Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михайловский Николай Григорьевич. Этот долгий полярный день (Страницы из североморского дневника). Аннотация издательства: Фронтовые записи, составившие документальное повествование «Этот долгий полярный день»




страница1/7
Дата17.02.2017
Размер1.41 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
Михайловский Николай Григорьевич.

Этот долгий полярный день (Страницы из североморского дневника).
Аннотация издательства: Фронтовые записи, составившие документальное повествование «Этот долгий полярный день», были опубликованы в журнале «Знамя», а затем изданы в серии «Писатель и время». Это своеобразная летопись Северного флота в дни войны и дни мира.
Содержание

Об авторе и его произведениях

Страницы из североморского дневника

В торговом порту

В далекой гавани

Колышкин, Лунин, Шумихин...

Атаки Щедрина

Сафонов и сафоновцы

Навстречу конвою...

Через годы, через расстояния...

Здравствуй, прошлое!

Пишите на созвездье Эридана...

Снова в Полярном!

Примечания


Об авторе и его произведениях

Вот уже четыре десятилетия творчество писателя-мариниста Николая Григорьевича Михайловского известно широкому кругу читателей. Я уже не говорю о читателе флотском: на кораблях и в частях Советского Военно-Морского Флота книги писателя — верные спутники моряков в их нелегком ратном труде.

Художественные и документальные повести Н. Михайловского «Таллинский дневник», «С тобой, Балтика», «Мы уходили в ночь», «Когда поднимается флаг», «Штормовая пора», «Бессменная вахта», «Час мужества», «Мыс Желания», «Всплыть на полюсе!», «Девять баллов» и другие произведения о море и моряках не раз получали самые теплые отзывы в журналах, газетах и конечно же во флотской печати.

Н. Михайловский давно и глубоко знает людей флота. Вернее, «знает» — не то слово: писатель постоянно с флотом, сама его художническая биография — от флота, от наших Вооруженных Сил.

Литературная работа Николая Михайловского началась в 1929 году, во время конфликта на КВЖД.

Тогда он в составе делегации ленинградских рабочих, в качестве деткора газеты «Ленинские искры», направился на Дальний Восток в Особую Краснознаменную Дальневосточную армию. Он побывал в Забайкалье и Приморье, где шли жаркие бои. Ему довелось стать свидетелем героических событий, связанных с полным разгромом врага, и увидеть знаменитых полководцев В. К. Блюхера, С. С. Вострецова, А. Я. Лапина, В. А. Гусева, а также будущего Маршала Советского [4] Союза К. К. Рокоссовского — в ту пору командира 5-й Кавалерийской бригады. Под впечатлением увиденного и пережитого Николай Михайловский твердо решает стать военным журналистом. Он оканчивает Ленинградский институт журналистики имени Воровского и начинает работать в газетах...

Впечатления от поездки на Дальний Восток положены в основу его первой книги «Мы живем на границе».

Очень многое связывает Н. Михайловского и с крепостью революционной Балтики — Кронштадтом, о героических традициях которого он не раз писал. Сотрудничество в газетах «На страже», «Красная звезда», с 1938 года — в «Правде» внесло в работу писателя животрепещущую современность, способность быстро и активно откликаться на события. Во время финской кампании Н. Михайловский с морскими ударными отрядами проходит линию Маннергейма, работает вместе с Вс. Вишневским, Л. Соболевым, В. Лебедевым-Кумачом.

С начала Великой Отечественной войны Н. Михайловский — военный корреспондент «Правды». С последними отрядами прикрытия Н. Михайловский оставляет Таллин; транспорт «Вирония», на котором он шел в Ленинград, был потоплен фашистской авиацией, и писателю пришлось пережить то же самое, что переживали в подобных ситуациях многие герои его произведений. «Штормовая пора», «Таллинский дневник» — столь же книги о подвиге, сколько и автобиография самого писателя.

Блокадный Ленинград, осажденный Севастополь, сражающийся Северный флот — вехи дальнейшей литературной судьбы Н. Михайловского. Как и походы в море с конвоями, оборона Рыбачьего, освобождение Таллина и штурм Кенигсберга.

Ордена Красной Звезды, Отечественной войны, семь медалей — награды Родины за ратный труд фронтового литератора.

После войны писателя чаще можно было застать на палубе крейсера «Киров» или в заполярных широтах, чем в Москве. Не порываются, крепнут его связи с флотом. [5]

Надо отдать должное многолетнему труду старейшего советского писателя-мариниста, всю свою жизнь посвятившего утверждению высоких принципов ратного подвига советского флота, художническому воспеванию людей, чья жизнь — преданность до конца Родине, морю, Флагу.

Из многого, созданного им за долгую писательскую жизнь, Н. Михайловский отобрал для этого сборника произведения, составившие тематически цельную книгу, ярко рассказывающую о жизни Краснознаменного Северного флота и в военное лихолетье, и в послевоенные дин.

Сборник этот особенно ценен тем, что позволяет воочию увидеть эволюцию героического характера во времени, преемственность подвижнических традиций на нашем флоте, природу современного ратного подвига матросов и офицеров, находящихся как бы на передовой, в самых сложнейших условиях послевоенного мира, который не раз ставился авантюристами империализма на грань ядерной катастрофы.

О представленных в этой книге произведениях нет нужды говорить подробно: почти все они издавались, широко известны, получили самый теплый, повторяю, отзыв и во всесоюзной, и во флотской печати.

