исто­рии. Свобода и равенство приобрели в Америке не-европейский облик. Как отмечал А.Токвиль: Я упрекаю равенство вовсе не в том, что оно вовлекает людей в по­гоню за запрещенными наслаждениями, а в том, что оно полностью поглощает их поиском наслаждений дозволенных. Парадокс Токвиля, по мысли Бодрийяра, состоит в том, что американское общество тяготеет од­новременно к абсолютной незначимости (все вещи стремятся к тому, чтобы уравняться и раствориться в общем могуществе) и к абсолютной оригинальности. Америка — это гениальный универсум, появившийся благодаря неудержимому развитию равенства, пошлос- 29 ти и незначимости. В своем коллективном сознании американцы больше предрасположены к моделям мы­шления XVIII века: утопической и прагматической, не­жели к тем, которые были навязаны Французской рево­люцией: идеологической и революционной. Как под­черкивает Бодрийяр, в американской системе поража­ет то, что не существует никакой заслуги в неподчине­нии закону, нет престижа в нарушении закона или несо­гласии с ним: этот конформизм сближает американ­ское общество с обществами первобытными, где с нравственной точки зрения было бы абсурдно не со­блюдать правил, установленных коллективом. Такой конформизм оказывается следствием пакта, заключен­ного на уровне нравов, совокупности правил и норм, предполагающих в качестве принципа функционирова­ния почти добровольное согласие, тогда как в Европе распространилось чуть ли не ритуальное неподчинение собственной системе ценностей. Согласно Бодрийяру, гарсон из сартровского кафе ... изображает свободу и равенство с нами, ничего этого не имея. Отсюда несча­стная надуманность его поведения, свойственная у нас почти всем социальным классам. Этот вопрос о равен­стве нравов, свободе нравов, не только не был никогда разрешен, но даже не был по-настоящему поставлен в нашей культуре. [...] В Америке ... люди почти естест­венно забывают о разнице положений, отношения стро­ятся легко и свободно. Европейская культура — куль­тура переуплотненности, американская культура — демократическая культура пространства. Движение — естественное занятие для американца, природа — гра­ница и место действия. По мысли Бодрийяра, в этом нет ничего от вялого романтизма и галло-романского покоя, из которого состоит наш досуг. Отпуск стан­дартного француза суть деморализующая атмосфера свободного времени, вырванного у государства, потреб­ляемого с плебейской радостью и показной заботой о честно заработанном досуге. В Америке свобода не имеет статичного или негативного определения, ее оп­ределение пространственное и мобильное. Осмысли­вая в этом контексте специфику американской демокра­тии, Бодрийяр отмечает: ... свобода и равенство, так же как непринужденность и благородство манер, сущест­вуют только как изначально данные. В этом и есть де­мократическая сенсация: равенство дается в начале, а не в конце ... Демократы требуют, чтобы граждане были равны на старте, эгалитаристы настаивают, чтобы все были равны на финише. Америка есть реализован­ная антиутопия: антиутопия безрассудства, де-территоризации, неопределенности субъекта и языка, нейтрали­зации всех ценностей, конца культуры. Согласно Бодрийяру, тайна американской реальности превос­ходит наши вымыслы и наши интерпретации. [...] В этом смысле вся Америка представляет собой для нас пустыню. Культура здесь приносит в жертву интел­лект и любую эстетику, буквально вписывая их в реаль­ное. Нового в Америке — шок первого уровня (прими­тивного и дикого) и третьего типа (абсолютный симу­лякр). Европе это трудно понять, ибо она, — констатиру­ет Бодрийяр, — всегда предпочитала второй уровень — уровень рефлексии, раздвоения, несчастного сознания. Безжизненный и завораживающий Новый Свет деваль­вировал все европейские ценности, для Старого Света Америка — страна без надежды. А.А. Грицанов, О.