Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Михаил Фёдоров Человек Чернозёма




страница8/37
Дата13.04.2018
Размер5.6 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   37
– Против колхозов – снова взвёл курок. – Да, говорил про «омут колхозный»… – Ты – Он – тоже… Что там кошмар… Что нас может спасти только интервенция… – Вот это уже харащо! – Лутков спрятал револьвер в кобуру, бросил Степанову: – Протоколируй… И вышел. Отец Михаил сник. Сделался рыхлым. – Зайченков говорил: богомольцы собирались на дому. Это было – Было, – отвечал священник. – Это кружки – Кружки… – Там говорили против колхозов – Говорили… – Кружки мешали колхозам – Мешали. – Кружки были в Липовке – Были… – Благословлял кружки отец Николай – спросил и замер, словно жалея, что задал вопрос. Но отец Михаил ответил: – Благословлял. Неожиданно раздался голос Луткова, который тихо вернулся в кабинет: – Троепольский считал Советы властью Антихриста – Считал… – вздрогнул отец Михаил. Раздавленным вывалился из кабинета. Опёрся руками о стену. Его качало. Тошнило. Ему было горько от того, что его сломили, что наговорил на человека, которому чекисты не годились в подмётки. Ему не хотелось ничего: ни идти, ни стоять, ни говорить, ни дышать, а просто утопиться. Дулом винтовки толкнул конвойный: – Вперёд… 27 Лутков звонил в Жердевку: – Туплунов, ты что чешешься Когда привезешь Троепольского – Да ездили в Новоспасовку. А он в Александровку слинял. Вместо одного попа… Помните, грохнули… – Не помню, – проговорил и вдруг завёлся. – Это говорит чекист или болван! Не знаешь, где контра! – Знаю, знаю… – залепетали на другом конце провода. – Взять! Привезти! Вывернуть! Искать литературу! Должны быть бумаги Союза Русского народа… Листовки… Волна арестов катилась одна за другой. 14 января 1931 года арестовали одиннадцать человек, через день – шестнадцать, еще через день – десять. 19 января дежурный по Жердевскому ОГПУ Туплунов с двумя солдатами на санях неслись в Александровку. Отец Николай закончил вечерню, где обильным, жгучим теплым словом благословлял прихожан. В последнее время он ощущал значимость каждой минуты земной жизни и отдавался службе с особым усердием. Вот остался один. Прошел в алтарь, приподнял доску, пощупал: «На месте». В свете свечей блеснула рукоять нагана. Закрыл дощечкой. Встал у престола. Его потянуло поговорить с каждым уголком намоленного людьми дома, и он отдался душевному порыву. – Господи, прости меня, грешного! – опустился на колени. – Если я сделал не всё, что мог… Если я поступил против твоей воли… Если я не до конца выполнил свое послушание… Но я старался… Ты видел это… – на глаза навернулись слезы. – И мне лукавить нечего… Я нёс ношу приходского священника… Ношу благочинного… Двух округов… Но что поделаешь, если я оказался немощен… И не всем помог… Молю тебя, – бил поклоны. – Дай доброй жизни моим чадам… Моему сыну… Моим дочерям… Матушке Елене… Внучатам… Земле… Он не слышал, как в хатку при храме вломились чекисты, как они рылись, ища бумаги, как облазили сторожку. Но услышал, когда они ворвались в церковные врата. Навстречу кинувшимся к алтарю чекистам с крестом в руке поднялся отец Николай. – Привидение! Попятился Туплунов. Только на ступенях храма, сбивая снег с валенок, горбоносый пришел в себя. – Вот ордер на арест… Отец Николай молчал. Он мог вернуться, вытащить из укромного места наган. Но он и тут, оказавшись на краю своей жизни, хотел избежать насилия. Поправил очки, прочитал: «31 января 18 дня… обыск и арест священника Николая Троепольского в с. Александровка…» Закрыл глаза: «Господи! Ты дал мне еще одно испытание». Как чекисты не рыскали, ничего крамольного не