Повесть «Всплыть на полюсе!» впервые увидела свет в журнале «Нева», впоследствии вышла отдельной книгой. Повесть «Мыс Желания» печаталась в журнале «Октябрь».

Фронтовые записи, составившие документальное повествование «Этот долгий полярный день», были опубликованы в журнале «Знамя», а затем изданы в серии «Писатель и время». Это своеобразная летопись Северного флота в дни войны и дни мира: город Полярный, яркие, запоминающиеся образы члена Военного совета А. А. Николаева, адмиралов А. Г. Головко и В. Ф. Трибуца (личные беседы автора с ними), начальника оперативного отдела А. М. Румянцева, командиров и рядовых подводных лодок и надводных кораблей — И. А. Колышкина, Г. И. Щедрина, Николая Лунина и других — все это надолго запомнится читателю.

Я имел счастье знать почти всех этих моряков лично и могу с полной ответственностью сказать: образы [6] созданы ярко, передают неповторимое своеобразие этих замечательных людей.

И как закономерное продолжение этого повествования воспринимается повесть «Мыс Желания», где мы встречаемся с людьми таких же героических характеров — Шуваловым, Максимовым, Зайцевым. Здесь персонажи — лица вымышленные, само повествование — беллетристично. Но в сравнении со страницами воспоминаний особенно очевидной становится типичность изображенных писателем людей.

О повести «Всплыть на полюсе!» нужно сказать особо. Сейчас еще только идет разведка качественно новой темы нового флота, и книга Н. Михайловского (об этом уже много писалось в печати) — явно удавшаяся разведка новых характеров, обстоятельств, нравственных коллизий, характеризующих советский атомный флот. Особенно здесь нужно отметить характеры молодого офицера Геннадия Кормушенко и других персонажей — это несомненные удачи в нашей маринистике.

Повесть Н. Михайловского — романтическое повествование о подвижничестве советского моряка в «мирные» дни. «Мирные»: ни на один день на планете после 1945 года не замолкали выстрелы, и Н. Михайловский ярко показывает, какая это почетная профессия в наши дни — защищать Родину.

Образ Максимова, прошедший через повести, «связывает» флотскую быль о подвижничестве самых разных поколений моряков.

Итак, предлагаемая читателю книга Н. Михайловского будет и заметным явлением в нашей маринистике, и умным наставником молодых.

Анатолий Елкин [7]

Страницы из североморского дневника

На обложке толстой, уже изрядно обветшалой тетради в коленкоровом переплете помечено: «Северный Флот». Это одна из многих тетрадей моего фронтового дневника. Перелистываю страницу за страницей, и перед моим мысленным взором проходят знакомые лица моряков, о которых знала вся страна, а также длинная череда событии, свидетелем которых мне довелось быть.

* * *

Говорят, все начинается с дороги. Это больше всего относится к людям моей профессии — писателям, журналистам. Бывало не раз, уложив скромные пожитки в маленький чемоданчик или даже в портфель, мы уносились на Дальний Восток — к пограничникам, в Узбекистан — на строительство Большого Ферганского канала, к народному акыну Казахстана Джамбулу Джабаеву или на Кольский полуостров — в «край непуганых птиц». Нас влекло отнюдь не праздное любопытство, а неутолимое желание познать нашу великую страну, превратившуюся в гигантскую стройку социализма, и рассказать обо всем увиденном людям. [8]



Помнится, еще в тридцатых годах я первый раз ехал в Мурманск по заданию центральной газеты. Было это в разгар полярного дня. Поезд дальнего следования мчался мимо пустынных сопок с оголенными вершинами. В купе мягкого вагона пассажиры играли в шахматы. И только один человек, совсем неброской внешности, не отрывался от окна. Кто-то из шахматистов отвлекся на минуту и спросил:

— Неужели вам не наскучило смотреть? Ведь поразительное однообразие. Все одно и то же...

Смотревший в окно достал из кармана записную книжку и сказал:

— Представьте себе, — не наскучило. И не одно и то же... Вот видите тут, где мы сейчас проезжаем, скоро построят завод, и вокруг него раскинется поселок. А в стороне от железной дороги засверкает огнями гидроэлектростанция.

— А вы что, никак строитель? — осведомился пассажир.

— Нет, я ученый, — скромно ответил он.

— О, да вы не ученый. Вы поэт, — воскликнул пассажир и, подумав, добавил: — Впрочем, в наше время вдохновение перестало быть уделом одних только поэтов...

Он был не просто ученый, а звезда первой величины, — академик Александр Евгеньевич Ферсман. О чем мечтал ученый, свершалось почти на наших глазах невиданно быстрыми темпами. Северяне построили сперва Нивскую, а вслед за ней Нижнетуломскую гидроэлектростанции, и, действительно, тундра осветилась огнями. Из недр извлекли апатит — «камень плодородия», — и задолго до войны возник город Кировск. На карте появился еще и Мончегорск — в будущем крупный поставщик никеля стране. Было много интересных мест на Кольском полуострове, но, должен сознаться, особо притягательной силой обладал Мурманск, где, казалось, скрещивались все пути-дороги.

Нашего брата привлекала неповторимая северная экзотика — эта постоянная смена полярного дня и полярной ночи, опасная борьба людей, отправляющихся из Мурманска к далеким арктическим зимовкам или на рыбный промысел и вынужденных вступать в поединок с суровым штормовым морем. С легкой руки журналистов Мурманск [9] называли: «Северная столица», «Ворота в Арктику», «Окно в мир»...

