Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница9/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   37
– Земля есть – Землю забрали. – Сам возделывал – Сам. Когда стало дел невпроворот, сдавал в аренду. Под половину урожая. – Понятно, эксплуататор, значит. Корова есть – Зарезали… – Когда – После антоновцев, голодно было. «Антоновцев», – отдалось в висках Степанова. – Тяжело управляться с хозяйством стало, – пояснил отец Николай. – Хорошо, – задумался и: – А в Новоспасовке был еще … – хотел сказать «поп», но произнес: – служитель религиозного культа – Нет, всегда я один. – А при антоновцах – И когда антоновцы… – А матушку твою как зовут – глянул в записи. – Елена Гавриловна… Степанов зажал рукой рот. – А ты раненного не выхаживал – не сдержался, опустил руку. – Молоком не отпаивал – Таких много было… Степнов вглядывался в лицо сидящего напротив, старался что-то вспомнить: «Он Не он То был моложавый батюшка. А этот, одни морщины». Вот внешность задержанного словно изменилась, и перед чекистом встал священник из далекого прошлого, что встретил его в сенях с наганом в ту ночь после разгрома отряда чекистов. Вдруг спросил: – У тебя наган есть Отец Николай вздрогнул: – Нет… «Нет, не он…. Нагана нет», – решил Степанов. Минутное замешательство исчезло. Отец Николай тоже, казалось, что-то припоминал. Степанов взял себя в руки: еще не хватало показать слабинку, и сказал: – Давай, где служишь. Как я знаю – благочинный… – Да, – ответил отец Николай. В памяти проступило: «Кого-то он все же напоминает. Было такое, что выхаживал. Но ведь скольким помогал…». Теперь эта мысль не покидала сознание отца Николая. А Степанов продолжал: – Так, благочинный. С каких пор Что входит в твой округ Отец Николай рассказывал, когда его поставили во главе благочиния, какие села вошли в округ, в другой округ, который получил от отца Михаила Михайлова, а Степанов нет-нет, да и бросал пристальный взгляд на батюшку. Перед ним лежали написанные на листке вопросы, которые собирался задать, но что-то мешало свободно вести допрос. – Вы уходили к обновленцам Отец Николай обратил внимание на изменившееся обращение: «Что это он, то – на «ты», теперь на «вы»» – Было такое. Я и весь мой благочинный округ примкнули к ним. Но потом верующие воспротивились. И приходы стали уходить к тихоновцам… – Это приходы, а, – хотел сказать «ты», потом «вы», но продолжил обезличенно: – Как сам – Я тоже не мог мириться с установками обновленцев… – В чём – В церковных вопросах… – Каких – Чистоты православной веры. Поэтому я и отмежевался. – А приходы – И большая часть приходов вернулась… – А подписку отбирал – Какую – Чтобы назад шли к тихоновцам – Степанов ткнул в листок. – Отец Михаил вот говорит… – Какой еще отец Михаил – Из Липовки. «Уже и батюшек припер», – взгрустнулось, но ответил: – Отбирал. Это чисто религиозный вопрос. – Для кого религиозный, а для кого политический. Итак, – распрямился. – Ликвидация обновленчества прошла по чьей инициативе – По инициативе верующих… – А отец Михаил: по инициативе благочинного, – что-то зачеркнул на листке. – Он не мог так сказать… Чекист хмыкнул. Троепольскому вообще не нравилась манера разговора откуда-то издалека, со ссылками на чужие фамилии, ему хотелось поговорить по душам. Но Степанов гнул свое: – Малолеток в псаломщики благословлял – Каких еще малолеток – Кому нет восемнадцати лет. – Благословлял, – спокойно ответил. Степанов снова что-то зачеркнул: – Кружковую работу вёл – В каком смысле кружковую Степанов склонился к листку и ткнул пальцем: – Вот, отец Михаил: «там говорили против колхозов»… «благословлял отец Николай»… Короче: велась в кружках антисоветская работа – Не было таких