А. Грицанов АНЕКДОТ АНЕКДОТ — наиболее витальный жанр городско­го устного народного творчества, представляющий со­бой мини-новеллу юмористического характера. При внешней непритязательности А. выполняет целый ряд важных функций: коммуникативную (вовремя расска­занный и удачный А. позволяет устанавливать, оптими­зировать и закреплять коммуникативный контакт); пси­хотерапевтическую (А. позволяет в юмористической форме говорить об Ужасном, т.е. безболезненно пере­водить из сферы подсознательного в сферу сознатель­ного представления, которые способны наносить субъ­екту серьезные психические травмы, см., например, различные А. об изнасиловании); социально высвобож­дающую (в А. традиционно вполне могут быть задейст­вованы табуированные или, по крайней мере, небезо­пасные в других жанрах и сферах общения темы, ср. весьма распространенные в 1960—1980-е анекдоты о КГБ, евреях, Л.И.Брежневе и т.п.). Наконец, одной из важнейших функций А. является игровая: семантичес­кая структура значительного корпуса А. предполагает обыгрывание лексической, референционной, синтакси­ческой или иллокутивной неоднозначности. А. в куль­турной ситуации постмодерна претерпевает существен­ные трансформации, в первую очередь связанные со сменой семантико-прагматических приоритетов. Так, для постмодернистских А. характерен такой прием как подчеркнуто игровое отождествление индивидов, лока­лизованных в различных возможных мирах, ср., напри­мер: Атлантический океан в 1912 пересекает огромный корабль. Капитан собирает пассажиров, команду и объ­являет: — Дамы и господа, у меня есть две новости — одна крайне приятная, вторая крайне неприятная. С которой мне начать — Пожалуй, с первой, — реша­ют присутствующие. — Дамы и господа, наш корабль получил одиннадцать Оскаров... (в данном случае ис­пользован прием совмещения-отождествления объек­тов, локализованных в реальном и виртуальном мирах подобное обыгрывание границ между действительным миром и миром текста является типичным приемом 30 постмодернистского текстопостроения). Ср. также сле­дующий А., построенный на неоднозначной идентифи­кации и невероятном отождествлении индивидов, ре­ально локализованных в различных пространственно-временных мирах; при этом пародийный эффект ин­тенсифицируется благодаря тому, что отождествление демонстративно основывается на таком абсолютно ус­ловном, формальном признаке, как случайное созвучие имен: Февраль 1917. Финляндский вокзал. На броневик залезает лысый человек в кепке и обращается к со­бравшейся вокруг толпе: — Товарищи, революция... — Леннон! Леннон! Леннон! — перебивая его, ревет тол­па. — Дорогие товарищи! — взывает человек. — Лен­нон! Леннон! — продолжает толпа. — А, фиг с вами! — сдается оратор и фальцетом начинает петь: — Yesterda-a-y... Постмодернистские А. весьма немного­численны: их активному продуцированию препятству­ет очевидное противоречие между сверхдемократичес­ким характером жанра, с одной стороны, и весьма изы­сканным и в определенном смысле элитарно ориенти­рованным характером семантико-прагматической структуры, с другой. (См. также Интертекстуаль­ность.) Е.Г. Задворная АНТИОБЪЕКТА ИСКУССТВО — см. КОН­ЦЕПТУАЛЬНОЕ ИСКУССТВО, «НЕВОЗМОЖНОЕ ИСКУССТВО. АНТИ-ПСИХОЛОГИЗМ АНТИ-ПСИХОЛОГИЗМ — парадигмальная уста­новка, постулируемая модернизмом (см. Модернизм) и в особенности постмодернизмом (см. Постмодер­низм), которая заключается в программной элимина­ции субъективного фактора при интерпретации фено­менов культуры. Традиция А.-П. исходно конституиру­ется в сфере методологии и теории познания. В отличие от классической философии, фундированной презумп­цией объективности содержания адекватного знания о мире, основанного на эмпирических данных чувствен­ного опыта (идея отражения), философия 20 в. под­вергает этот психологизм радикальному сомнению — по меньшей мере, по трем основаниям: 1) трансценден­тализм семантически сопрягает психологизм с когни­тивным натурализмом, в силу чего теория познания, от­вечающая требованиям анти-натурализма, мыслится как базирующаяся на парадигме А.