Город этот сохранился в моей памяти в вечном кипении жизни: в лязге портовых кранов и лебедок, в разноголосых гудках буксиров, пароходов, паровозов, в потоках машин, нагруженных апатитом, лесом, бочками сельди, в запахе свежей трески.

Рыбаки торгового флота, моряки, работающие в порту и плавающие по морям и океанам, — все они были люди крепкие, веселые, общительные, любившие вечерком посидеть компанией за семейным столом или собраться в ресторане, поговорить о делах, выпить, побалагурить. Многие из них исколесили всю страну и только в Мурманске обрели оседлость, и только этот город пришелся им по душе, о нем говорили тепло и уважительно.

И те же самые пути-дороги, которыми мы шли, ехали, летали в мирное время, нередко в годы военного лихолетья приводили нас в знакомые места, что было особенно радостно и волнительно. Так, в 1942 году мне довелось снова отправиться в Заполярье в качестве военного корреспондента «Правды».

Стояла крепкая русская зима. По обеим сторонам пути высились снежные горы, даже деревья утонули в сугробах. Навстречу нам тянулись длинные железнодорожные составы с военными грузами для фронта, прибывшими в нашу страну через Мурманский порт. Где-то в поле, среди нескончаемых снегов, поезд остановился, и мы стояли ровно десять часов, стараясь переждать светлое время, чтобы не попасть под бомбежку. Тронулись только с наступлением темноты.

На Кировской дороге не уцелела ни одна станция. Воздушные налеты, пожары — все это было обычное, будничное... На станции Полярный круг вдоль полотна дороги мы увидели совсем свежие воронки. Дома словно обрушились под своей собственной тяжестью. Под откосом валялись вагоны, разбитые, изрешеченные бомбами. Налет был всего несколько часов назад, а железнодорожники уже подвозили на подводах шпалы и восстанавливали путь.

...Поезд подошел к Мурманску в два часа ночи. Мы вышли из вагона. Кругом было темно, пустынно и удивительно тихо, что совсем не вязалось с войной и опасностью, [10] нависшей над городом, о котором очень тревожно говорилось в сводках Совинформбюро.

В этот ночной час я увидел Мурманск совсем другим — мертвым, сонным и, казалось, вконец разрушенным. На месте вокзала чернели одни развалины. У подъезда, где обычно стояло много машин, топталась одинокая лошаденка, запряженная в сани-розвальни.

Свистел ветер, мела пурга, снег слепил глаза. По знакомой дороге я поднялся в гору и среди скелетов зданий, особенно неприглядных в темноте, искал гостиницу «Арктика», что всегда была для приезжих гостеприимной обителью.

Пробираясь на ощупь, я поравнялся с каким-то человеком и спросил:

— Как пройти в гостиницу?

— Да вы рядом стоите. Вот дверь, — пробасил неизвестный и пошел дальше.

Я открыл дверь, вместо вылетевшего стекла забитую фанерой, и вошел с волнением, какое испытываешь после долгой разлуки с родным домом. И до чего же приятно было застать все на своем месте: вестибюль с теми же мягкими креслами и коврами, с той же огороженной стеклянной будкой, в которой восседала портье — маленькая, круглая, как шарик, Дора Яковлевна, со своим черным пушистым котом — бдительным стражем гостиничного буфета.

Дора Яковлевна посмотрела на меня удивленными глазами, точно я явился с того света.

— Откуда вы? — спросила она и, не дождавшись ответа, стала рассказывать: — А мы-то живем как в аду. Вам посчастливилось. Нелетная погода. А то каждый день в шесть вечера прилетают, проклятые, и до шести утра не дают покоя... Вас в каком этаже поселить?

— Все равно.

— Давайте в первый, ближе к убежищу...

Она взяла ключ, и мы пошли в конец коридора. Впереди нас невозмутимо-важно шагал черный кот, сверкая в темноте зелеными глазами.

Я вошел в номер. И здесь все было по-прежнему: кровать красного дерева, покрытая коричневым покрывалом, тумбочка, письменный стол с лампой под зеленым абажуром, ковер на полу. Правда, в комнате ощущалась прохлада, и это не создавало привычного уюта. [11]

Война шла везде. Везде по-разному. Но повсюду — с жертвами и бесконечными лишениями.

Все, чем люди жили, к чему привыкли, что вошло в плоть и кровь, что было дороже самой жизни, казалось, уходит от них. Они не могли со всем этим расстаться. Лучше погибнуть, но здесь, при защите своего родного города. Так думали жители Ленинграда, находившиеся в кольце блокады, и севастопольцы, ютившиеся под развалинами домов. Так думали и жители заполярного Мурманска, всеми правдами и неправдами стараясь остаться здесь, в своем родном городе, будь что будет...

И наверняка в историю Отечественной войны на Севере, рядом со многими боевыми событиями, войдет и тот самый день, когда шумел-гудел переполненный зал мурманского Дома культуры. Это собрался партийный актив города. Говорили коротко, с душой, о самом главном — как выиграть битву. В этом зале не было безразличных и равнодушных. И тот, кто выступал, и те, кто слушали, — все чувствовали себя бойцами. Решение, принятое на этом активе, звучало как боевой приказ о наступлении, которое развернулось в тот же день в цехах предприятий, у причалов торгового порта, в жактах, госпиталях — везде и всюду, на всех участках, связанных с фронтом и обеспечивающих фронт.