кружков… – А что ж Орфеев.. – О существовании кружков, где велась антисоветская работа, от Орфеева не слышал… Степанов тупо посмотрел в листок, на котором была зачеркнута половина строчек, и вздохнул: – Ух, больше не могу… Его беспокоило, кто на самом деле сидит перед ним. Отец Николай поставил под протоколом длинную роспись. – Я свободен Степанов как не слышал. Троепольский вышел вслед за конвоем. Вернулся в камеру и думал: «Что это он меня Об обновленцах Но тут ничего мирского, очередной раскол в церкви. О кружках Что этим хочет сказать Какая ещё антисоветская работа Ну и что, что кто-то молится дома. А псаломщик, он этого хотел. И что они мне тычут Орфеевым С ним столько лет знакомы. Окончили семинарию. Вместе на приходах и тут: «Михаил сказал… Михаил…» Теперь понятно, отчего у него раздута щека. Выходит, били». 31 Степанов злился. Хотя выудил у священника желаемое: судим, гнал обновленцев, но провёл допрос паршиво, половины вопросов не задал. Он стал рыхловат, им овладела мягкотелость, и куда-то ушла твёрдость, он уже не думал о допросе, а боялся, как бы батюшка не вспомнил приползшего с поля боя чекиста. Хотя его ещё терзали сомнения, тот ли этот священник или не тот, но внешностью был похож, и имя матушки – Елена – отчетливо запомнил, а другого священника в Новоспасовке не было. Это наводило на тяжелые мысли. 26 января Степанов опять приехал в Домзак. Привели Троепольского. Впервые в жизни чекист окончательно раскис, он не мог допрашивать. – Были участником Союза Русского народа.. – Вы за монархический строй.. – Вы ждете интервенцию.. – Вы против колхозов.. Целый букет вопросов, на которые следовали ответы благочинного, а он не мог даже толком записывать. Перед глазами маячило то лицо человека в рясе с наганом из далеких двадцатых, то лицо матушки с кружкой молока, и они мешались с нынешнем обликом отца Николая. Он был поражен: когда вечером встал из-за стола – перед ним лежал пустой бланк протокола. Это было для чекиста недопустимо. Лутков орал: – Ты что, попам продался! Почему дело волынишь! Степанов ссутулился. – Мне что, у тебя забрать Отдать Петрову Если бы раньше, Степанов только бы обрадовался, но теперь отрицательно замотал головой. – Даю тебе трое суток! «Что бы он сказал, если бы узнал, что я не смог допросить Троепольского, – подумал Степанов. – Отсюда бы под конвоем вывели меня…» Им овладел страх. Он перестал спокойно ходить, есть, спать, разговаривать. – Три дня, три дня, – повторял Степанов. Чтобы завершить дело, переехал жить в кабинет. И как робот, допрашивал. – Я был благочинным… Ко мне приходили кликуши – Сережа и Палага… Исповедовались и причащались… – механически записывал за отцом Михаилом Михайловым. – Шли верующие излить душевные невзгоды. Разговоры касались текущей жизни. Загоняют в колхозы. Я призывал терпеть. Троепольский – человек образованный. Выше стоит владыки. Он будущий архипастырь… Последнюю фразу жирно подчеркнул: «Вот компромат. Троепольский будущий архипастырь!» Крестьянин из села Михаила Михайлова: – Советская власть скоро погибнет. Об этом в Библии написано, будет царствовать Красный дракон. Процарствует сорок два месяца, его сменит царь Михаил… – Откуда ты знаешь – спрашивал Степанов. – Из книг… – Но ты читать не умеешь. – Мне священник Михайлов рассказывал… «Вот тебе и на! Какие прихожане у бывшего благочинного». Другой: – Священник Михайлов в разговоре дома сказал: «Ездит в ГПУ и передает секретные данные». – Да ну! – открыл рот Степанов: «Тайну выдал». – Сказал мне: «Если желаешь делать также, то поедем вместе, и тебя проинструктируют». И если я не справлюсь, он мне поможет. Я отказался. Сказал ему, что в политике не смыслю. И с этим не справлюсь. «Михайлова