нашли. Кричали: – Говори, где листовки – У меня листовок нет. – Где деньги – Думаете, у меня миллионы… – А если монархисты пришлют – Вот у меня всего, – достал бумажные купюры из кармана. Горбоносый выхватил и пересчитал: – 94 рупь… – спрятал в зипун. – Так и запишем. А оружие где – Какое ещё оружие – Револьверы, – стукнул себе по кобуре. – Пулеметы, ещё скажите… – Гранаты! – загыгыкали спутники чекиста. Отец Николай промолчал и улыбнулся. – Чего лыбишься! – заорал Туплунов. Отцу Николаю хотелось сказать: «Да пожалел я вас». Как на заблудших смотрел на визитеров. Окроплять землю их кровью воспротивилась душа. Отца Николая посадили в сани и повезли. Люди стояли в дверях домишек. Кто крестил на дорогу, кто плакал, кто протяжно, что слышалось сквозь шум полозьев, пел: – Христос воскресе из мертвых Смертию смерть поправ!.. А кто, невзирая ни на что, возносил руки к небу: – Господи! Когда падёт власть Антихриста! Батюшка протирал запотевавшие стекла очков: «Вот как тебя любят… Как ты дорог… Это многого стоит… Ради такого можно идти на Голгофу». Только першило в горле: «Черемуху не посадил, – вспоминал свой зарок посадить дерево на месте убийства священника. – Всё до лета откладывал». В Борисоглебск со всех концов везли арестантов. Кого сразу отправляли на допрос, а кого – в Дом заключенных. Отца Николая тоже поместили в тюремный замок, где он узнал, что в соседней камере сидит отец Михаил Михайлов, этажом ниже – «Святой Адам», где-то там отец Николушки с отцом Михаилом Орфеевым, а с ним в камере оказался отец Владимир. Но ни слуху ни духу не было об отце Андрее, которого когда-то искал. Отцы Владимир и Николай встретились настороженно. Еще бы: отец Николай знал о другом то, о чём нельзя думать, не то, что говорить. Одно нечаянно оброненное слово, что батюшка – осведомитель «Дубовицкий», могло кончиться для обоих плачевно. Отца Николая как забыли, а отца Владимира часто выводили на допрос. Он возвращался и забивался на нары. – Что себе место не найдешь – подсел к нему отец Николай. – Отойди от меня… Отойди… – замахал руками, а потом еле слышно проговорил: – Отче, вы же знаете… – Знаю… Знаю… Поэтому и к тебе… Боль твою снять… – Да как её снимешь… Отец Владимир все же успокоился, и отец Николай узнал, что по сию пору отца Владимира таскает к себе чернявый чекист. Отец Николай понял: «Лутков». Выспрашивает про соседей по камере. А он, отец Владимир, как после разговора с благочинным решил ничего плохого на батюшек не сообщать, так и теперь нёс всякую несуразицу, а Лутков бесился. – «Не верю! – кричал. – Ты от меня скрываешь»… А ведь у самих рыло в пуху… – Почему – Они сами – воры… – Как это, воры – А на обыске… – Что на обыске – Да приехал участковый, как его, Коропаев из Русаново… «Там районное отделение милиции», – понял Троепольский. – И обобрал меня… Прикарманил серебро… Не побрезговал рублями… – А сколько – спросил отец Николай и подумал: «Откуда деньги у монаха Владимира» – Пятьдесят – бумажками… Двенадцать – серебром… – Ну, разве это деньги, – сказал, и поправился: – Но грех… – Я их на чёрный день припас… – А откуда ты узнал – Как откуда Лутков кричал: «А, Иуда! На контриках зарабатываешь!» Я: «Как это» – «А у тебя нашли двести восемь рублей». А я удивился: «Как двести восемь» Он показал протокол обыска. А там и впрямь написано: «двести восемь». А я-то помню, у меня было двести пятьдесят девять рублей. И серебром – двенадцать… – И ты сказал об этом Луткову – насторожился Николай Семенович. – Нет, а то ещё Коропаеву передаст. Тот меня вовсе сгноит… «Вот тебе и чекисты! Те же прохиндеи. Ладно бы, за революцию и до конца. А-то, свой карман набить. Да им до Бога! Они от него, как чёрт от ладана». С грустными мыслями забрался на нары отец Николай. Помолился, пытался уснуть. Но сон не приходил, а придя, понёс по огромным снежным полям, по которым бегали обнаженные люди, а за ними гонялись черти в бескозырках, в тельняшках, в гимнастерках с малиновыми петлицами, и махали наганами. 