Коммунисты были вожаками армии, которая под бомбежками разгружала суда, тушила пожары, строила укрепления, делала мины и гранаты.

Воля партии чувствовалась в большом и малом; в спешной эвакуации ценного оборудования и людей, без которых можно было обойтись. В пору самых жестоких воздушных налетов на Мурманск, в отблеске пожаров уходили переполненные эшелоны и пароходы. Поезда шли в Вологду, пароходы в Архангельск. В невиданно короткий срок — пятнадцать — двадцать дней — эвакуация закончилась, и в Мурманске остались люди, самые необходимые, готовые в любой миг взять в руки оружие и сражаться. Так оно и было. В самые критические дни немецкого наступления была сформирована «полярная дивизия», сумевшая остановить врага. Едва обком партии бросил клич — идти в партизаны, как объявилось пятьсот человек добровольцев. В несколько дней бойцы прошли подготовку и небольшими группами пробирались [12] в тыл противника, взрывали там склады с боеприпасами, нападали на маленькие гарнизоны, мстили за муки и страдания своего родного города.

* * *

...Утром выхожу из гостиницы.



Знакомые улицы и дома. Теперь я вижу — город остался таким же шумным, перекликающимся на разные голоса гудками и сиренами. И вместе с тем он уже совсем другой — израненный, насторожившийся, готовый в любую минуту принять бой...

В воздухе пахнет гарью. В центре образовались пустыри. Старожилы рассказывают, что 18 июня 1942 года немецкие летчики засыпали город зажигалками и дотла сожгли несколько районов с деревянными постройками.

Выгоревшие дома снесены до самого основания, остались площадки, на которых летом разбиты грядки, растет картофель, капуста, морковь.

Подходишь к пятиэтажному зданию, покрытому копотью, и кажется, будто нет в нем ни единой живой души, но прислушаешься — работают машины. Под разрушенной лестницей — тяжелая, окованная железом дверь, а за ней живет большой цех производственного комбината, где делают мины и прямо с конвейера отправляют на фронт.

Кое-где бомбы угодили в самый центр зданий и изуродовали весь фасад. Люди устроились в подвалах и живут под развалинами. Они мне напоминают жителей Севастополя в самые трудные дни осады. Бодрые, неунывающие мурманчане работают на производстве, прокладывают в скалах тоннели и устраивают убежища, на своих утлых рыболовных суденышках уходят далеко в море, рискуя всякий раз получить «гостинец» в виде торпеды, выпущенной с немецкой подводной лодки...

В районе гостиницы «Арктика» и во многих других местах города встречаются высокие сухопарые моряки в желтых непромокаемых плащах на меху, резиновых сапогах, кожаных шапках, отороченных мехом. Это наши союзники — англичане и американцы. Их видишь на каждом шагу — и в парикмахерской, и в ресторане, и на почте, куда они ходят приобретать марки для коллекции. [13]

Среди них бывалые капитаны с традиционными баками и с длинными трубками во рту и совсем юнцы, мальчишки, похожие на школьников. Некоторые пароходы целый год были в плавании и только теперь добрались до Мурманска.

У пяти углов собралась толпа. Рабочие, солдаты, англичане... Улыбаясь, рассматривают остроумные плакаты-карикатуры советских художников на Гитлера и его банду.

— О'кэй! — восторженно обращается к толпе сухопарый англичанин.

Из толпы слышится ответ:

— Вы второй фронт откройте, тогда будет о'кэй!

— Мы вам огромное мерси скажем и еще почище картинки нарисуем, — добавляет какой-то рабочий в синем ватнике и меховой ушанке.

— О'кэй! — повторяет англичанин, даже не пытаясь разобраться в том, что ему говорят.

...По винтовой лестнице, выложенной из мелких гранитных плиток, спускаюсь в убежище, устроенное на глубине двадцати пяти метров. Здесь днем работают местные организации, а по вечерам собирается население ближайших улиц, особенно много женщин с детьми. Они в тревоге коротают ночи, прислушиваясь к глухим взрывам бомб и нетерпеливо ожидая шести утра, когда обычно по радио раздается сигнал отбоя.

В убежище находится и Мурманский областной комитет партии.

Секретарь обкома, Максим Иванович Старостин, сибиряк, в прошлом комсомольский работник. Небольшого роста, коренастый, с упрямым подбородком и пристальным, изучающим взглядом маленьких серых глаз. В его невозмутимо спокойной наружности, внешней подтянутости ощущается «военная косточка». И не случайно. Старостин окончил Военно-инженерную академию, работал в Центральном Комитете партии, а затем попал сюда, в Мурманск. В войну, кроме секретарских обязанностей, он еще член Военного совета 14-й армии и Северного флота. Как и в военных штабах, у него в кабинете висит карта с обозначением линии фронта. Часто раздаются телефонные звонки. Разговаривая с военными, он то и дело обращается к карте.

День на исходе. Максим Иванович принял всех посетителей. [14] Ночью он уедет на фронт. А пока мы сидим в его кабинете с низким, нависающим над головой фанерным потолком и беседуем.

Старостин только что вернулся из поездки по области, рассказывает, что делается в Кировске, Мончегорске и других промышленных городах. Он побывал также на строительстве завода.