за одно это надо в расход!» – Этот разговор был за выпивкой. – Ты говорил об этом еще кому – Что вы! – Иначе к стенке! – выдавил Степанов. Ещё: – Святой Адам ходил, проповедывал. В колхоз не ходить. Любви там нет. Коммунисты – враги. Неверующие в Христа. Я открыто выступил, и сельсовет лишил меня избирательных прав, как умалишенного. Но я серчать не буду. Ибо в Евангелии сказано: если осудишь, сам судим будешь. «Вот они, кликуши благочинного». Полнились тома дел арестантов. Степанов собирался еще раз допросить Троепольского, священников и готовить обвинительное заключение, как вдруг вызвал Лутков. Он направился к начальнику. В коридоре обратил внимание на миловидную женщину в платке и длинном платье, жавшуюся к стене. «Что это она» – Неси-ка дело, – не здороваясь, сказал Лутков. Степанов испугался: «Сейчас будет проверять. А там протокол допроса благочинного пустой». Вернулся в кабинет, нашел чистые листы протокола допроса, вытащил, скомкал, сунул в карман. Прошёл к Степанову: – Всё хромаешь… Дай-ка мне протокол… Степанов вздрогнул… – обыска у Орфеева… – Певца что ль – старался не показать волнения. – Вот… Лутков пододвинул к себе раскрытый том, прочитал: – «…Дароносительница…» Где она Степанов пожал плечами: – Наверно, в Жердевке осталась… – Наверно… – А сережки что, здесь не записаны – Какие сережки – И я вот думаю: какие… Слушай, Степанов. Пусть мы и карающий меч революции, но у нас руки должны быть чистыми! – поднес кулак к носу подчиненного. – А они у меня что, – показал ладони в синих пятнах чернил. Лутков прошёл к двери. Позвал: – Орфеева! Зайдите… «Эвридика», – Степанов вспомнил смех Луткова по поводу «шуры-муры» певца Орфея и нимфы Эвредики. Женщина вошла. – Я разберусь… Дароносица была… И мы её найдем… Но вам не отдадим. Предметы культа реквизируются. А вот насчет серёжек разберёмся. Но, учтите, если вы нас обманули… – Это подарок мужа… Подарок… – сказала женщина и потом взмолилась: – Разрешите с ним свидание… Хоть на минуточку… – Свидания не будет! Разрешаю раз в месяц передачу. И больше мне под сани не бросайтесь. Перееду! Женщина склонила голову и попятилась. 32 «Ну, нимфа Эвридика… » – Степанов вернулся в кабинет. Машинально выкинул скомканный лист в угол. Через несколько минут он уже кричал в трубку: – Жердевка!.. Туплунов!.. Я вас, чертей, пересажаю! Вместо попов забью все нары! Где дароносица.. – Какая ещё дароносица… – раздалось в ответ. – Что ты в Липовке взял! – Да, может, и… – Лутков сказал: бросить тебя в камеру на съеденье «попам»… – А что, написано, что я.. – Уже и не помнишь… – тряс томом дела. – Да работы сколько: хватаем-сажаем… – Дароносицу ты изымал… – Если изъял, ну тады отдам… – А серёжки – И серёжки отдам… – Вези… Словно опомнившись, поднял с пола скомканный листок и тупо смотрел на него: «Вот это – уже компромат на меня…» Лутков задержался на службе. Он хотел дождаться, когда уйдет Степанов и осмотреть комнату подчиненного. Что у него лежит в столе. Что в тумбочке. Может, дароносица. Может, серёжки. Но Степанов допрашивал одного за другим, и Лутков пошёл домой. В свою квартиру. Он шёл по тёмным улицам Борисоглебска мимо купеческих двухэтажек, вспоминал такие же пролетные улицы Усмани, и думал о своей доле, носившей по беспокойным дорогам. Вспомнил, как рисковал получить пулю, когда мотался с продотрядом, как загнали в ЧК: отказ был равносилен расстрелу, как скакал, сломя голову, в Коршево. И вот теперь на него свалилось новое дело: крушить веру, согнать людей в колхозы. – С нашим братом тяжело… А поставишь к стенке – тогда и колхоз, и – что хочешь! Что же за упрямая порода!. Его беспокоило: с кем оказался в этом удаленном от губернского центра городе