-П. (от Марбургской школы неокантианства в модернизме — до трансцен­дентального эмпиризма Делеза); 2) принцип А.-П. ста­вится во главу угла в программно не(анти)-психологической концепции субъективности Э.Гуссерля (гуссерлианская программа де-натурализации и де-психологизации не только познания, но и культуры в целом); 3) неопозитивистский эмпиризм (парадигма sense data) также преодолевает психологизм эмпириокритицизма (программа дистанцирования методологии от психо­логии научного открытия у Г.Рейхенбаха и др.). Тради­ция А.-П. в современной ее артикуляции программной ориентации и художественной практики модернизма в искусстве, например, позднего экспрессионизма, осу­ществившего радикальную переориентацию с презумп­ции выражения субъективного состояния художника на презумпцию выражения сущности объекта как он есть (Э.Л.Кирхнер) — вплоть до стратегии деформа­ции формы как средства проникновения за феномено­логическую видимость к ноуменальной сущности объ­екта (от Дж.Энсора — к Э.Хеккелю, Э.Х.Нольде, В.Кандинскому и К.Шмидту-Ротлуффу). Классически­ми произведениями А.-П. этого периода могут рассмат­риваться: серия Портреты городов О.Кокошки, визу­альный ряд которой фундирован не презумпцией чувст­венно-эмоционального их восприятия, но, напротив, рациональным знанием о специфике их истории, куль­туры и традиций; офорты М.Бекмана, понятые как на­боры визуальных шифров и др. Тенденция А.-П. нахо­дит свое содержательное развитие в контексте кубизма, опирающегося на определенные идеи Платона, Канта и Гегеля (по оценке Рейнгардта, сын пармского крестья­нина Жюль Брак усвоил философию в застольных раз­говорах начала века) и программно ставящего своей целью моделирование возможных миров: искусство предстает не как изобразительная, но как конструктив­ная деятельность. В рефлексивной самооценке Х.Гриса, кубизм есть только новый способ представления ве­щей, и, согласно Манифесту кубизма (1912), кубист­ское произведение есть концепция мира, созданная по­средством знаковых кодов. (В этом отношении эволю­ция художественной программы кубизма претерпева­ет ту же эволюцию, что и экспрессионистская: от бунта против вещей и презумпции выразить то, что было в нас самих у раннего П.Пикассо — до его же программного требования слиться с объектом, т.е. скорее изображать вещи такими, какими их зна­ют, чем такими, какими их видят.) В контексте дан­ной установки интенция кубизма на А.-П. объективи­руется в программе антивизуализма: принципиальное отрицание наивного реализма предполагало в кубиз­ме отказ от зрения как традиционной основы живо­писи с ее презумпцией перспективы и ракурса виде­ния объекта. Призыв П.Пикассо уважайте объект! предполагает восприятие последнего вне каких бы то ни было сиюминутных ассоциаций, имеющих субъек­тивно-психологическую подоплеку. Согласно кубист­ской концепции творчества, художник должен быть чист и независим от собственного, личного и лично- 31 стного видения объекта, — в позднем кубизме консти­туируется так называемая секта чистых или пуризм (не случайно А.Сальмон сравнивал кубизм с религией гугенотов). В контексте развития А.-П. кубистская война против зрения (П.Пикассо) может быть рассмо­трена как выражение идеи элиминации субъекта — в данном случае субъективной точки зрения — в пре­дельно простом, оптико-топографическом ее понима­нии. По оценке Г.Аполлинера, в кубизме художники, не будучи более ограниченными чем-то человеческим, представляют нам произведения более умозрительные, нежели чувственные. Своего апогея в рамках модер­низма стратегия А.