— Стройка большой срочности! — говорит он. — Вы понимаете, что такое кобальтовая сталь? Самое необходимое сырье для военной промышленности. Мы приняли решение — через две недели пустить завод. Так оно и будет.

Потом он рассказывал, как Мурманск по-прежнему снабжает страну рыбой. Многие траулеры уже выполнили квартальный план. Рыбу ловят у немцев под носом, под обстрелом фашистских береговых батарей. И повсюду на Севере люди занимаются огородничеством.

— Мы решили полностью обеспечить область своими овощами. Ведь преступление в такое тяжелое время просить, чтобы нам отгружали картошку, — говорит Старостин. — В Мончегорске летом буквально нет клочка земли без огорода. В Кировске еще лежит глубокий снег. Так что делают люди? Насыпают золу, всячески ускоряют таянье снега. И как только земля подсохнет, сажают редиску и лук. Солидное подспорье для трудового народа. А вы о наших витаминах что-нибудь слышали?

— Нет, не слышал, — сознался я.

Тогда Старостин открыл шкаф, достал оттуда бутылку с хвойным экстрактом и стеклянную банку, наполненную серыми кристалликами, и начал объяснять:

— Ну, вы, конечно, знаете, что в полярную ночь свирепствует авитаминоз, люди болеют цингой. Так вот мы наладили собственное производство витамина. Только беда: разливать экстракт да развозить его по всей Мурманской области оказалось и сложно, и дорого. Мы пригласили ученых и говорим: «Нельзя ли что-нибудь придумать такое, чтобы полегче стал наш витамин?» И нашли выход из положения. Выпаривают экстракт, получаются кристаллы. Два кристаллика — дневная норма на человека...

— И еще одна новинка, — Старостин протянул руку к тому же заветному шкафчику, извлек банку с зеленовато-желтоватыми листьями и объяснил: — А это морская [15] капуста. В Японии — любимое блюдо, непременный гарнир в каждом ресторане. Недавно и мы пустили в ход морскую капусту, составили несколько рецептов, опубликовали в газете, и теперь, куда ни приди, везде вас потчуют морской капустой.

С меню наш разговор перешел на... международные темы. Старостин так же, как люди, стоявшие там, в центре города, у плакатов с карикатурами, возмущался недопустимой проволочкой союзников с открытием второго фронта.

— Не торопятся господа... — сердито проговорил он. — Одни обещания... Приезжал тут английский министр иностранных дел Иден. Тоже заверял, Только болтовней занимаются...

Да, много обещаний мы от них слышали. А над Мурманском по-прежнему каждую ночь гудели фашистские бомбардировщики, раздавались взрывы, орудийный гул, вспыхивали пожары. Половину суток город вел бой, недаром иностранные корреспонденты называли его «Огненный город». Американский писатель Дейв Марлоу, познакомившийся с жизнью Мурманска, писал: «Если он когда-нибудь вернется, этот мир, пусть он придет к людям Мурманска. Они его заслужили».



В торговом порту

...Шум и лязг доносятся с побережья. Сквозь морозную дымку издалека проглядывает широкая полоса Кольского залива, подъемные краны, силуэты судов.

Я подхожу к торговому порту. У главных ворот меня встречает маленький черноглазый человек — Георгий Волчков. Из-под шапки видна белая полоска марли. В самую трудную пору 1942 года он руководил погрузкой и разгрузкой судов, дни и ночи проводя на причалах, и во время одного сильного налета фашистской авиации сам тяжело пострадал. Долго лежал в госпитале. Ему срастили кости, залечили искалеченное лицо, и он снова вернулся к своим обязанностям.

Глядя на его грубоватую наружность, трудно поверить, что он вовсе не моряк, не водник, не инженер. Скажи ему три года назад, что придется руководить таким сложным хозяйством, он наверняка удивился бы и принял это за шутку. Но чего только не случается во время войны! Так [16] и певец, окончивший Московскую государственную консерваторию, стал знатоком и энтузиастом портового хозяйства.

Мы идем по причалу, и Волчков с горечью показывает на горы железа и металлических конструкций, валяющихся там, где когда-то стояли склады, мастерские, пассажирский вокзал.

— Как видите, досталось порту сильно. Почти все разрушено, погреться негде, и все-таки живем не тужим, — бодро и весело говорит Волчков. — Грузооборот порта непрерывно растет.

Да, это по всему видно. Несколько десятков транспортов стоит у разбитых причалов, а возле них не смолкает шум голосов, скрежет механизмов, резкие команды: «Вира!», «Майна!» Иногда для пущей убедительности несутся крепкие русские слова.

Краны и лебедки проплывают над головой, опускают свои металлические крюки глубоко в трюмы, загружают их рудой, апатитом или извлекают из трюмов громадные ящики с моторами для самолетов, бочки с горючим и маслом.

Борта и надстройки кораблей поседели от инея, обросли льдом, похожи на айсберги. Шутка ли сказать! Многие тысячи миль прошли корабли, и больше месяца моряки не видели землю, ежеминутно подвергаясь опасности нападения немецкой авиации и подводных лодок, действующих не в одиночку, как это было в самом начале войны, а «волчьими стаями»... Эти «стаи» перемещаются из одного района в другой, пересекая все Баренцево море. На широких палубах, впритирку друг к другу, стоят самолеты-истребители «Харрикейны». Они оклеены непромокаемой тканью и в таком виде похожи скорее на учебные макеты, чем на настоящие боевые машины.