С теми, кто всецело отдает себя делу большевиков или с теми, кто при случае предаст И кто этот «хромой», Степанов Почему хромает Не замышляет ли что… К Антонову сколько тогда перекинулось. А теперь, не дай бог, ещё «антоновщина» в рясах… На следующий день к Луткову привезли отца Владимира. – Плохой из тебя осведомитель… Никакого от тебя толку: осведом ты или не осведом, – чекист прошёл к окну и закрыл форточку. Отец Владимир промолчал. – Ты мне скажи, Дубовицкий, – Лутков назвал гостя по кличке. – Кого из моих сотрудников ты раньше знал – Я ваших сотрудников не знал и знать не хочу… – Ну, уж… Да не серчай, – сделался мягче. – Я же тебя как идейного противника уважаю… – Неужели!.. – А что Ты своё дело знаешь – я имею в виду веру. Я – своё. Так кого – А если верите, то слушайте, – сказал, перекрестился. Продолжил: – Обыск у меня делал… Коропаев… – Ну, мы с тобой о нём говорили, он денег у тебя выгреб… – Выгреб больше, чем записано… – Слушай, что ты мне… Меня интересует, кто из моих с белыми, с антоновцами, с офицерами якшается Меня интересуют продажные шкуры… – Я вам и про продажную… – Кого – Коропаев… – Не понял, – Лутков как-то снизу повёл головой. – Помните, мне читали: изъял двести восемь рублей… А на самом деле – двести пятьдесят девять … И серебром ещё двенадцать… – Врёшь! – схватил за грудь священника. – Мне врать-то… Если я уже одной ногой, – налился кровью батюшка, – там… Лутков отпустил. «С кем я связался…. Если бы это был восемнадцатый, я бы Коропаева и иже с ним… А сейчас разбираться заставят…». Отец Владимир вернулся в Домзак. Опустился на нары: – Всё, мне крышка… Господи, да сократи мои страдания! – Какая ещё крышка – подсел отец Николай. – Я рассказал Луткову про Коропаева… Знаю, он мне не поверит… Но Коропаева потаскают… Хоть этим я им смогу досадить… «Смело. А я вот молчу, – Троепольский смотрел на отца Владимира. – И про то, что за монархию. Конечно, с царём было лучше. Не было гонений на веру. А мы поддались, приветствовали отречение… И за интервенцию, чтобы хоть как-то свалить большевиков… И против колхозов… Не говорю им в лицо, кто я. Не говорю, кто они… Почему Потому что им от этого только лучше. А мои чада останутся без пастыря. Куда их занесёт. Я этого допустить не могу». Порывисто прижал к себе отца Владимира. И тихо читал: – Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, Да приидет Царствие Твое… Батюшки сидели, обнявшись. Вдруг все в камере подхватили: – Да будет воля Твоя, яко на небеси… Слышно было, как запели в соседней камере. На этаже… Охранники забегали. Распахивали двери: – Заткнуть рты! – Молчать! Пела вся тюрьма. Слова молитвы разносились по округе, собирая людей вокруг Домзака. Неведомо откуда взялась и застыла у забора Палага. Мелькнул платок матушки Елены. Заволновалась охрана. Дежурный накручивал телефон, вызывая подмогу. Весь в поту с десятком солдат прискакал Лутков. Кони часто дышали. Солдаты кружились на месте, рискуя поскользнуться на засыпанных порошей льдинах. Оглядывались, не скачет ли кто. Народ толпился. Слышалось роптание: – Антихристы… – Безбожники… А из окон тюрьмы неслось: – Избави нас от лукавого… – Приди, Святой Архангел Михаил!.. – Да сокруши Антихриста… Когда Лутков с солдатами побежали по этажам Домзака, из камер уже вытаскивали заключенных и колотили прямо в коридоре. Прижали к стене старца. Тот возносил руки кверху и бил веригами, голос его крепчал. Отбивался ногами отец Орфеев. Кричал «Сатана, Изыди!» Серёжа. Отец Николай, обнявшись с отцом Владимиром, пели. Лутков кого пинал, кого бил кулаками: – Я вас проучу, поповское отродье! Ему мерещилось восстание, когда на вилы из тюремного замка полетят охранники и он сам. 33 Гавриил