28 Отец Николай не мог понять, почему его не вызывают на допрос. Думал: «Может, против меня ничего нет. Или копают. Хотят приготовиться». А Степанов копал. На этот раз допрашивал подростка: – Ты кто будешь – Псаломщик, – ответил тот. – Сколько тебе годков – Я с тринадцатого… – Четырнадцать – один, пятнадцать – два… – загибал, а потом отгибал пальцы. – Семнадцать. И уже псаломщик. А тебя кто благословлял – Благочинный… Отец Николай… – Троепольский. Фамилия притерлась в памяти уполномоченного, и уже не ассоциировалась со спасшим его батюшкой. – Но я сейчас другой, – доказывал подросток. – Мне даже мать говорит, что я испортился. А я ей: «Был глупым. А ты меня втолкнула». – В это гнусное дело… – Да… «А теперь я узнал, что ты загубила»… – Разуверился в Боге – Разуверился! И не хочу быть религиозным. Не хочу быть служителем культа… – А хотел… – Грешен, грешен… – Ладно, пиши: «Прошу Борисоглебское ГПУ не смотреть на меня, как на служителя культа». Подросток быстро написал. – Грамотный. Нам такие нужны… – Батюшка – отец Михаил Орфеев – сызмальства учил… – Учил, да не тому. Ладно, до дома доберешься или в камеру отправить, пока мамка приедет – Доберусь! Доберусь, – как запрыгал подросток. – Не надо в камеру! – Конвойный! Заглянул солдат в шинели. – Его можно выпустить. Он у ГПУ прощение попросил, – сказал и засмеялся. Когда подросток вышел, уполномоченный пометил на листке: «Троеп. благословлял малолетку в псаломщики». Вытащил из стола свой револьвер, крутнул барабан, прицелился на согнувшуюся под снегом ветку за окном и нажал курок. Раздался щелчок. Выстрела не последовало. – Ха-ха, – жутко засмеялся. Последовал допрос Ариши. – Я в молодости вела распутную жизнь, – рассказывала черничка. – А теперь решила молиться. В саду сделала пещеру. Повесила икону и молилась. Приходили Серега с Палагой. Серёга с крестом на груди и в руке ходил по углам и выгонял «шутов»… – «Бесов», – уточнил Степанов. – Выгонял из сарая. Где раньше засыпался овес… – А отец Михаил Орфеев – Он ко мне приходил. С Серегой говорил. К себе звал… – О чем-нибудь говорил – Всегда о вере… – Значит, инструктировал… – Не знаю, инсктировал аль не инсктатировал… – Писать можешь – оторвался от бумаги. – Не-а… – Рисуй крест, – подал карандаш. – Еще. Еще. Вот три креста. Как там у вас – Бог Отец, Бог сын и как его… – Дух Святой. – Конвойный! Монашку в безбожный дом… – Понятно, Домзак, – солдат потянул старушку за руку. Степанов допрашивал мужика из Липовки: – Я был председателем церковного совета. Приходил Сережа с Палагой. Говорил, что в колхозы идут одни алкоголики и лодыри. Крестьяне слушали и в колхоз не шли… – Ты знаешь, что светит за такие речи – спросил Степанов. – А что!.. Теперь я убедился, что коллективный труд приемлем для крестьян. И я не против колхозов… – А священник Орфеев – монархист – Ой, монархист! Монархист… – А благочинный Николай Троепольский – Ой, тоже монархист! Ещё хлеще! – Ладушки… Конвойный! В Домзак… – А как Я же за колхозы. Я же вам сказал. Я же про батюшку Михаила. Я же про благочинного Николая. Отпустите меня… Допрашивал старца. – Чё у тебя под одёжей – Вериги… – А ну, сымай… – Да не сыму… – Сейчас конвой позову… – Да зови! Не ты надел, не те сымать, – привстал старик, готовый дать отпор. Степанов уставился в него: – Ну и дедуля… А потом вдруг как осёкся. – Ладно, сидай. Рассказывай… – Об чём – Чем