«Харрикейны», или «птички», как нежно называют их грузчики, требуют осторожности и, я бы сказал, нежного обращения. Под фюзеляж подводят цепи, несколько раз пробуют поднять самолет, чтобы не задеть за что-нибудь и не повредить, и, только когда все хорошенько проверено, фюзеляж отрывается от палубы и опускается на колеса.

В том и состоит искусство крановщика, чтобы самолет «приземлился» сразу на три точки. За остовами самолетов опускаются моторы к ним, плоскости и все остальное [17] снаряжение, надежно упакованное в больших ящиках.

— Союзники помогают, — заметил я.

— Помогают, да не тем, чем нужно, — махнул рукой Волчков. — Шлют нам истребители «Харрикейны» по принципу: бери боже, что нам негоже. Скорость у них аховая, не сравнить с «мистерами» (так назывались на Севере немецкие самолеты «мессершмитты»). Этот летит как пуля, а англичанин чапает по-черепашьи. Где ему состязаться с немцами! — с горечью заключил Волчков.

Очень скоро мне довелось убедиться в правоте моего собеседника. Я приехал на базу морской авиации и при первом же знакомстве с летчиками услышал то же самое, о чем говорил портовик Волчков.

Я беседовал с командиром эскадрильи Дижевским — первоклассным истребителем, мастером своего дела и к тому же человеком с острым умом, который за словом в карман не полезет...

Он очень интересно рассказывал мне о воздушных боях и для большей ясности рисовал в блокноте схемы сражений.

Выслушав, я попросил Дижевского написать статью о воздушных боях на «Харрикейнах».

Он рассмеялся и спросил:

— Да вы шутите, дорогой товарищ, или серьезно? Вы знаете, что «Харрикейн» против «мессершмитта» — гроб. «Мессершмитт» с небольшой высоты пикирует и опять наверх, а ты дашь мотору полную нагрузку, лезешь, лезешь и никак до него, черта, не доберешься. Теперь мы даже не ввязываемся в драку, а сразу занимаем круговую оборону. С бомбардировщиками можно воевать, а с «мессершмиттами» ничего не получается. Просто чистая случайность порой выручает. Если ты ходишь на высоте четыре тысячи метров, а он много ниже, то за счет резкого снижения его иной раз подсечешь. У него скорость гораздо больше, во-первых, и, во-вторых, он идет хорошо по прямой. Из семи немецких самолетов, которые я сбил, пять бомбардировщиков и только два «мистера».

Нет, не от хорошей жизни «Харрикейны» были у нас на вооружении. Как только развернулись наши заводы, эвакуированные на восток, на фронт пошли потоком [18] замечательные скоростные истребители МИГи и ЛАГи, с которыми немецкие летчики предпочитали не вступать в бой. О таких самолетах можно было только мечтать в 1941 году.

...Начальник участка сидит в остекленной кабинке, напоминающей милицейскую будку на перекрестке улиц, и отдает приказания по телефону:

— Ко второму причалу двадцать пульманов. К третьему причалу восемнадцать платформ.

Вагоны идут один за другим. День и ночь нагружается все, что поставляют нам союзники. Освободившиеся трюмы иностранных пароходов тут же заполняются лесом и концентратами апатита. Это добро отправляется в Англию и Америку.

В порту знают цену времени. Молодой парень, диспетчер Федоренко, каждые десять — пятнадцать минут заглядывает в сменно-суточный план и тут же подает команду, какой пароход буксиры могут заводить в гавань, какой выводить на рейд. Здесь не нужно объяснять людям, что каждая деталь, выгруженная на час раньше срока, ускорит наступление советских войск. Стало золотым правилом отправлять машины фронту «горяченькими», то есть сразу после выгрузки в порту. Этому подчинено все, в том числе броские, далеко не обычные плакаты, написанные на желтых обоях и развешанные по всему порту: «Вчера бригада Ивана Тимофеевича Константинова выполнила задание на 222 процента. Она выгрузила 323 тонны! Это в ближайшие дни почувствует враг, а наши сыновья и братья, сражающиеся на фронте, скажут нам горячее «спасибо».

Волчков пригласил меня на иностранный пароход. По крутому, почти отвесному трапу мы поднялись на палубу транспорта «Дене-Брин» и зашли в каюту капитана. Нас встретил маленький, сухощавый, беспокойный хозяин судна. Он засуетился, приказал подать вина, закуски, сладости и принялся нас угощать. Захмелев, он сказал:

— Вы, наверное, обижены на нас. У вас есть основания. Мы сами требуем открыть второй фронт. Надо тряхнуть как следует этих проклятых бошей, и тогда с войной будет покончено. Но что могут сделать такие люди, как я? Я могу дать приказ своему помощнику принести и поставить на стол лишнюю бутылку виски, но большее, увы, не в моей власти... [19]

Капитан еще долго распространялся насчет второго фронта, глотая одну рюмку за другой, потом, основательно захмелев, откинулся на диван и захрапел; при этом я даже не заметил, как его ноги в резиновых сапогах очутились на столе. Меня это смутило и озадачило. Переводчик шепнул, что это обычная манера американских и английских капитанов, не надо обращать внимание...

Помощник капитана был «типичный англичанин»: высокий, худощавый, немногословный, с довольно чопорным видом. Пока капитан сладко спал, он неторопливо рассказывал нам, как трудно приходится экипажу.