-П. достигает в таком направлении, как футуризм с его сформулированным Маринетти про­граммным требованием заменить психологию челове­ка, отныне исчерпанную, лирическим завладением ма­териалом. Традиционный психологизм не просто от­рицается в футуризме, но заменяется пафосным механицистским объективизмом — вплоть до сформулиро­ванной в Манифесте футуристической живописи (1910) идеи создания механического человека с заме­нимыми частями (см. Футуризм, Маринетти). Следу­ет, однако, заметить, что в полемике кубизма с футуриз­мом в 1912 кубизм обвинял последний в сюжетности и литературности, а тем самым — В уступке психологиз­му, конкретно имея в виду такие направления футурис­тической живописи, как динамизм и симультанизм, мо­гущие быть отнесенными к неоимпрессионизму (на­пример, тезис Дж.Баллы о том, что у бегущих лошадей не по четыре ноги, а по двадцать). Финальная дискре­дитация психологизма осуществляется в дадаизме: по признанию М.Дюшана, относящемуся к дадаистскому периоду его творчества, я ... стремился изобретать, вместо того, чтобы выражать себя (см. Дадаизм). Сво­его апогея в рамках модернизма традиция А.-П. дости­гает в контексте эстетической концепции невозможно­го искусства, фокусирующего внимание не на эмоцио­нальной сфере человека, но на свойствах материалов и пафосно провозгласившего программу конституирова­ния микроэмоционального искусства (см. Невозмож­ное искусство). В неклассической философии А.-П. на­ходит свое развитие не только в философии искусства (например, в анализе дегуманизации искусства у Ортеги-и-Гассета), но и во многих иных предметных обла­стях. Так, например, в контексте проблемы интерпрета­ции А.-П. проявляет себя как ориентация на отказ от традиционного видения интерпретации текста (пони­мания) как реконструкции исходного авторского замыс­ла (эволюционное движение от биографического ана­лиза Г.Миша к структурализму, ориентированному на трактовку интерпретационной процедуры как основан­ной на выявлении объективных гештально-организационных характеристик текста — см. Интерпретация). В структурном психоанализе субъект характеризуется как децентрированный, растворенный в формах языково­го порядка (см. Лакан). В целом, современная филосо­фия констатирует парадигмальный поворот в интерпре­тации самого феномена субъекта: не только психологи­чески артикулированный (так называемый вожделею­щий) субъект фрейдистского типа, но и рациональный субъект типа декартовского уступают место деперсони­фицированной презентации культурных смыслов (язы­ка): по оценке Дерриды, неклассическая философия практически осуществила деструкцию таких фундиру­ющих саму идею субъективности феноменов, как са­модостаточность и самоналичие. Идущая от философ­ского и художественного модернизма (от структурного анализа и дадаизма — прежде всего), линия А.-П. как растворения субъективности в семиотическом прост­ранстве языка находит свое развитие в философии постмодернизма. Свою цель в данной сфере постмодер­низм формулирует следующим образом: взломать ... пока еще столь герметическую преграду, которой удер­живает вопрос о письме ... под опекой психоанализа (Деррида). Согласно постмодернистскому видению дискурсивных практик письма и чтения, последние за­дают семиотическое пространство, в рамках которого производимое действие совпадает с переживаемым воздействием; пишущий пребывает внутри письма, причем не как психологическая личность... а как непо­средственный участник действия (Р.Барт). Утрата субъектом психологической артикуляции приводит к тому, что он не только теряет личностные качества и деперсонифицируется (становится кодом, не-личностью, анонимом), но и исчезает в целом — как явление: он — ничто и никто ... он становится ... зиянием, про­белом (Кристева). (См. также Смерть субъекта, Смерть Автора, Трансцендентальный эмпи­ризм.) М.А. Можейко
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   102

  • А.А. Грицанов, Е.Н. Вежновец "АМЕРИКА" — философско-художественное эссе Бодрийяра ("Amerique". Paris, 1986).
  • "Прозрачность Зла" (Бодрийяр).
  • А.А. Грицанов, О.А. Грицанов АНЕКДОТ
  • Интертекстуаль­ность.) Е.Г. Задворная АНТИОБЪЕКТА ИСКУССТВО
  • М.А. Можейко