живешь… – Ты что, ко мне собрался – Собрался… – Приходи. Ко мне идут. Кто за советом. Кто помолиться Богу. Места в келье всем хватит. Приходят больные, я им даю воду. Наговоренную. И мне приносят продукты. Когда придёшь «… под видом … продуктов…» – почему-то записал Степанов. Спросил: – А кого кормить Тебе ж не надо… – Как Меня и царя Михаила! – Какого еще царя – Что в подземелье живёт… – И как там в подземелье – А ты слазь и посмотри… – А твой царь не тронет – Тама и узнаешь. – А он любит Советскую власть – Тьфу! Он сразу сменит Советскую власть, – сказал, помотал головой, и добавил: – Нет! Что погибнет Советская власть и заступит царь Михаил, я никому не говорил… – Главное – накормить в подземелье царя Михаила, – схватился от смеха за живот Степанов. Работа завалила чекиста с головой. Он не успевал сходить на обед домой, где в деревянном пятистенке на берегу Вороны снимал комнатенку, и оказывался в ней только затемно, чтобы уйти до рассвета. 29 Отец Николай Троепольский не знал о допросах, но то, что его не вызывают, говорило о многом. Он взвешивал происходящие события. Вот при встрече в коридоре тюрьмы с Михаилом Орфеевым тот опустил голову, а у отца Николая чуть не вырвалось: «Кто тебя избил» Щеку у Орфеева раздуло, на губе чернела короста. А «Святой Адам» чуть не кинулся с кулаками: «За что вы меня сюда! Я на волю хочу!» Отец же Михаил Михайлов засмеялся, а старец остановился, сделал поклон и попросил благословения. Благословения попросила и черничка Ариша. И ничего не слышал об отце Андрее, арестованном задолго до него: стены Домзака об этом умалчивали, а охранники гыгыкали. Весть об аресте отца Николая быстро облетела села. Матушку Елену позвали в Совет и сказали: «Переселяйся в сторожку». Матушка поразилась: ей это говорили те, кого крестил батюшка, чьих родителей он отпевал. Но сопротивляться не стала, собрала вещи и переселилась. Забрала часы, на которые теперь смотрела, как на икону, ожидая освобождения мужа. А церковь за отсутствием священника забили досками. Матушка Елена пыталась узнать о судьбе мужа, связалась с женой отца Михаила Орфеева, и они ездили в Жердевку. Оттуда их направили в Борисоглебск, куда они добрались на поезде, но ничего не выведали. Хотели сдать передачи в Домзаке, но их не взяли, что поставило в тупик: где находятся мужья Собрались писать письма, но куда Хотя слухи ползли: все сидят в Домзаке. Оставалось разве что лазить по таявшим сугробам вокруг окруженного стеной здания в Борисоглебске, надеясь, что в решетчатые окошки их увидят. А Гавриил учил. Как писал в стихотворении: «Я тем утешаюсь, что чист перед Светом, – Мне школа мила и ребячьи заботы… Эх, взять бы в охапку деревню со снегом, Расцеловать бы!.. И снова работать». На этот раз ученики, которых ласково называл «мои неучи», складывали: 12 13. Паренёк у доски считал по пальцам, но их не хватало. С первой парты ему подсказывали: – Двадцать один… С заднего ряда великовозрастные школяры кричали: – Двадцать шесть… А молодой учитель не соглашался: – Неверно. А ну, считайте-ка ещё. Дверь потянули, и учитель увидел бледную девушку в платке и пальтишке. Засыпанные снегом по самый верх валенки говорили о том, что она приехала издалека. – Валя, – узнал сестру. Подскочил к двери: – Что с тобой Она склонила голову ему на грудь и заплакала: – Папу забрали… Гавриил не знал, что сказать, что сделать, стоял, гладил по голове сестру, а на глаза наворачивались слезы. Шум в классе прекратился. Все смолкли. Но никто не мог понять, почему учитель обнял девушку, а та рыдает у него на груди. Так продолжалось с минуту. А потом класс стал расходиться. По одному, по двое, боясь заглянуть в лицо учителю, говорили: «Гавриил Николаевич, я пошел», «… я пошла…», школьники покидали класс. Гавриил вышел на улицу. Его рубашку раздувал ветер. На щеках замерзли дорожки от капель. Валя пришла в себя: – Оденься… Заболеешь… Кто-то накинул на плечи Гавриилу пальто. Он стоял. Что-то сокрушительное неслось у него в сознании. Какой-то смерч. Снося всё на своём пути. А в ушах звучало: «Вот, Гаврюша! Как не сторонились мы беды, она нагрянула». Гавриил готов был на отчаянный шаг. В голове зрели планы нападения или подкопа, но он не знал даже, где находится отец, что с ним. Если находится в борисоглебском Домзаке, то оттуда, как говорили сведущие люди, еще не удалось ни одного побега. Зоя нервничала, Федя успокаивал: – Там тоже люди… Разберутся… Дети сплотились вокруг Елены Гавриловны, в полной мере осознав, как все они связаны между собой и с отцом. Такое понимание приходит раз в жизни, и еще неизвестно, кто более счастлив: кто вкусил горе или кто прожил без него. 25 января в камеру заглянул охранник: – Троепольский! На выход… Отец Николай встал, перекрестился и вышел в коридор. Он раньше не сидел в тюрьме и не мог ни с чем сравнить борисоглебский Домзак, но идя по дощатому полу, невольно думал о сотнях, а, может, и тысячах людей, чьи ноги ступали по скрипучему настилу. «Сколько здесь придётся ходить» – спросил себя отец Николай, оглядывая обшарпанные стены. На этот раз идти пришлось недалеко. Его ждали в камере свиданий на том же этаже. Зайдя в широкую комнату, обратил внимание на стол. Он показался маленьким. За столом сидел моложавый чекист в форме и что-то писал. Он прошёл вперед и остановился, пытаясь понять, кто перед ним сидит: «железный» человек без сердца или с горячим сердцем, о каких любили говорить большевики. Но по тому, как тот поднял скуластое лицо, подумал: «Что-то в нём мало живого». – Уполномоченный Степанов, – проговорил чекист. Распрямился: «Разве этот меня спас Да нет. Этот в очках. Тоненькие губы. Седой и длинноволосый». – Здравствуйте, Степанов, – ответил священник. – Садитесь, – показал на скамью и без былой ретивости произнес: – Я веду одно гнусное дело… – Почему гнусное – священник присел, вдавил очки в переносицу. – Да как вам сказать… Раньше бы за это ничего не светило. А теперь… – А почему теперь – пристально посмотрел на Степанова. – Потому что начинается новая битва! – вдруг выпрямился и искривился. Потрогал занывшую ногу. – Рана – спросил священник. – Да, ноет… Ладно, давайте по порядку: Фамилия – Троепольский… Это в миру... – Понятно, что в миру… А откуда такая фамилия Отец Николай удивился любознательности чекиста и, шутя, сказал: – А помните, Троекуров у «Пушкина». Три избы, три дыма… – Какой ещё Троекуров – глаза Степанова округлились. – Ну, помещик, герой повести «Дубровский»… – Не надо помещиков! Их всех постреляли! А кого не добили, добьём! Отец Николай подумал: «Ну, темень же беспросветная». – Вот три поля – я понимаю, – сказал Степанов. – Где у тебя три поля Перешел на «ты». – У меня нет полей…. У меня десятины нету… – Раскулачили, значит… А звать-то как – Николай Семенович… – Когда родился Николай Семеныч – В одна тысяча восемьсот семьдесят восьмом году, седьмого июля… Проговорил и подумал: сколько лет прошло. Чуть не забылся, на мгновение представив пору беззаботного детства, прилежного ученичества, будней священника. – Спрашиваю: где – В Сасово… – спокойно ответил отец Николай. – Где это Я там не был… «Ты ещё много, где не был», – поймал себя на мысли и сказал: – За Тамбовом… – Понятно… Лет тебе, – чекист загибал пальцы, запрокидывал голову, стараясь посчитать. – Пятьдесят. Нет. Пятьдесят три. – Ещё нет пятидесяти трех, – поправил отец Николай. – Ну с