— Мы не знаем, что такое отдых. Приходим домой, снова нагружаемся и опять идем то в Архангельск, то в Мурманск. В среднем продолжительность нашего плавания полтора месяца только в один конец.

В этот раз за четыре дня до прихода в Мурманск на конвой налетели немецкие торпедоносцы и потопили судно командора конвоя. Тогда Хью Маклауд принял на себя командование конвоем.

Четверо суток, с утра до вечера, не прекращались налеты авиации и атаки лодок. Хорошо, что на транспортах было много артиллерии, оставшиеся транспорты отбивали атаки и без потерь пришли в Мурманск.

Я выразил восхищение мужественным поведением экипажа, на что англичанин хладнокровно сказал:

— Это наша обычная работа, — и, подумав, добавил: — И все же нам далеко до русских...

Волчков провожал меня до гостиницы «Интурист». То было в рождество, которое широко отмечали англичане. В вестибюле стояла пышная елка, украшенная блестками и веселыми огоньками. В холле толпились иностранные моряки и английские летчики в серых костюмах, ладно обтягивающих фигуру, и грубых ботинках на толстой подошве.

Переводчица «Интуриста» сообщила, что они утром прилетели из Англии. И тут разыгралось мое журналистское любопытство. Захотелось поговорить с людьми из другого мира.

Я подошел к молодому человеку, который не спеша кружил возле елки, курил сигарету и рассматривал игрушки. Переводчица познакомила нас, мы сели в кресла; сперва англичанин, оказавшийся штурманом самолета, изъявил готовность дать интервью. [20]

Меня, как, впрочем, и всех советских людей, в ту пору интересовало, что думают в Англии насчет второго фронта.

— Считают бесспорным фактом — второй фронт откроется. Не ясно только, где это произойдет... Я, конечно, говорю не от имени правительства. Так думают люди, такие, как мы с вами... — добавил он.

— А что думает господин Черчилль? — спросил я. Он только развел руками:

— О! Этого никто не может знать, кроме господа бога.

Теперь, спустя много лет, по документам и свидетельству крупных военных историков Запада, мы знаем, что думал Черчилль. Он был главным противником открытия второго фронта. В 1943 году, на так называемой Вашингтонской конференции США и Англии, куда даже не были приглашены представители Советского Союза, Черчилль выступал против форсирования Ла-Манша, против вторжения во Францию. Только это и позволило немцам начать свою третью летнюю кампанию, бросив все силы против Советской Армии.

Я спросил своего собеседника, какие книги о войне вышли в Англии за последнее время.

Штурман был немало озадачен.

— Недавно я видел в киоске сочинение вашего знаменитого писателя Толстого «Война и мир», — сказал он.

— Позвольте, это же роман о войне с Наполеоном!

— Возможно, возможно, — смущенно проговорил англичанин, глянул на часы, сказал, что он просит извинения, его ждут в британской военной миссии, и потому мы должны расстаться.

— Знаете что? — неожиданно воскликнул он, обращаясь к переводчице. — Мы привезли самые свежие английские и американские газеты и журналы. Сейчас я их принесу. Пусть корреспондент почитает и будет знать последние мировые новости...

Я по достоинству оценил находчивость своего собеседника. Через несколько минут он притащил солидную пачку газет и журналов, а сам еще раз извинился и тут же исчез.

Я не был обижен. Мы вместе с переводчицей перелистывали страницу за страницей, изумляясь тому, что рядом с серьезными статьями соседствовали феноменальные [21] глупости, которыми были заполнены страницы заморских газет. В ту пору, когда на полях сражений решались судьбы всего человечества, американская пресса, всегда жаждущая сенсаций, была переполнена такими сообщениями: «Джон Харрингтон из Солт-Лейк-Сити самым серьезным образом утверждает, что он держит мировой рекорд по чиханию. На основании тщательной статистики, которую он ведет уже десять лет, Харрингтон утверждает, что за это время он чихнул не меньше ста тысяч раз» («Этер Тагблатт»). «Чикаго Дейли Трибюн» сообщала: «В начале февраля 1942 года в США возникло первое в стране общество любителей лука. В Каламазу (штат Мичиган) на первом национальном конгрессе «друзей лука» профессор Хацард Халлард сообщил о своем сенсационном открытии: он изобрел эликсир, в тридцать секунд уничтожающий запах съеденного лука. Конгресс решил культивировать для рекламы особую породу «лука-цветка» без запаха. Его можно будет носить в петлице пиджака, как украшение». С таким же серьезным видом американские газеты сообщали о состязании... чинилыциков карандашей. В Нью-Джерси в этом «матче на звание чемпиона мира» участвовали сто человек. После «ожесточенной» борьбы победителем вышел двадцатидвухлетний банковский служащий Уильям О. Кониор. «За 10 минут он очинил 61 карандаш до остроты иголки. За это ему присуждено звание чемпиона и он премирован золотым карандашом» («Винер Таг Вени»). «Студент философии из Кейтация высидел страусовое яйцо. На пари несколько недель он пролежал с этим яйцом в кровати, и в один прекрасный день вылупился птенец».

В одной лос-анджелесской газете мы прочитали несколько страниц объявлений: «Хороните ваших мертвецов на кладбище Глендейл. Земля там легкая, как нигде. И каждое воскресенье дается концерт для умерших с 3-х до 4-х часов дня». Со страниц лос-анджелесской «Таймс» к читателям обращалась фирма, изготовляющая надгробные памятники: «Закажите себе склеп (указаны цены). Жизнь начинается после смерти!» И тут же пламенный призыв конкурирующей фирмы: «К чему жить, если вы можете быть похороненными за 18 долларов!»