Троепольский всё отчетливее видел, чем оборачивается для его семьи жизнь при Советах. Отец арестован, мать выселили, у него самого возникали скверные ситуации. То какой-нибудь пострел кричал в классе: «Сын врага народа!» Крикнет не по злобе, а так, от раздражения, что не может решить задачку. А всему виной оказывается учитель. То на протаявшем пришкольном участке, где летом делали опыты с семенами, школяр найдет клубень, и тот ударится в спину учителя: «Поповский выродок!» И всё как будто замрет внутри. Другой бы кинулся драться, а Гавриил и не повёрнется. Может, глянет с укором, и всё. Сказывалось отцовское воспитание: простить, а если не простить, то наставить на истинный путь. В душе бурлили слова, которые не находили себе выхода. Они складывались в строки, строки в листы. Просились на бумагу. Но разве можно писать такое Не окажется ли он вместе с отцом Вокруг кружили слухи, сгущая атмосферу. И разве что какая-нибудь бабуля подойдет и скажет ласково: «Терпи, сынок», а другая – ещё и перекрестит. А Гавриил втайне попросит: «Господи! Помоги!» Ему было жалко себя, жалко сестёр, но больше – мать, которая металась, как неприкаянная. От одной дочери к другой, к сыну, в Новоспасовку убрать могилы детей, в Домзак, где стали принимать передачи. И все ждали, когда же окончится дело, когда вернётся муж, отец, а кому-то духовник. – А где служить будет отец Николай – спрашивала Елена Гавриловна. – В Новоспасовке церковь закрыли… – Что ты, мама, – говорил Гавриил. – Неужели не найдется храма, где люди ждут своего батюшку… Словно предвещая хорошие новости, вместе с льдистыми корками уходила зима, трезвоня капелью мчал март, и многим казалось – не за горами то время, когда окончательно падут преграды на пути к свободе арестованных батюшек и прихожан. Гавриила вынудили покинуть Махровку. В одном из близлежащих сел, которое называли Красной Грибановкой, ранее – хутор Елизаветинский, открывался опорный пункт. Туда понадобился агроном по испытанию семян. Гавриил готов был уехать куда угодно, лишь бы освободиться от «метки» сына арестованного священника. Нет-нет, на память приходили строки: «Как будто с рожденья отметину вынес И в чем-то позорном теперь уличен…» Подрастал сын Саша, которого мальчишки засыпали вопросами: «А где твой дед», «За что сидит». Страдала жена Валентина Иосифовна. И он решил сменить работу, спрятаться от глаз учеников, их родителей, забыться и с головой уйти в новое дело. «Мне предначертан крестьянский труд, – говорил себе. – С заботой о хлебе. Лучше быть при земле, чем учительствовать. Для земли не имеет значения, кем она возделывается: колхозником или крестьянином единоличником, для нее все труженники равны. Мой отец всегда стремился быть рядом с народом. Теперь выпало мне, его сыну. И что, если людей согнали в колхозы. Это все равно мои люди, люди моего отца, и от них мне не отречься. Даже если они или я в чем-то заблуждаемся, они мои. А куда ещё Куда» – спрашивал и не находил ответа. В Красной Грибановке образовался колхоз «Красное знамя». В нём был председатель, бригадир, он же счетовод, и вот на опорном пункте появился молодой агроном, недавний учитель. Время шло к весне, дел оказалось под завязку. Уголовное дело священников получило неожиданный поворот. Перед Степановым сидел взлохмаченный мужик. – Я из села Средний Карачан… «Это уже другой округ», – чекист вспомнил округа Троепольского и спросил: – Возраст – Сорок три … – Чем занимаешься – Хлебопашец… Когда зашёл разговор о колхозах, хлебопашец сказал: – В колхозах правят евреи. Колхозников будут скоро душить… – Откуда ты взял – У одного псаломщика читали «Протоколы сионских…», – поперхнулся, – …«близнецов»… «мудрецов»… – А кто