этим разобрались. А из какого ты сословия – Отец был дьяконом, мать – дочерью дьякона… Перед ним невольно проплыли милые лица родителей. – Из духовных. Это плохо, – заключил чекист. – Отца и мать не выбирают… – Лучше из бедняков… Женат Вдов – Женат. Сказал и вздохнул. – Чего так тяжко – Да так… – Жена – поднимал голову, спрашивал и потом записывал. – Елена Гавриловна Троепольская… – признес проникновенно. – А девичья фамилия – Шелудковская… – «Желуд…» – записал. – Да нет, исправьте. Ш-е-л-у-д-к-о… – А что, хитрая такая – И ничего не хитрая… Она из семьи выкреста… – Еврея.. – Да, принял православие… – Энто мы знаем… «Лучше бы ты другое знал…» Невольно разглядывал обшарпанные стены комнаты, тусклую и низко свисавшую с потолка лампу, ущербную обстановку со столом и парой прикрученных к полу табуретов. Казалось, все это подчеркивало, что оказавшийся здесь – никто, ничтожество. – Что у тебя все духовные, плохо, – гундосил чекист, царапая пером по бумаге. – Очень плохо. Дети есть аль нема Отца Николая как укололо. Он не хотел называть детей. Специально отдалил, чтобы не дай бог, не зацепило. И вот спрашивали. – Дети, отче! Да я ж все знаю. У Луткова на каждого досье… – У Луткова – снова резануло по живому упоминание столько раз слышанной фамилии. – Молчать будешь, жинку потяну… – Сын Гавриил, – через усилие ответил священник. – Лет сыну Гаврилу сколько –– Двадцать пять… – Чем занимается сын Гаврил – А зачем это вам – не выдержал отец Николай. – Меня арестовали и про меня спрашивайте… – Слушай, ты, не шебуршись! – Степанов ударил по столу кулаком и по тому, как четко очертилось лицо священника, в голове чекиста мелькнуло: «Я его где-то видел…» – Если это нужно… Учитель… – Где учитель – В Махровке… Отцу Николаю вдруг подумалось: «А почему спрашивают фамилию, имя, когда родился, чем занимается, а не спрашивают куда более важное: любит ли он сына Сын любит ли отца» Но его мысль потонула в других вопросах Степанова: – Еще дети есть – Есть… Валентина… Восемнадцать лет… В учителях… – А ещё Отец Николай никак не хотел называть третьего ребенка, но видел, что Степанов уже выводит в протоколе «З..» и сказал: – Зоя… – Она что Как отец Николай не уклонялся от ответа, Степанов вскоре записал: – «Погрешаева… Замужем за военнослужащим РКА…» Дописал и подчеркнул: «Живет в Борисоглебске…» Сердце в груди отца Николая сжалось: «Что, если им теперь перепадёт». Он даже не почувствовал постоянной ноющей боли под лопаткой, которая то усиливалась, то ослабевала. 30 – Ну, давай про себя, – продолжал Степанов. – Где учился, что делаешь «Наконец-то…» – Окончил Тамбовскую семинарию. – А потом – Преподавал в духовном училище. – А потом Хотел бросить надоевшему чекисту: «Суп с котом», но произнес: – Священник религиозного культа… – Где – В Новоспасовке… – По-новому спасаться учил. «Зачем ехидничать» – словно спросил взглядом, но это чекиста не проняло. – С каких пор – спросил Степанов. – С октября тысяча девятьсот третьего… – проговорил длинно, прочувствованно. – А как в Александровке оказался – заглянул в бумаги. – Там священника порешили. И я вместо него служил… – Как, порешили – Прошлым летом. И там я с июня … – Судим – Да, – качнул головой. – Украл коня Аль что ещё – За невыполнение колхозного заказа, – проговорил, отделяя слова. – Когда невыполнил заказ Троепольский смотрел на поднимавшего и опускавшего перед ним голову чекиста и думал: «Что он все вокруг да около и никак о главном», и отвечал: – Тоже в прошлом году… – Сколько дали – Штраф. Тысяча рублей… – Дом есть – Саманка… «Была саманка. Жену, небось, уже выгнали», – подумал Степанов и спросил:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   37