Таковы были новости, которые мы узнали из свежих американских газет... [22]

* * *


После многих дней пурги и тумана выдался яркий солнечный день.

Все проклинают хорошую погоду, потому что в шесть вечера загудела сирена, а спустя несколько минут ударили зенитки. Бомбардировщики появились над городом с немецкой пунктуальностью, ровно минута в минуту. Они летели высоко, но шум их моторов слышался во всех концах Мурманска.

Мы спустились в убежище Дома Советов. Пока мы шли по узкому темному проходу, поблизости упала бомба крупного калибра, и от взрыва задрожало здание. Мгновенно погас свет, и мы пробирались на ощупь. Плакали женщины. Кричали дети. Было такое чувство, что новая бомба обязательно попадет в этот дом и мы будем похоронены под его развалинами.

Даже на фронте, на корабле, который атакует фашистская авиация, нет такого тревожного ощущения: там ты видишь бой зениток, разрывы шрапнели, кругом сражаются люди, и, глядя на них, ты веришь в счастливый исход борьбы. А тут, в глухом, темном подвале, беспомощность угнетает больше всего...

Стараясь перекрыть шум и плач, кто-то громко сообщает:

— Товарищи! Не волнуйтесь, сейчас будет свет!

И в самом деле, через две-три минуты лампочки вспыхивают, и постепенно водворяется порядок, наступает успокоение. Однако подземные толчки повторяются несколько раз. Забегает сюда девушка-милиционер, сообщает о прямом попадании двух бомб во Дворец культуры. Несчастное здание! Теперь оно разбито до основания.

С восьми часов вечера до утра не прекращаются воздушные налеты. Погибла мать официантки нашей столовой — худенькой услужливой Тоси. Тося задержалась на работе и по счастливой случайности уцелела. У девочки дрожат губы, полны слез глаза, она в отчаянии говорит:

— Пойду на фронт. Теперь у меня ничего не осталось, кроме мести проклятым...

В разгар налета, когда там и тут падают бомбы, председателю исполкома приносят телеграмму с пометкой «Лондон, правительственная»: «Ньюкасл и его граждане глубоко ценят радушный прием, который вы всегда оказываете [23] нашим морякам, и приветствуют замечательную стойкость мурманских рабочих в совместной борьбе против фашизма. Мы радуемся достижениям Красной Армии, чьи подвиги мы собираемся отметить в следующее воскресенье на северо-восточном побережье Англии.

Вальтер Томпсон, лорд-мэр города Ньюкасл.

Англия».


— Надо эту телеграмму прочесть по радио и без задержки ответить, — говорит председатель исполкома Борис Григорьевич Лыткин.

Из штаба местной противовоздушной обороны сообщают о прямом попадании бомбы в общежитие портовых рабочих. Есть жертвы. Несколько зажигалок упало около склада, где хранятся три тысячи бочек с высококачественным бензином для самолетов-штурмовиков. Начался пожар. Портовики быстро его потушили.

Немцы хотели бомбами сломить моральный дух людей, да не на тех напали... В этой связи вспоминаю маленькую сценку на рейсовом пароходе, свидетелем которой позже мне довелось стать. Погода была плохая. Все пассажиры собрались в кубриках. Играл патефон, гремели костяшки домино, слышались шумные разговоры.

Напротив меня маленькая хрупкая женщина куталась в коричневый дубленый полушубок и с любопытством поглядывала через иллюминатор на угрюмую полоску земли Кольского залива. Моряк, сидевший рядом с ней, спросил:

— Вы до Мурманска или дальше?

— Только до Мурманска.

— А знаете, на Мурманск каждый день летают фашистские самолеты. Не боитесь в бомбежку попасть?

— Нет, не боюсь.

— Что ж так?

Женщина улыбнулась.

— Хотите, я вам что-то покажу, и тогда вы поймете, почему не боюсь, — сказала она и наклонилась к чемодану. Проворно открыв его, она достала с самого дна несколько бесформенных черных кусков металла.

— Нуте-ка, нуте-ка...

Моряк взял осколки и взвешивал их на своей широкой ладони.

— Ого, откуда это у вас? — спросил он.

— Да вот всего два часа назад я возвращалась на [24] боте с острова Кильдин. Нас обстреливали и бомбили немцы. Эти подарочки я подобрала на палубе.

Моряк заинтересовался:

— И куда же вы, позвольте спросить, гражданочка, везете теперь эти штуковины? У вас груза ведь и так дай тебе боже...

Женщина улыбнулась непринужденной улыбкой и, как само собой разумеющееся, сказала:

— Я учительница. Постоянно живу на Кильднне. И вот мы решили там создать школьный музей Отечественной войны. Это наши первые экспонаты.

— Вот здорово: кто о чем, а вы о музее, — проговорил моряк. — В таком случае, разрешите надеяться, что и меня не забудете, пришлете билетик на открытие вашего музея?

— Без специального билета заранее приглашаю вас, — ответила учительница. — Будете самым желанным гостем!

Не удивительно, если сегодня и на Кильдине существует школьный музей боевой славы, созданный ребятами под руководством этой мужественной женщины.

  1   2   3   4   5   6   7

  • Об авторе и его произведениях
  • Страницы из североморского дневника
  • В торговом порту