этот псаломщик – Он сейчас священником… Степанов не придал словам значения, но когда на него накинулся Лутков: – Это вреднейшая книжка! «Протоколы сионских мудрецов»! Что, не понимаешь, против кого она! Кто во главе большевиков!. – А-а… – Кто этот поп! – Всё понял, всё понял, – залепетал Степанов. И заработал в обе руки. На месте хлебопашца ёрзал бородатый священник. – Фамилия – Савин… – Год рождения – Тысяча восемьсот девяносто второй… – Кем служишь – Служитель культа… – Ориентация… – Я – буевец… «Монархист, – понял Степанов. – Епископ Буй6 арестован, сослан на Соловки». – Что слышал про «Протоколы Сионских храб, – произнес, поправился: – мудрецов» Сразу скажу: я всё про тебя знаю. Будешь валять Ваньку, хуже выйдет… Савин затрясся, потом заговорил: – Да… – Когда читал Где читал Кто читал – Ну, это было… Я был псаломщиком при церкви в Среднем Карачане. Как кончилась вечеря, ходил. Читали книжку… – Сколько народу было – Человек пять… «Кружок», – пометил и спросил: – Ты её читал – Да, просил почитать. Домой брал… Глянул, закрыта ли дверь и осторожно спросил: – А о чём она, книжка-то – О всемирном владычестве евреев… – Ну и что – открыл рот. – Как ну и что, она ж против большевистского строя… – А-а… – произнес, хотя мало что понял. Потёр руки: «Теперь у нас дело не только священников «тихоновцев», но и «буевцев»…» Снова задал вопрос: – А кому давал читать – Боже упаси! 34 После Савина допрашивал прихожанина. – Брал у священника книжку «Протоколы Сионских….», – рассказывал тот. – Вот, а Савин нам врёт. Говорит, не давал. О чём книжка – Там написано: будет коллективизация. Станут сгонять в колхозы, а кто не пойдет, разорят. – Скажи, а почему в колхоз идут – Боятся лишиться дома. Заарестуют… – Я не пойму, книжка хорошая или плохая – Мудрецы хотят загнать в колхоз, чтобы устроить всемирную войну… – А… Плохая книжонка…. Прихожанка мучилась на скамье перед Степановым. – Из богатых – спрашивал тот. – До революции владела кирпичным заводом. – Раскулачена – В тридцатом году… – Что слышала про книжку «протоколов» – Я ходила заказывать сорокуст по умершему сыну. Там священник сказал, что у него есть книга «Протоколы Сионских глуп…» – Мудрецов! – Да, да, запамятовала… Я попросила. Он дал. Я прочитала и поняла, что она ведёт к нехорошему. И сожгла… – Прям сожгла! – Вот, крест! Сожгла… Дело разбухало. Степанов удлинял список арестованных. Он перевалил за полсотни. Только священников оказалось тринадцать. – Урожай! – радовался он. Впервые вёл дело, когда половину Домзака заполнили его подследственные. За это ему непременно должна была выпасть награда. Но о награде что-то никто и не говорил, а чекист думал про себя: «У, жлобы». И сразу менялся в лице, когда вспоминал об опасности, которую представлял для него Троепольский. А Лутков пытался выяснить прошлое Степанова. Однажды ночью он проник в кабинет подчиненного, но ничего дельного не нашел. Ящик стола уполномоченный забил всякой всячиной: крестами («Отобраны у верующих», – подумал Лутков); курительными трубками («Взяты у купцов»); царскими погонами (Это насторожило Луткова: «Дела офицеров он не вел»). В шкафу висел простреленный тулуп. Он не обнаружил ни дароносицы, ни серёжек. Их привёз дежурный Туплунов: – Вот, нашёл… – поставил на стол дароносицу, и, порывшись в кармане, вывалил несколько пар серёжек: – Какие Эти Эти.. – Оставь! Лутков сдвинул серёжки на край стола. А глянув на дароносицу, сказал: – Снеси в банк. Пусть продадут. Деньги, смотри, чтоб ни копейки себе! На детский дом пустим. – Вам нужен был отец Иван из Чакировки, – Туплунов припал к его уху: – Он нам помогает. Уже люди в колхоз пошли…
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   37